За окном летели перелески, плыли облака. Качалась занавеска, позвякивала ложечка в стакане. Белый Охотник молчал, сцепив пальцы на коленях, а я плакал, молил его, теребил льняную штанину:
— Остановись! Отпусти! Пожалей меня! Мне страшно — какие-то собаки, какой-то дедушка… Зачем ты служишь этим чудовищам?.. Этим преступным программистам? Ведь ты такой сильный! А сильный должен быть добрым!
— Рудольф, послушай меня: ты сам программист. Ты просто заболел и слегка бредишь. Подбреживаешь, я бы сказал.
— Я не Рудольф! — взвизгнул я. — Что за мерзость!
— Рудольф. Ты хороший честный программист, ты просто прихворнул и слегка температуришь. Смотри: у тебя даже главы по шестнадцатеричной системе идут. Смотри: каждая шестнадцатая — как ты у нас в больнице, а каждая десятая — как ты убегаешь. Стал бы я тебе лгать! Ведь я — твой врач. Я тебя вылечу, обещаю.
— Какой же ты врач! Врачи ходят в халатах, а ты — в костюме!
— В костюме мне сподручнее. Да и тебе не так перед людьми стыдно. Слыханное ли дело — из лечебницы сбежать! Из санатория!
— Ложь! Ложь! Я не хочу назад! Выпусти меня из поезда! Я спрыгну, скроюсь, и никто никогда не услышит обо мне! Я покачусь по насыпи!
— Какой ещё поезд? — он морщился и почёсывал пах. — Мы в палате, в лазарете, стоим основательно, никуда не едем.
— Смилуйся! Пощади! Есть же в тебе хоть капля? Всё разрушается! Всё на грани смерти! Ещё немного, и я потеряю всех до единого, даже матушку! — рыдал я.
— Зато мы отыщем твою настоящую мать, — и он с безжалостной усмешкой протянул мне фотокарточку: кривые чёрные стулья, пожилая пара с болезненно худыми лицами, с глазами в резкой ретуши.
— Нет! Нет!
Но проводники уже вносили подносы: жирный борщ с ватрушками, кувшинчик сметаны, упругие пельмени, баранья нога в коричневых грибах. Все не вмещались, толпились в коридоре. Ну-ка, открывай роток! Ням-ням! Как вкусно будет нашему Рудольфику! Скажи доктору АА! Не хочешь? Погоди же, упрямец! И он выхватил из саквояжа стальную линейку, и вдавил мне её меж зубов.