Постепенно чернота оживала. Проявлялись образы, предметы, и все — волшебно насыщенных цветов, с твёрдыми округлыми гранями, будто бы сделанные из леденцов. Дотронуться было невозможно, и я смотрел. Мои товарищи, оказавшиеся намного более жизнеспособными, чем я, уже вовсю занимались: девочка Леночка, бывшая слепая, танцевала перед зеркалом в огромных лиловых наушниках, а вокруг неё в такт неслышной музыке вспыхивали россыпи нежных огней; автолюбитель Григорий, скорчившись над джойстиком, носился по серпантинам на новеньких ниссанах, переворачивался, летел, взрывался букетом горящих осколков и мчал дальше; шахтёрский сирота Кутенька с блаженной улыбкой плыл в белом облаке над золотыми полями, над зелёными полянами, над новостройками, с жаворонками.
— Как хорошо, Ролли, пра-авда? Как славно! — пел Кутенька.
Я не отвечал.
— Не ленись, сделай что-нибудь, сделай себе па-альчики.
— Мне здесь не нравится.
— Ну что ты сразу! — Леночка сдвигала наушник. — Это только начало! Дальше будет всё интересней! Ну что ты дичишься?
— Не хочу. Уйду.
— Тебя не отпустят!
— Убегу.
— И как же ты убежишь?
— Убегу.
— К мамочке захотел? А про Белого Охотника слыхал? — поворачивался Григорий. — От него не скроешься, он за километры беглых чует! И видит сквозь стены, сквозь атомную решётку! Ловит таких, как ты, колет из шприца ядом и душит.
— Бред.
— Сам ты бред! Лежишь тут и не знаешь ничего. А нам уже много чего рассказывали.
— Они не могут держать здесь человека против воли.
— Человека может и не могут. Только кто здесь человек?
Я молчал.
— И знаешь что?
Он наклонился ко мне. «Кого беглого изловит — надругается и использует. Страх какой ярый, всё ему мало». Он отвернулся и самодовольно вращал головой, разминая шейные позвонки. На упитанном загривке переливались складки кожи. Гад! И тут я вдруг понял то внутреннее движение, которым растят реальность и делают себе пальчики. Я уже чувствовал, как они взбухают и вытягиваются — крепкие, костяные, с ороговевшими кончиками.