Иван. Жизнь, любовь и поводок глазами собаки

Рыбаки

Настало время рассказать вам о Пэте. Это отец Тима, а заодно и мой хороший друг, с которым у меня сложилось полное взаимопонимание. Пэт был грузным лысеющим мужчиной с крупным носом, который он ломал бессчетное количество раз в юные годы, когда ходил в католическую школу и играл в американский футбол в одном кожаном шлеме без всяких защитных масок. Всегда энергичный и веселый, он был бесконечно предан своей жене Бернис, которая происходила из литовской аристократической семьи и тайком кормила меня под столом во время еды.

Впрочем, они оба щедро меня подкармливали, только Пэт еще, бывало, прикрикивал: «Иван, а ну вон из кухни!» — сразу после того, как тайком дал мне вкусный кусочек. Меня это слегка сбивало с толку, но в целом я не жаловался. Пэт и Бернис довольно часто приходили к нам в гости. Для Бернис любимой темой разговора была религия, и она все время старалась втянуть окружающих в дискуссию о нравственности, которая зачастую перерастала в горячий спор. (Насколько я могу судить, литовцы, как и русские, принимают подобные вопросы близко к сердцу.)

Пэт предпочитал держать свое мнение по поводу религии при себе, но зато насчет всего остального он был большой охотник поговорить. Ему нравилось петь и рассказывать всякие истории и, по большому счету, было все равно, принимают ли окружающие его байки за чистую монету. Главное, чтобы собеседник был хороший, а Пэт, как и я, по его словам, никогда не встречал плохих людей. Он любил хорошее темное пиво и время от времени позволял себе глоток-другой ирландского виски. Меня восхищало его добродушное отношение к жизни еще и потому, что его практически ни на минуту не оставляла боль. Многие люди этого не замечали или же просто привыкли к этому факту за долгое время, но я не мог не обращать на это внимания. Я чувствовал тяжесть его шагов и видел, как трудно ему порой даже встать со стула.

Я узнал, что это следствие ревматоидного артрита, который он заработал, будучи еще относительно молодым человеком. Очевидно, сказалась работа в плавильном цеху и упорные тренировки в составе футбольной команды, где он был главным нападающим. Это напомнило мне рассказы о моих предках, которых раньше заставляли тянуть сани по бездорожью. Однако Пэт никогда не жаловался, и каждый раз, когда Тим предлагал ему свою помощь, лишь отмахивался и говорил, что он в полном порядке.

Больше всего Пэт любил говорить о рыбалке и спорте. Лично я не фанат спорта, хотя по какой-то странной причине мне нравится баскетбол. По крайней мере, меня забавляет то, как Тим орет перед телевизионным экраном, болея за свою любимую команду, прорвавшуюся в финал. А вот рыбалку я обожаю! Пэт всегда рассказывал необыкновенные истории о рыбной ловле, и вот однажды он поведал Тиму, что чуть было не поймал на удочку гигантскую форель, когда мы вместе ходили на рыбалку. Услышав его версию того, чему я сам был свидетелем, я едва не задохнулся от возмущения!

В тот день мы пошли на наше обычное место на берегу местной речушки. Мы облюбовали этот пологий песчаный берег, по которому было легко ступать, поскольку Пэт чувствовал себя неуверенно на неровной земле. Тим обычно уходил немного подальше, надеясь поймать свою «большую рыбу». Однако вернемся к нашей истории.

От возмущения я едва не задохнулся после того, как Пэт имел наглость заявить, будто именно из-за меня та гигантская форель сорвалась у него с крючка! Он во всех красках описал Тиму, как целых десять минут боролся с этим монстром и даже звал сына на помощь. По его словам, могучая рыбина изо всех сил билась из стороны в сторону, вздымая целые фонтаны брызг, но когда ему наконец-таки удалось вытащить ее из воды, я внезапно подпрыгнул и на лету перекусил леску. Рыба, естественно, шлепнулась обратно в реку и уплыла восвояси! Да, вы не ослышались. Пэт во всем обвинил меня! Я ушам своим не поверил!

Я действительно заходил в реку, но отнюдь не за той рыбой, которая попалась на крючок Пэту. Просто я иногда люблю опускать голову в воду, пытаясь поймать мелкую рыбешку, плавающую на мелководье. На самом деле произошло вот что: леска Пэта зацепилась за подводное бревно, а сам он стоял на берегу и выкрикивал слова, которых я даже не смею повторить. Все закончилось тем, что он со злости рванул леску, а потом посмотрел на меня и улыбнулся своей хитрой ирландской улыбкой, понимая, что я — единственный свидетель его позора.

К тому времени как к нам присоединился Тим, бревно превратилось в громадную рыбину чуть ли не метровой длины. Причем Пэт так эмоционально описывал это происшествие, что я сам едва ему не поверил. В тот день я узнал, как рождаются мифы и легенды!

По какой-то странной причине Пэту нравилось рассказывать людям эту историю, и мне волей-неволей приходилось слушать ее снова и снова. Я также заметил, что все эти необыкновенные происшествия случались с ним в тот момент, когда Тима не оказывалось рядом, а единственным свидетелем был я. Мне хотелось сказать Пэту, что Толстому было бы за него стыдно! Однако Лев Николаевич, скорее всего, простил бы ему эти преувеличения. Как-никак Толстой и сам был мастер рассказывать разные истории.