Избранная лирика

Июльский день, в зените солнце встало;

Ландшафты юга были чуть видны

Сквозь дымку; а на севере холмы

Вставали в чистом воздухе, являя

Нам склоны, испещрённые тенями

Готовых к битве тёмных облаков[143].

Лежали тени вплоть до горизонта

В упрямой неподвижности своей,

С заплатками из солнечного света.

Как славно на прохладном мягком мхе

Беспечно растянуться у корней

Гиганта-дуба, что столетней кроной

Рождает сумрак[144], где в тени росистой

Поёт крапивник, и мечтаний полон,

Ты, в забытьи от этих мирных трелей,

Косой бросаешь взгляд, и всё вокруг

Покажется сквозь ветви отдалённей

И мягче.

У меня иная участь.

Я пересёк широкий голый выгон,

Скользя на нём усталыми ногами;

Когда же на коричневой земле

Я растянулся, то не смог от зноя

Ни отдыха найти, ни отогнать

Рукою слабой тучу насекомых,

Жужжащих у лица; им вслед утёсник

Потрескивал, бросая семена.

Поднявшись, я пошёл вперёд, к деревьям,

Что одиноко высились вдали;

И подойдя, в тени кустистых вязов,

Растущих из одних корней, нашёл там

Руины дома — голых стен четвёрка

Смотрела друг на друга. Оглянувшись,

У двери я увидел старика;

Один, он растянулся на скамейке.

С железным наконечником стоял

В сторонке посох. С радостью признал

Я в нём того, кто горд был скромной жизнью,

Почтенный Армитедж, мой добрый друг,

Столь милый мне, как солнечный закат.

Пред тем два дня

Попутчиками были мы, я знал,

Что рядом он живёт, и вот с восторгом

Теперь его узрел в тени прохладной.

Его сума с товаром деревенским

Подушкой послужила. Он лежал

Задумчиво, с закрытыми глазами,

А тени от колышущихся вязов

Ему лицо пятнали. Угнетён

Жарой и жаждой, я со всей душой

Приветствовал его, узрев, довольный,

Промокший край на шляпе старика,

Как будто б ей он черпал из ручья.

Он встал, и предложил подняться мне

На стену, где подсолнечник цветистый

Выглядывал на тропку.

То был сад,

Запущенный теперь, где сорняки

Истоптаны ногами проходящих,

Где дал крыжовник тощие ростки,

И скудными безлистыми стеблями

Смородина тянулась через верх

Разрушенной стены. В том мрачном месте

Я под шатром из толстых веток ивы

В прохладном уголке нашёл родник,

Наполовину скрытый сорняками.

Но, жажду утолив, я в тень скамьи

Вернулся, и пока стоял без шляпы,

Чтобы поймать прохладу ветерка,

Старик сказал: «Я вижу вкруг себя

То, что не видно Вам. Ведь умираем

Не мы одни, но те, кого любили

Мы в нашем скромном уголке земли,

Уходят с нами, иль другими станут,

И даже благо будет позабыто.

В балладах и элегиях поэты

Оплакивая прошлое, взывают

К холмам, потокам, рощам, чтоб скорбели,

К бесстрастным скалам — но не праздно, нет:

В их просьбах голос слышится другой,

Покорный силе творческих порывов

Людских страстей.

Сочувствие друг другу

У сходных душ в покое безмятежном

Задумчивым умом овладевает

И мыслями. За водами следил я

Того ключа, и кажется, что мы

Скорбь ощутили общую. Для них

Порвались узы братства; было время,

Когда руки касанье ежедневно

Покой их нарушало, и они

Служили людям. А теперь к воде

Свисает паутина, и на влажных

И слизистых камнях лежит не нужный

Осколок деревянного ковша[145];

Как мне он тронул сердце!

День настанет,

Когда я не смогу придти, её же,

Встречавшую меня средь этих стен

С дочерней лаской, как своё дитя

Любил я. Сэр! Добро ведь гибнет первым,

И чьи сердца, как пыль от зноя, сухи,

Сгорят как свечи. Множество прохожих

Благословляли Маргарет, когда

Она им подносила с нежным взглядом

Прохладу родника, и каждый принят

Был с радостью, и всем тогда казалось —

Они любимы ей. Она мертва.

Червь на её щеках[146], её лачуга,

Лишённая наряда нежных роз

И сладкого шиповника, ветрами

Пронизана, а на стене — земля

С пыреем и травой. Она мертва.

Крапива чахнет, греются гадюки

Там, где сидели мы, когда младенца

Она кормила. Жеребёнок дикий,

Бродячая телица и осёл

Прибежище найдут у дымохода,

Где раньше билось пламя очага,

Через окно дорогу освещая

Весёлым светом. Вы, простите, сэр,

Но хижину я часто представляю

Совсем живой, пока мой здравый ум

Слабеет, уступив безумью скорби.

У ней был муж, прилежный, работящий,

Не пьющий, верный. Летом поднимался

И на станке своём работал ткацком

Он прежде, чем росистую траву

Косилкой подрезали, а весной —

Лишь звёзды гасли. Те, кто проходил

Здесь вечером, за изгородью сада

Его лопаты слышали удары:

Он после всех трудов дневных работал,

Пока цветы и листья не терялись

Во тьме ограды. Так и шли их дни,

В согласье, в мире, двое малышей

Надеждой были их, как Бог на Небе.

Не помните ли, десять лет назад,

Два года на полях болезнь сгубила

Пол урожая. Небеса в довольстве

Несли ещё беду — чуму войны[147];

Счастливая земля сразила сердце —

То было время горестей и мук.

Бродя среди домов с моим товаром, —

Одеждой зимней — я увидел все

Невзгоды этих лет. Как в сновиденье

Богатые смешались с бедняками,

А бедные погибли, и теперь

Другие здесь. А Маргарет в то время,

Не зная расслабления, привыкнув

Лишь жертвовать собой, в теченье года

Злосчастного бороться продолжала,

Не унывая. Но вторая осень

Свалила в лихорадке мужа. Он

Болел так долго, что, вернувши силы,

Нашёл запасы малыми — их всех

Не хватит, коль наступит час невзгод:

Все съедено. То было время бедствий,

И множество ремесленников были

Своих трудов вседневных лишены,

С семьёй хлеб милосердья получая

В приходе, — а могли ведь быть счастливей,

Чем птахи, что всегда клюют зерно

Вдоль изгороди, или же чем коршун,

Устроивший гнездо на скалах гор.

Беда пришла и к Роберту, кто жил

В том бедном доме. Он стоял в дверях,

Насвистывая множество мелодий

Безрадостных, иль вырезал ножом

Уродцев на верхушках кругляков,

Иль в праздности искал в углах укромных

То хижины, то сада, чтобы сделать,

Для пользы, красоты, иль балагурил

С прохожими, и новости от них

Тревожно узнавал, где есть работа,

Весною, летом, осенью, зимой.

Но всё впустую; скоро добрый нрав

Его стал тяжким, даже неприятным,

От нищеты он раздражённым стал,

Сердитым. День за днём он падал духом[148],

Не зная, то ли дом оставить свой,

Подавшись в город, то ли здесь блуждать

Среди пустых, невспаханных полей.

Подчас он говорил с детьми небрежно,

На них сердился; а в другие дни

Игрой их развлекал в веселье диком;

О, что за жалость видеть эти взгляды

Детей невинных. «Каждая улыбка

Мне раздирала сердце», — говорила

Мне Маргарет тогда. Старик замолк.

Затем на вязы грустно посмотрев,

Продолжил: «Вот на небе самый полдень.

В сей час отдохновенья и покоя,

Когда все спят, иль радостно, как мухи,

Веселым звуком воздух наполняют,

К чему слеза в глазах у старика?

Зачем должны мы с мыслью непослушной

И слабостью, что свойственна всем людям,

От мудрости природной отходить,

Питаясь беспокойством, чтоб нарушить

Своей тревогой тишину Природы?

Он говорил торжественно отчасти,

Когда же замолчал, его лицо

Чуть оживилось, взгляд был столь спокойный,

Что на мгновенье потерялись в нём

Воспоминанья, и простой рассказ

Из памяти исчез, как звук забытый.

Затем недолго о вещах обычных

Вели беседу мы, и показалась

Она мне скучной. В этом недовольстве

Я думал о бедняжке, как о близкой

Мне женщине. Старик же повторял

Её простой рассказ с такою силой,

С таким живым лицом, с горящим взором,

Что всё это, казалось, наяву

Происходило, — я чуть-чуть забылся,

И сильный холод ощутил в крови.

Поднявшись, я тенистую прохладу

Покинул, и на солнце постоял,

Чтобы испить тепло его лучей.

Но быстро на спокойные руины

Взглянувши, я вернулся, старика

Прося рассказ продолжить.

Он ответил:

То слабостям потворство, мой рассказ

Упрёком стал бы, были б мы мужами,

Кому нужны для болтовни пустой

Страданья мёртвых, чтобы ощутить

Усладу преходящую, её

Забыв тотчас, коль в ней немного пользы.

Но мы-то знаем, что в печальных мыслях

Найдём всегда мы склонность к верной дружбе,

К достоинству; иначе бы я был

Лишь праздным фантазёром. Это повесть

О бедах, что не запечатлены,

О муках молчаливых, что едва

Приняли некий вид, но к сильным чувствам

Подходят плохо — мало очевидны

Тем, кто не мыслит. Но желанье Ваше

Исполню.

Я ведь мог уехать с ними,

Кому сей дом до злополучных лет

Приютом был блаженным, то был шанс

Отправиться в далёкую страну[149];

Я рад был к тем воротам подойти

По зелени тропинки, вновь смотря

На эти вязы. Отдыхал недолго —

Приветствуя с восторгами мой путь

По той земле. Потом в их дверь стучал;

Когда ж входил с приветствием обычным,

То Маргарет смотрела на меня

Недолго, и безмолвно отвернувшись,

На стул садилась, и рыдала горько.

И я не знал, что делать, как мне с ней

Поговорить. Бедняжка! Наконец

Она вставала, — а затем, о сэр,

Я не могу сказать, как назвала

Она меня, со страстью, с тяжким горем,

Беспомощно, и взгляд её цеплялся,

Казалось, за меня. Она спросила

О муже, не встречал ли я его.

Мне сердце сжали страх и удивленье,

Язык немел, тогда она сказала,

Что он исчез два месяца назад.

Ушёл из дома — лишь два дня ужасных

Прошли, на третий день она с рассветом,

В укрытии нашла кошель со златом[150],

«Как я дрожала, увидав его», —

Мне Маргарет сказала, — «это муж

Его оставил. В тот же самый день

Пришёл один из странников, сказав,

Что муж солдатом стал, и что с отрядом

К земле далёкой двигается он.

Бедняга, ну какое бессердечье

Со мной не попрощаться, он боялся,

Что я с детьми последую за ним,

И погружусь в нужду солдатской жизни».

Рассказывала Маргарет, рыдая,

Когда ж она закончила, не смог

Её утешить я, и был бы рад

Найти слова надежды — подбодрить

Обоих нас. Мы долго так молчали,

Пока светлей не стали наши мысли,

И взгляд её не вспыхнул, словно он

Сверкал сквозь слёзы радости. Затем

Мы разошлись. Весной то было ранней;

Её в саду оставил я, и помню

Как на меня она через забор

Смотрела, лишь по тропке я пошёл,

И как послала мне благословенье

Столь весело, и в голосе её

Услышал я уверенность и счастье.

Бродил я средь холмов и средь долин,

С тяжёлой ношей, в холод и в жару,

В густых лесах и в пустошах обширных,

В тени, на солнце, под дождём и в сушь,

Счастливый и унылый от всего.

В пути меня ветра сопровождали,

«Спешащие ручьи», деревьев шёпот,

И музыка шагов моих печальных,

И мысли быстротечные, что вмиг

Исчезли. Я прошёл опять сей путь

К закату лета, на полях пшеница

Уже желтела, скошенные травы

Вновь проросли, покрыв луга зелёным

Ковром нежнейшим. Но открыв ту дверь,

Я не увидел Маргарет. В тени,

Где мы сидим, я ждал её прихода.

Смотрелся дом её совсем как прежде,

Был радостным, однако появилась

Небрежность в нём — подумал я тогда:

Там жимолость теснилась у двери,

Со стен свисая тяжкою гирляндой,

Очиток жалкий кольца завивал

На край окна, и рос он как сорняк

Напротив низких стёкол. Повернувшись,

Я в сад её прошёл. Он изменился.

Пустой вьюнок бубенчики свои

Везде раскинул, и большой гирляндой

Раскрывшиеся розы со стены

Тянул к земле. Пучками проросли

Армерии, ромашки, маргаритки,

Тимьян, что растянулись на тропинки,

Украсив их.

Я час провёл впустую.

Затем назад тревожно повернул,

И рядом с дверью встретил незнакомца:

Предположив, кого я здесь ищу,

Сказал он, что она придёт нескоро.

На западе горел закат, и я

Ждал с нетерпеньем скорбным. Изнутри

Я слышал скорбный глас её младенца.

Прекрасно, но пустынно было здесь,

Я долго безутешным оставался;

Смотрел вокруг на угловые камни,

Что ране не заметил я, у двери

На них краснели выцветшие пятна

С клочками шерсти, словно приходили

С общинных пастбищ овцы, и себе

Искали пищу даже на пороге.

Домашние часы пробили восемь:

Тут повернувшись, я её увидел.

Худое, измождённое лицо.

Дверь отперев, она произнесла:

Мне жаль, что Вы так долго ожидали,

Поистине, хожу я нынче долго,

А иногда — к позору моему —

Молюсь, чтобы обратно мне вернуться».

Пока она на ужин накрывала,

Сказала мне, что старшего ребёнка

Она лишилась: мальчиком-прислугой

Он стал в приходе, — «чувствую, у Вас

Есть повод так смотреть. Да, я сегодня

Уж очень далеко ушла от дома,

Я много дней вот так брожу, пытаясь

Найти лишь то, что не могу найти.

Вот так впустую трачу я часы,

Зло принося себе, и своему

Младенцу беззащитному — в рыданьях

Я засыпаю, просыпаясь, плачу.

Как будто тело у меня другое,

Не как у всех, и мне не умереть.

Теперь же на душе легко, и я

Полна надежды, — так она сказала, —

Что Небеса терпенье мне дадут

Перенести несчастья».

Были б в горе

И Вы, её увидев. Сэр, я знаю,

Рассказ сей в душу мне запал. Боюсь,

Он скучен, только сердцем я цепляюсь

К бедняжке. Ведь она как будто рядом,

Я чувствую и нрав её, и взгляд,

Присутствие её, и ощущаю

Всё совершенство Маргарет, как часто

Меня экстаз мгновенный наполняет,

Что думаю я только об одном,

Ложиться спать от горя, или снова

Нести свой груз, ведь каждый человек

Для жизни человеческой рождён,

И должен пробудиться, наблюдая

Её страданья. Сэр, Вы б огорчились,

Увидев, как у ней повисли веки,

И как она глаза не поднимала,

Смотря всё время мимо. Низкий голос.

В её движеньях, хлопотах по дому,

Спокойная небрежность появилась, —

Так разум называет праздный вид.

И всё-таки она опять вздыхала,

Хоть не дрожала грудь её, и сердце

Не билось сильно. Молча у огня

Сидели мы, но я услышал вдохи —

Откуда же они тогда явились.

Я посох взял, поцеловал младенца,

Опять увидел слёзы, и ушёл,

Ей пожелав надежду с утешеньем:

О, как она меня благодарила,

Но вряд ли за надежду.

Вновь пришёл я

К ней по тропинке этой, прежде чем

На солнечном пригорке первоцвет

Весны начало записал в анналы.

Была печальна Маргарет — от мужа

Известий никаких. Она не знала,

Он жив, иль мёртв. Она казалась мне

Такой же, только хижина её

Неряшливо смотрелась: пол был мокрый,

Но и не мытый, а её очаг

Был без удобства…

И окна были в копоти, а книги,

Что ранее стояли против них

В достаточном количестве, теперь,

Разбросанные, здесь и там лежали

С раскрытыми страницами, упав

С привычных полок. А её дитя

От матери взяло привычку к горю,

Вздыхая средь игрушек. Снова я

Садовую калитку рассмотрел —

Всё та же бедность, то же запустенье.

Я видел, как тверда в саду земля

С травой иссохшей, с морем сорняков:

И чёрная невспаханная почва

Без зимних трав. Растенья и цветы,

Казалось, все изгрызены, и в землю

Затоптаны ногами. Та солома,

Что обвивала ране нежный ствол

У яблони младой, лежит у корня;

Кору лениво овцы обглодали.

И Маргарет с младенцем на руках,

Увидев, как на дерево смотрю я,

Сказала: «Я боюсь, оно засохнет,

До возвращенья Роберта». Мы к дому

Вернулись вместе; может, есть надежда,

Она всё вопрошала. Для него,

Для маленького мальчика, а ей

И жить уже не хочется от горя.

Но всё же я увидел ткацкий стан

На том же месте, и на том гвозде

Висел камзол воскресный, тот же посох

Стоял за дверью скромно. Но когда

Я к ней пришёл в осеннее ненастье —

Услышал, что малыш её скончался,

Она теперь одна. Я помню, как

Мы шли по грязной тропке, может милю,

Когда деревья голые сочились

Туманной влагой; и любое сердце

Хотело бы услышать, как она

Меня просила, чтобы с малышом

Я говорил, где б ни был. Мы расстались

Тогда навечно; так как много зим

И вёсен я бродил, пока сюда

Я не вернулся.

Пять тяжёлых лет

Она жила в своём вдовстве тревожном —

Жена, вдова. Всё это ей терзало

Больную душу. Слышал я, мой друг,

Что здесь, в беседке сломанной, она

Могла сидеть, в субботу отдыхая, —

Там где поганка выросла лениво, —

Когда ж собака мимо пробегала,

Она вставала тенью. На скамье

Она сидела долго, и всегда

Глядела вдаль, и погружалась в грёзы,

Что заставляли сердце часто биться.

А ныне дёрн растёт на той дорожке,

Где летом каждый день она ходила

Туда, сюда, и опоясав лён

Вкруг талии, нить длинную пряла[151],

Идя обратно. Но когда мужчина

Там проходил, в мундир одетый красный[152],

Иль нищий искалеченный моряк,

То сын её, крутящий колесо,

Работу прекращал, она же снова

Дрожащим голосом вопросы задавала,

О мужниной судьбе; когда ж они

Утешить не могли её, на сердце

Ей становилось грустно. У ворот,

Что преграждали путникам дорогу,

Она могла стоять, и если б к ней

Явился всадник, то, подняв задвижку,

Она бы, в нём сочувствие найдя,

Могла бы свой вопрос задать печальный

В который раз.

А хижина её

Всё время разрушалась — нет того,

Кто при морозце первом затыкал

Все щели, покрывая крышу свежей

Соломой. Так она жила всю зиму

Беспечно до тех пор, пока весь дом,

Забот лишённый, от дождя и снега

Не отсырел; и по ночам от влаги

Она хладела вся, а в бурный день

Её лохмотья ветер раздувал

У очага зажжённого. И всё же

Она любила свой несчастный дом,

И не ушла бы ради всех миров:

Ведь только эта длинная дорога,

И грубая скамья дают надежду,

Что мучит сердце ей. И здесь, мой друг,

Она болела, здесь и умерла.

Последний обитатель сих развалин,

Старик, замолк. Он видел, как поднялся

Я с той скамьи, от слабости шатаясь,

И не имея сил благодарить

Его за повесть, полную печали.

Я наклонился над калиткой сада,

И в мыслях вновь те муки проследил:

Но успокоясь, с братскою любовью

Благословил я Маргарет, скорбя,

И наконец-то к дому возвратился,

Следя за тем, как скрытый дух людей,

Среди забвений, свойственных Природе,

Среди цветов, деревьев и травы

Способен всё же горю сострадать.

Старик, увидев это всё, промолвил:

«Мой друг, зачем печалиться о ней,

Ведь мудрость жизни говорит, довольно:

И потому Вы радуйтесь, и долго

Не изучайте всё недобрым взглядом —

Она в земле спокойно спит. Мир ей!

Я помню эти пышные места,

Те травы, и шиповник на стене,

Дождём посеребрённый и туманом.

Когда я здесь прошёл, во мне возник

Тот прежний образ тишины беззвучной,

Спокойной, неподвижной и прекрасной

Средь горьких мыслей, что во мне взрастали,

Лишь мы отдались горю и унынью

От этих страшных бед. Но наша скорбь

Являет смерть нам так, как если б стала

Она пустой мечтой — но жить не сможет

Там, где раздумий нет. Я возвратился,

И в радости по тропке шёл своей».

Он смолк. Склонялось солнце всё сильнее,

И мягкое сияние на нас

Упало сквозь деревья, где сидели

Мы на скамье приземистой, в душе

Предчувствуя сей сладкий час. Средь вязов

Рулады выводила коноплянка,

И эти песни, и другие трели

Собою наполняли лёгкий воздух.

Старик поднялся, взял свой груз тяжёлый;

Тогда мы, бросив вместе взгляд прощальный

На эти стены, вышли из тени,

И прежде, чем сверкнули в небе звёзды,

Для отдыха нашли себе подворье.

'TWAS summer, and the sun had mounted high:

Southward the landscape indistinctly glared

Through a pale steam; but all the northern downs,

In clearest air ascending, showed far off

Their surfaces with shadows dappled o'er 5

Of deep embattled clouds. Far as the sight

Could reach those many shadows lay in spots

Determined and unmoved, with steady beams

Of clear and pleasant sunshine interposed;

Pleasant to him who on the soft cool moss 10

Extends his careless limbs beside the root

Of some huge oak whose aged branches make

A twilight of their own, a dewy shade

Where the wren warbles while the dreaming man,

Half-conscious of that soothing melody, 15

With sidelong eye looks out upon the scene,

By those impending branches made more soft,

More soft and distant. Other lot was mine.

Across a bare wide common I had roiled

With languid feet which by the slippery groan 20

Were baffled still; and when I stretched myself

On the brown earth my limbs from very heat

Could find no rest, nor my weak arm disperse

The insect host which gathered round my face

And joined their murmurs to the tedious noise 25

Of seeds of bursting gorse that crackled round.

I rose and turned towards a group of trees

Which midway in that level stood alone;

And thither come at length, beneath a shade

Of clustering elms4 that sprang from the same root 30

I found a ruined house, four naked walls

That stared upon each other. I looked round

And near the door I saw an aged man

Alone and stretched upon the cottage bench,

An iron-pointed staff lay at his side. 35

With instantaneous joy I recognized

That pride of nature and of lowly life,

The venerable Armytage, a friend

As dear to me as is the setting sun..

Two days before 40

We had been fellow-travellers, I knew

That he was in this neighbourhood, and now

Delighted found him here in the cool shade.

He lay, his pack of rustic merchandise

Pillowing his head. I guess he had no thought 45

Of his way-wandering life. His eyes were shut,

The shadows of the breezy elms above

Dappled his face. With thirsty heat oppressed

At length I hailed him, glad to see his hat

Bedewed with water-drops, as if the brim 50

Had newly scooped a running scream. He rose

And pointing to a sunflower, bade me climb

The [] wall where that same gaudy flower

Looked out upon the road. It was a plot

Of garden-ground now wild, its matted weeds 55

Marked with the steps of those whom its they passed,

The gooseberry-trees that shot in long lank slips.

Or currants hanging from their leafless stems

In scanty strings, had tempted to o'erleap

The broken wall. Within that cheerless spot, 60

Where two tall hedgerows of thick willow boughs

Joined in a damp cold nook, I found a well.

Half covered up with willow-flowers and weeds,

I slaked my thirst and to the shady bench

Returned, and while I stood unbonneted 65

To catch the motion of the cooler air

The old man said, 'I see around me here

Things which you cannot see. We die, my friend,

Nor we alone, but that which each man loved

And prized in his peculiar nook of earth 70

Dies with him, or is changed, and very soon

Even of the good is no memorial left.

The poets, in their elegies and songs

Lamenting the departed, call the groves,

They call upon the hills and streams to mourn, 75

And senseless rocks — nor idly, for they speak

In these their invocations with a voice

Obedient to the strong creative power

Of human passion. Sympathies there are

More tranquil, yet perhaps of kindred birth, 80

That steal upon the meditative mind

And grow with thought. Beside yon spring I stood,

And eyed its waters till we seemed to feel

One sadness, they and L For them a bond

Of brotherhood is broken: time has been 85

When every day the touch of human hand

Disturbed their stillness, and they ministered

To human comfort. When I stooped to drink

A spider's web hung to the water's edge,

And on the wet and slimy footstone lay 90

The useless fragment of a wooden bowl;

It moved my very heart. The day has been

When I could never pass this road but she

Who lived within these walls, when I appeared,

A daughter's welcome gave me, and I loved her 95

As my own child. Oh sir! The good die first,

And they whose hearts are dry as summer dust

Burn to the socket, Many a passenger

Has blessed poor Margaret for her gentle looks

When she upheld the cool refreshment drawn 100

From that forsaken spring, and no one came

But he was welcome, no one went away

But that it seemed she loved him. She is dead,

The worm is on her cheek, and this poor hut,

Stripped of its outward garb of household flowers, 105

Of rose and sweetbriar, offers to the wind

A cold bare wall whose earthy top is tricked

With weeds and the rank speargrass. She is dead,

And nettles rot and adders sun themselves

Where we have sat together while she nursed 110

Her infant at her breast. The unshod colt,

The wandering heifer and the potter's ass,

Find shelter now within the chimney-wall

Where I have seen her evening hearthstone blaze

And through the window spread upon the road 115

Its cheerful light. You will forgive me, sir,

But often on this cottage do I muse

As on a picture, till my wiser mind

Sinks, yielding to the foolishness of grief.

She had a husband, an industrious man, 120

Sober and steady. I have heard her say

That he was up and busy at his loom

In summer ere the mower's scythe had swept

The dewy grass, and in the early spring

Ere the last star had vanished. They who passed 125

At evening, from behind the garden-fence

Might hear his busy spade, which he would ply

After his daily work till the daylight

Was gone, and every leaf and flower were lost

In the dark hedges. So they passed their days 130

In peace and comfort and two pretty babes

Were their best hope next to the God in heaven.

You may remember, now some ten years gone,

Two blighting seasons when the fields were left

With half a harvest. It pleased heaven to add 135

A worse affliction in the plague of war;

A happy land was stricken to the heart —

'Twas a sad time of sorrow and distress.

A wanderer among the cottages

I with my pack of winter raiment saw 140

The hardships of that season. Many rich

Sunk down us in a dream among the poor,

And of the poor did many cease to be,

And their place knew them not. Meanwhile, abridged

Of daily comforts, gladly reconciled 145

To numerous self-denials, Margaret

Went struggling on through those calamitous years

With cheerful hope. But ere the second autumn,

A fever seized her husband. In disease

He lingered long, and when his strength returned 150

He found the little he had stored to meet

The hour of accident, or crippling age,

Was all consumed. As I have said, 'twas now

A time of trouble: shoals of artisans

Were from their daily labour turned away 155

Го hang for bread on parish chanty

They and their wives and children — happier far

Could they have lived as do the little birds

That peck along the hedges, or the kite

That makes her dwelling in the mountain rocks. 160

Ill fared it now with Robert, he who dwelt

In this poor cottage. At his door he stood

And whistled many a snatch of merry tunes

That had no mirth in them, or with his knife

Carved uncouth figures on the heads of sticks; 165

Then idly sought about through every nook

Or house or garden any casual task

Of use or ornament and with a strange,

Amusing but uneasy novelty

He blended where he might the various tasks 170

Of summer, autumn, winter, and of spring,

But this endured not; his good humour soon

Became a weight in which no pleasure was,

And poverty brought on a petted mood

And a sore temper. Day by day he drooped, 175

And he would leave his home, and to the town

Without an errand would he turn his steps,

Or wander here and there among the fields.

One while he would speak lightly of his babes

And with a cruel tongue; at other times 180

He played with them wild freaks of merriment,

And 'twas a piteous thing to see the looks

Of the poor innocent children. "Every smile",

Said Margaret to me here beneath these trees,

"Made my heart bleed.” At this the old man paused, 185

And looking up to those enormous elms

He said, "Tis now the hour of deepest noon.

At this still season of repose and peace,

This hour when all things which are not at rest

Are cheerful, while this multitude of flies 190

Fills all the air with happy melody,

Why should a tear be in an old man's eye?

Why should we thus with an untoward mind,

And in the weakness of humanity

From natural wisdom turn our hearts away, 195

To natural comfort shut our eyes and ears,

And feeding on disquiet, thus disturb

The calm of Nature with our restless thoughts?'

He spake with somewhat of a solemn tone,

But when he ended there was in his face 200

Such easy cheerfulness, a look so mild,

That for a little time it stole away

All recollection, and that simple tale

Passed from my mind like a forgotten sound.

A while on trivial things we held discourse, 205

To me soon tasteless. In my own despite

I thought or that poor woman as or one

Whom I had known and loved. He had rehearsed

Her homely tale with such familiar power,

With such an active countenance, an eye 210

So busy, that the things of which he spake

Seemed present, and, attention now relaxed,

There was a heartfelt chillness in my veins.

I rose, and turning from that breezy shade

Went out into the open air, and stood 215

To drink the comfort of the warmer sun.

Long time I had not stayed ere, looking round

Upon that tranquil ruin, I returned

And begged of the old man that for my sake

He would resume his story.

He replied, 220

It were a wantonness, and would demand

Severe reproof, if we were men whose hearts

Could hold vain dalliance with the misery

Even of the dead contented thence to draw

A momentary pleasure, never marked 225

By reason, barren of all future good.

But we have known that there is often found

In mournful thoughts, and always might be found,

A power to virtue friendly; were’t not so

I am a dreamer among men, indeed 230

An idle dreamer, Tis a common tale

By moving accidents uncharactered,

A tale of silent suffering, hardly clothed

In bodily form, and to the grosser sense

But ill adapted — scarcely palpable 235

To him who does not think. But at your bidding

I will proceed.

While thus it fared with them

To whom this cottage till that hapless year

Had been a blessed home» it was my chance

To travel in a country far remote; 240

And glad I was when, halting by yon gate

That leads from the green lane, again I saw

These lofty elm-trees. Long I did not rest —

With many pleasant thoughts I cheered my way

O'er the flat common. At the door arrived, 245

I knocked, and when I entered, with the hope

Of usual greeting, Margaret looked at me

A little while, then turned her head away

Speechless, and sitting down upon a chair

Wept bitterly. I wist not what to do, 250

Or how to speak to her. Poor wretch! At last

She rose from off her seat — and then, oh sir!

I cannot tell how she pronounced my name:

With fervent love, and with a face of grief

Unutterably helpless, and a look 255

That seemed to cling upon me, she enquired

If I had seen her husband. As she spake

A strange surprise and fear came to my heart,

Nor had I power to answer ere she told

That he had disappeared — just two months gone- 260

He left his house: two wretched days had passed,

And on the third by the first break of light,

Within her casement full in view she saw

A purse of gold. "I trembled at the sight",

That placed it there, And on that very day

By one, a stranger, from my husband sent,

The tidings came that he had joined a troop

Of soldiers going to a distant land.

He left me thus. Poor man, he had not heart 270

To take a farewell of me, and he feared

That I should follow with my babes, and sink

Beneath the misery of a soldier's life”.

This tale did Margaret tell with many tears,

And when she ended I had little power 275

To give her comfort, and was glad to take

Such words of hope from her own mouth as served

To cheer us both. But long we had not talked

Ere we built up a pile of better thoughts,

And with a brighter eye she looked around 280

As if she had been shedding tears of joy.

We parted. It was then the early spring;

I left her busy with her garden tools,

And well remember, o'er that fence she looked,

And, while I paced along the footway path, 285

Called our and sent a blessing after me,

With tender cheerfulness, and with a voice

That seemed the very sound of happy thoughts.

I roved o'er many a hill and many a dale

With this my weary load, in heat'and cold, 290

Through many a wood and many an open ground,

In sunshine or in shade, in wet or fair,

Now blithe, now drooping, as it might befall;

My best companions now the driving winds

And now the "trotting brooks" and whispering trees, 295

And now the music of my own sad steps,

With many a short-lived thought that passed between

And disappeared. I came this way again

Towards the wane of summer, when the wheat

Was yellow, and the sofr and bladed grass 300

Sprang up afresh and o'er the hayfield spread

Its tender green. When I had reached the door

I found that she was absent. In the shade

Where we now sit I waited her return.

Her cottage in its outward look appeared 305

As cheerful as before, in any show

Of neatness little changed — but that I thought

The honeysuckle crowded round the door

And from the wall hung down in heavier wreaths,

And knots of worthless sconecrop started out 310

Along the window's edge, and grew like weeds

Against the lower panes. I turned aside

And strolled into her garden, It was changed.

The unprofitable bindweed spread his bells

From side to side, and with unwieldy wreaths 315

Had dragged the rose from its sustaining wall

And bent it down to earth31 The border tufts,

Daisy, and thrift, and lowly camomile,

And thyme, had straggled out into the paths

Which they were used to deck.

Ere this an hour 320

Was wasted. Back I turned my restless steps,

And as I walked before the door it chanced

A stranger passed, and guessing whom I sought,

He said that she was used to ramble far.

The sun was sinking in the west, and now 325

I sat with sad impatience. From within

Her solitary infant cried aloud.

The spot though fair seemed very desolate,

The longer I remained more desolate;

And looking round I saw the corner-stones, 330

Till then unmarked, on either side the door

With dull red stains discoloured, and stuck o'er

With tufts and hairs of wool, as if the sheep

That feed upon the commons thither came

Familiarly, and found a coaching-place 335

Even at her threshold.

The house-clock struck eight:

I turned and saw her distant a few steps.

Her face was pale and thin, her figure too

Was changed. As she unlocked the door she said,

"It grieves me you have waited here so long, 340

But in good truth I've wandered much of late,

And sometimes — to my shame I speak — have need

Of my best prayers to bring me back again."

While on the board she spread our evening meal

She told me she had lost her elder child, 345

That he for months had been a serving-boy,

Apprenticed by the parish, — "I perceive

You look at me, and you have cause. Today

I have been travelling far, and many days

About the fields I wander, knowing this 350

Only, that what I seek I cannot find.

And so I waste my time: for I am changed,

And to myself, said she, "have done much wrong,

And to this helpless infant, I have slept

Weeping, and weeping I have waked. My tears 355

Have flowed as if my body were nut such

As others are, and I could never die.

But I am now in mind and in my heart

More easy, and I hope", said she, "that Heaven

Will give me patience to endure the things 360

Which I behold at home."

It would have grieved

Your very soul to see her. Sir, I reel

The story linger in my heart. I fear

Tis long and tedious, but my spirit clings

To that poor woman. So familiarly 365

Do I perceive her manner and her look

And presence, and so deeply do I feel

Her goodness, that not seldom in my walks

A momentary trance comes over me

And to myself 1 seem to muse on one 370

By sorrow laid asleep or borne away,

A human being destined to awake

To human life, or something very near

To human life, when he shall come again

For whom she suffered. Sir, it would have grieved 375

Your very soul to see her: evermore

Her eyelids drooped, her eyes were downward cast.

And when she at her table gave me food

She did not look at me. Her voice was low,

Her body was subdued. In every act 380

Pertaining to her house-aftairs appeared

The careless stillness which a thinking mind

Gives to an idle matter. Still she sighed,

But yet no motion of the breast was seen,

No heaving of the heart. While by the fire 385

We sat together, sighs came on my ear —

I knew not how, and hardly whence, they came.

I took my staff, and when I kissed her babe

The tears stood in her eyes. I left her then

With the best hope and comfort 1 could give: 390

She thanked me for my will, but for my hope

It seemed she did not thank me.

I returned

And took my rounds along this road again

Ere on its sunny bank the primrose flower

Had chronicled the earliest day of spring. 395

I found her sad and drooping. She had learned.

No tidings of her husband. If he lived,

She knew not that he lived: if he were dead,

She knew not he was dead. She seemed the same

In person or appearance, but her house 400

Bespoke a sleepy hand of negligence,

The floor was neither dry nor neat, the hearth

Was comfortless,

The windows too were dim, and her few books

Which one upon the other heretofore 405

Had been piled up against the corner-panes

In seemly order, now with straggling leaves

Lay scattered here and there, open or shut,

As they had chanced со fall. Her infant babe

Had from its mother caught the trick36 of grief, 410

And sighed among its playthings. Once again

I turned towards the garden-gate, and saw

More plainly still that poverty and grief

Were now come nearer to her. The earth was hard,

With weeds defaced and knots of withered grass; 415

No ridges there appeared of clear black mould37

No winter greenness. Of her herbs and flowers

It seemed the better pare were gnawed away

Or trampled on the earth. A chain of straw,

Which had been twisted round the tender stem 420

Of a young apple-tree, lay at its root;

The bark was nibbled round by truant sheep.

Margaret stood near, her infant in her arms,

And, seeing that my eye was on the tree,

Ere Robert come again."

Towards the house

Together we returned, and she enquired

If I had any hope. But for her babe,

And for her little friendless boy, she said,

She had no wish to live — that she must die 430

Of sorrow. Yet I saw the idle loom

Still in its place. His Sunday garments hung

Upon the self-same nail, his very staff

Stood undisturbed behind the door. And when

I passed this way beaten by autumn winds, 435

She told me that her little babe was dead

And she was left alone. That very time,

I yet remember, through the miry lane

She walked with me a mile, when the bare trees

Trickled with foggy damps, and in such sort 440

That any heart had ached to hear her, begged

That wheresoe'er I went I still would ask

For him whom she had lost. We parted then,

Our final parting; for from that time forth

Did many seasons pass ere I returned 445

Into this tract again.

Five tedious year

She lingered in unquiet widowhood,

A wife and widow. Needs must it have been

A sore heart-wasting. I have heard, my friend,

That in that broken arbour she would sit 450

The idle length of half a sabbath day —

There, where you see the toadstool's lazy head —

And when a dog passed by she still would quit

The shade and look abroad. On this old bench

For hours she sat, and evermore her eye 455

Was busy in the distance, shaping things

Which made her heart beat quick, Seest thou that path? —

The greensward now has broken its grey line —

There to and fro she paced through many a day

Of the warm summer, from a belt of flax 460

That girt her waist, spinning the long-drawn thread

With backward steps. Yet ever as there passed

A man whose garments showed the soldier's red

Or crippled mendicant in sailor's garb,

The little child who sat to turn the wheel 465

Ceased from his toil, and she, with faltering voice,

Expecting still to learn her husband's fate

Made many a fond enquiry; and when they

Whose presence gave no comfort were gone by,

Her heart was still more sad. And by yon gate 470

Which bars the traveller's road, she often stood,

And when a stranger horseman came, the latch

Would lift, and in his face look wistfully,

Most happy if from aught discovered there

Of tender feeling she might dare repeat 475

The same sad question.

Meanwhile her poor hut

Sunk to decay; for he was gone, whose hand

At the first nippings of October frost

Closed up each chink, and with fresh bands of straw

Chequered the green-grown thatch. And so she lived 480

Through the long winter, reckless and atone,

Till this reft house, by frost, and thaw, and rain,

Was sapped; and when she slept, the nightly damps

Did chill her breast, and in the stormy day

Her tattered clothes were ruffled by the wind 485

Even at the side of her own fire. Yet still

She loved this wretched spot, nor would for worlds

Have parted hence; and still that length of road,

And this rude bench, one torturing hope endeared,

Fast rooted at her heart. And here, my friend, 490

In sickness she remained; and here she died,

Last human tenant of these ruined walls

The old man ceased; he saw that I was moved.

From that low bench, rising instinctively

I turned aside in weakness, nor had power 495

To thank him for the tale which he had told.

I stood, and leaning o'er the garden gate

Reviewed that woman's sufferings: and it seemed

To comfort me while with a brother's love

I blessed her in the impotence of grief 500

At length towards the cottage I returned

Fondly, and traced with milder interest

That secret spirit of humanity

Which, mid the calm oblivious tendencies

Of Nature, mid her plants, her weeds and flowers, 505

And silent overgrowing, still survived.

The old man, seeing this, resumed, and said,

'My friend, enough to sorrow have you given,

The purposes of wisdom ask no more:

Be wise and cheerful, and no longer read 510

The forms of things with an unworthy eye:

She sleeps in the calm earth, and peace is here.

I well remember that those very plumes,

Those weeds, and the high speargrass on that wall,

By mist and silent raindrops silvered o'er, 515

As once I passed did to my mind convey

So still an image of tranquillity,

So calm and still, and looked so beautiful

Amid the uneasy thoughts which filled my mind,

That what we feel of sorrow and despair 520

From ruin and from change, and all the grief

The passing shows of being leave behind

Appeared an idle dream chat could not live

Where meditation was. I turned away,

And walked along my road in happiness. 525

He ceased. By this the sun declining shot

A slant and mellow radiance, which began

To fall upon us where beneath the trees

We sat on that low bench. And now we felt,

Admonished thus, the sweet hour coming on: 530

A linnet warbled from those lofty elms,

A thrash sang loud, and other melodies

At distance heard peopled the milder air.

The old man rose and hoisted up his load;

Together casting then a farewell look 535

Upon those silent walls, we left the shade,

And ere the stars were visible attained

A rustic inn, our evening resting-place.

Охотясь в Уэнсли, Рыцарь прискакал

Неспешно, словно облако в зените,

К усадьбе, где живёт его вассал,

И крикнул: «Мне коня скорей смените».

«Скорей смените!» — был под этот крик

Осёдлан конь, быстрейший и атласный;

Сэр Уолтер на него взобрался вмиг:

На третьего за этот день прекрасный.

У рысака в глазах восторг блестит,

Скакун и всадник — нет счастливей пары,

Хотя сэр Уолтер соколом летит,

Печальной тишины слышны удары.

Из замка сэра Уолтера с утра

Под грохот эха ускакала свита;

Исчезли кони, люди со двора,

Такой не помнят скачки боевитой.

Сэр Уолтер, неуёмный как борей,

Позвал собак, уставших от погони,

Бланш, Свифт и Мьюзик, чистых вы кровей,

Скорей за мной на этом горном склоне.

Ату! Ату! Их рыцарь подбодрил

Просящим жестом и суровой бранью;

Но все собаки выбились из сил,

И улеглись под горною геранью.

Но где толпа и скачки суета?

Где горны, что в лесах перекликались?

— Всё ж неземной была погоня та;

Сэр Уолтер и Олень одни остались.

По склону тяжко двигался Олень,

Я не скажу, как далеко бежал он,

И не скажу, как умер он в тот день;

Но мёртвым пред охотником лежал он.

Спешился Рыцарь на колючий дрок:

Своих собак и спутников не клича,

Не бил хлыстом он, не гудел в рожок,

Но радостно осматривал добычу.

А близ него стоял, примяв траву,

Его немой напарник в славном деле,

Дрожащий, что ягнёночек в хлеву,

Весь в белой пене, как в снегах метели.

Лежал Олень недвижно в стороне,

Коснувшись родника своей ноздрёю,

Последний вздох он подарил волне

Источника с журчащею струёю.

Своей безмерной радостью влеком,

(Никто не получал такой награды!)

Сэр Уолтер всё бродил, бродил кругом,

И всё бросал на это место взгляды.

И поднимаясь по холму теперь

На тридцать ярдов, три следа раздельных

Нашёл он, их преследуемый Зверь

Оставил на земле в прыжках смертельных.

Лицо сэр Уолтер вытер, и вскричал:

«Ещё никто не видел ту картину,

Чтоб в три прыжка скакнул Олень со скал

К источнику, в лесистую долину.

Дворец утехи я построю тут

С беседкой пасторальною, зелёной;

Паломникам и странникам приют,

Чертог любви для девы непреклонной.

Умелый мастер чашу возведёт

Для родника под лиственною сенью!

И в тот же день, придя к нему, народ

Названье даст — РОДНИК «ПРЫЖОК ОЛЕНЯ».

Храбрец Олень! дабы твоя судьба

Во славе оказалась не забыта:

Поставлю я три каменных столба

Там, где содрали дёрн твои копыта.

И тёплым летом здесь, где пахнет хмель,

Устрою бал своей Прекрасной Даме;

И будут танцы, будет менестрель,

В беседке будут игры вечерами.

Пока не рухнут основанья гор,

Дворец с беседкой будут всем желанны; —

Тем, для кого жилище — Юрский бор,

И тем, кто пашет в Свэйле неустанно».

Он повернул домой, его Олень

Лежал у родника к воде ноздрями.

— Исполнил Рыцарь, что сказал в тот день.

И слава понеслась над городами.

Луна три раза пряталась в чертог, —

И чашу получил родник отныне;

Поставить три колонны Рыцарь смог,

Дворец утехи выстроил в лощине.

У родника высокие цветы

С деревьями сплелись, прижав к ним донца, —

Создав приют лесистый, где листы

Укроют всех от ветра и от солнца.

И тёплым летом здесь, где пахнет хмель,

Устроил Рыцарь бал Прекрасной Даме;

И были танцы, был и менестрель,

В беседке были игры вечерами.

Но сэр Уолтер умер — наш герой,

В семейном склепе он лежит под вязом.

Есть тема сочинить мне стих второй,

Сопроводив его другим рассказом.

Я о несчастьях не пишу стихов,

Кровь леденить — то не моё искусство,

Но летом на свирели я готов

Играть для тех, в ком разум есть и чувства.

Я в Ричмонд направлялся на коне,

И увидал стоящих три осины

На трёх углах квадрата, в стороне

Ещё одна — у родника лощины.

Значенье их узнал бы я навряд;

Остановившись на скале укромной,

Узрел я три столпа, стоящих в ряд, —

Последний на вершине виден тёмной.

Унылые деревья без ветвей;

Квадратный холмик с жухлою травою;

Как может вы, сказал я без затей:

«Давным-давно здесь было всё живое».

Оглядывал я холм со всех сторон,

Печальней места я не видел ране;

Казалось, здесь весны неслышен звон,

Природа подошла к смертельной грани.

Я там стоял, бесплодных полон дум,

Когда старик в пастушеской одежде

Поднялся вверх, и я, услышав шум,

Спросил его, а что здесь было прежде.

Пастух поведал тот же мне рассказ,

Что в первой части смог зарифмовать я,

Сказав: «Веселье было здесь не раз,

А нынче здесь на всём лежит проклятье.

Стоят осины мёртвые кругом;

А может буки — все обрубки эти:

Они беседкой были; рядом дом —

Дворец прекрасней всех дворцов на свете!

В беседке той ни кроны, ни листвы;

Вот и родник, и каменные плиты;

А во дворце полдня могли бы вы

Вести охоту за мечтой забытой.

Нет ни собак, ни тёлок, ни коней,

Из родника желающих напиться,

У тех, кто крепко спал, ещё мрачней

Сон становился от такой водицы.

Убийство было здесь совершено,

Кровь жаждет крови; может не напрасно

Решил, на солнце греясь, я давно,

Всему причина — тот Олень несчастный.

Что думал он, с кого он брал пример!

Когда от самых верхних скал по круче

Он сделал три прыжка — и, гляньте, сэр,

Последний был, о, чудо! сколь могучий.

Отчаянно бежал он целый день;

Не мог понять я, по какой причине

Любил то место загнанный Олень,

И смерть обрёл у родника в лощине.

Здесь он поспать ложился на траву,

Был убаюкан летнею волною,

И первый раз воды пил синеву,

Близ матери тропой идя лесною.

В апреле под терновником густым

Он слушал птиц, рассвет встречавших звонко;

Возможно, здесь родился он грудным,

От родника почти что в полфарлонга.

Теперь здесь ни травы, ни тени нет;

В низине грустной солнце не сияет;

Я говорил, так будет много лет,

Природа в этом месте умирает».

«Седой пастух, ты хорошо сказал;

Но мы различны нашим пониманьем:

Когда Олень особенный здесь пал,

Он был оплакан горним состраданьем.

Ведь Дух, что устремился к облакам,

Что проникает рощи и низовья,

Относится к безвинным существам

С благоговейной отческой любовью.

Дворец утехи — тлен: тогда, потом,

Но это всё ж не светопреставленье;

Природа вновь одним весенним днём

Проявит здесь и прелесть, и цветенье.

А все столпы исчезнут в свой черёд,

Что видим мы, о чём когда-то знали;

Когда же день спокойствия придёт,

Все монументы зарастут в печали.

Один урок! но поделён на два,

Природа учит явно нас и скрыто:

Чтоб с муками живого существа

Спесь и утеха не были бы слиты.

The Knight had ridden down from Wensley Moor

With the slow motion of a summer's cloud,

And now, as he approached a vassal's door,

"Bring forth another horse!" he cried aloud.

"Another horse!" — That shout the vassal heard

And saddled his best Steed, a comely grey;

Sir Walter mounted him; he was the third

Which he had mounted on that glorious day.

Joy sparkled in the prancing courser's eyes;

The horse and horseman are a happy pair;

But, though Sir Walter like a falcon flies,

There is a doleful silence in the air.

A rout this morning left Sir Walter's Hall,

That as they galloped made the echoes roar;

But horse and man are vanished, one and all;

Such race, I think, was never seen before.

Sir Walter, restless as a veering wind,

Calls to the few tired dogs that yet remain:

Blanch, Swift, and Music, noblest of their kind,

Follow, and up the weary mountain strain.

The Knight hallooed, he cheered and chid them on

With suppliant gestures and upbraidings stern;

But breath and eyesight fail; and, one by one,

The dogs are stretched among the mountain fern.

Where is the throng, the tumult of the race?

The bugles that so joyfully were blown?

— This chase it looks not like an earthly chase;

Sir Walter and the Hart are left alone.

The poor Hart toils along the mountainside;

I will not stop to tell how far he fled,

Nor will I mention by what death he died;

But now the Knight beholds him lying dead.

Dismounting, then, he leaned against a thorn;

He had no follower, dog, nor man, nor boy:

He neither cracked his whip, nor blew his horn,

But gazed upon the spoil with silent joy.

Close to the thorn on which Sir Walter leaned,

Stood his dumb partner in this glorious feat;

Weak as a lamb the hour that it is yeaned;

And white with foam as if with cleaving sleet.

Upon his side the Hart was lying stretched:

His nostril touched a spring beneath a hill,

And with the last deep groan his breath had fetched

The waters of the spring were trembling still.

And now, too happy for repose or rest,

(Never had living man such joyful lot!)

Sir Walter walked all round, north, south, and west,

And gazed and gazed upon that darling spot.

And climbing up the hill-(it was at least

Four roods of sheer ascent) Sir Walter found

Three several hoof-marks which the hunted Beast

Had left imprinted on the grassy ground.

Sir Walter wiped his face, and cried, "Till now

Such sight was never seen by human eyes:

Three leaps have borne him from this lofty brow,

Down to the very fountain where he lies.

"I'll build a pleasure-house upon this spot,

And a small arbour, made for rural joy;

'Twill be the traveller's shed, the pilgrim's cot,

A place of love for damsels that are coy.

"A cunning artist will I have to frame

A basin for that fountain in the dell!

And they who do make mention of the same,

From this day forth, shall call it HART-LEAP WELL.

"And, gallant Stag! to make thy praises known,

Another monument shall here be raised;

Three several pillars, each a rough-hewn stone,

And planted where thy hoofs the turf have grazed.

"And, in the summer-time when days are long,

I will come hither with my Paramour;

And with the dancers and the minstrel's song

We will make merry in that pleasant bower.

"Till the foundations of the mountains fail

My mansion with its arbour shall endure; —

The joy of them who till the fields of Swale,

And them who dwell among the woods of Ure!"

Then home he went, and left the Hart, stone-dead,

With breathless nostrils stretched above the spring.

— Soon did the Knight perform what he had said;

And far and wide the fame thereof did ring.

Ere thrice the Moon into her port had steered,

A cup of stone received the living well;

Three pillars of rude stone Sir Walter reared,

And built a house of pleasure in the dell.

And near the fountain, flowers of stature tall

With trailing plants and trees were intertwined, —

Which soon composed a little sylvan hall,

A leafy shelter from the sun and wind.

And thither, when the summer days were long,

Sir Walter led his wondering Paramour;

And with the dancers and the minstrel's song

Made merriment within that pleasant bower.

The Knight, Sir Walter, died in course of time,

And his bones lie in his paternal vale. —

But there is matter for a second rhyme,

And I to this would add another tale.

THE moving accident is not my trade;

To freeze the blood I have no ready arts:

'Tis my delight, alone in summer shade,

To pipe a simple song for thinking hearts. 0

As I from Hawes to Richmond did repair,

It chanced that I saw standing in a dell

Three aspens at three corners of a square;

And one, not four yards distant, near a well.

What this imported I could ill divine:

And, pulling now the rein my horse to stop,

I saw three pillars standing in a line, —

The last stone-pillar on a dark hill-top.

The trees were grey, with neither arms nor head;

Half wasted the square mound of tawny green;

So that you just might say, as then I said,

"Here in old time the hand of man hath been."

I looked upon the hill both far and near,

More doleful place did never eye survey;

It seemed as if the spring-time came not here,

And Nature here were willing to decay.

I stood in various thoughts and fancies lost,

When one, who was in shepherd's garb attired,

Came up the hollow:-him did I accost,

And what this place might be I then inquired.

The Shepherd stopped, and that same story told

Which in my former rhyme I have rehearsed.

"A jolly place," said he, "in times of old!

But something ails it now: the spot is curst.

"You see these lifeless stumps of aspen wood —

Some say that they are beeches, others elms —

These were the bower; and here a mansion stood,

The finest palace of a hundred realms!

"The arbour does its own condition tell;

You see the stones, the fountain, and the stream;

But as to the great Lodge! you might as well

Hunt half a day for a forgotten dream.

"There's neither dog nor heifer, horse nor sheep,

Will wet his lips within that cup of stone;

And oftentimes, when all are fast asleep,

This water doth send forth a dolorous groan.

"Some say that here a murder has been done,

And blood cries out for blood: but, for my part,

I've guessed, when I've been sitting in the sun,

That it was all for that unhappy Hart.

"What thoughts must through the creature's brain have past!

Even from the topmost stone, upon the steep,

Are but three bounds-and look, Sir, at this last —

O Master! it has been a cruel leap.

"For thirteen hours he ran a desperate race;

And in my simple mind we cannot tell

What cause the Hart might have to love this place,

And come and make his deathbed near the well.

"Here on the grass perhaps asleep he sank,

Lulled by the fountain in the summer-tide;

This water was perhaps the first he drank

When he had wandered from his mother's side.

"In April here beneath the flowering thorn

He heard the birds their morning carols sing;

And he, perhaps, for aught we know, was born

Not half a furlong from that self-same spring.

"Now, here is neither grass nor pleasant shade;

The sun on drearier hollow never shone;

So will it be, as I have often said,

Till trees, and stones, and fountain, all are gone."

"Grey-headed Shepherd, thou hast spoken well;

Small difference lies between thy creed and mine:

This Beast not unobserved by Nature fell;

His death was mourned by sympathy divine.

"The Being, that is in the clouds and air,

That is in the green leaves among the groves,

Maintains a deep and reverential care

For the unoffending creatures whom he loves.

"The pleasure-house is dust:-behind, before,

This is no common waste, no common gloom;

But Nature, in due course of time, once more

Shall here put on her beauty and her bloom.

"She leaves these objects to a slow decay,

That what we are, and have been, may be known;

But at the coming of the milder day,

These monuments shall all be overgrown.

"One lesson, Shepherd, let us two divide,

Taught both by what she shows, and what conceals;

Never to blend our pleasure or our pride

With sorrow of the meanest thing that feels."

Вы, липы, перед Урной[163] сей святой

Ростки пускайте мощные весной;

Пусть каждая из вас быстрей встаёт

Колонною, ветвясь из года в год,

Пока Придел здесь не возникнет скоро,

Как в уголке громадного Собора[164]; —

Средь англичан великих в этом месте

Покоится и Рейндольс в благочестье.

Хоть лучший Живописец крепко спит —

Где Смерть и Слава, там покой средь плит,

Но может Дух его воспринимать

Хвалу и слёзы друга — благодать:

Вот почему в поместье родовом

Почтил его я памятным столпом,

Я, с юных лет приверженец Искусства,

Что утверждал он[165]; горестные чувства

Я испытал, поняв, что потеряла

Страна, лишь только Рейндольса не стало.

Акация, Сосна и клумба Роз

Не пустят никого, кто б рядом рос,

Но только Кедр, что подрастает слева, —

Бомонт и Вордсворт посадили древо.

Они здесь добивались Мастерства, —

Средь Рощ лились их мудрые слова,

Срослись их души этим общим рвеньем

Меняться знаньем или восхищеньем.

Придаст Природа Кедру свежий вид,

Любовь его от порчи защитит!

Когда ж его ветвей широких сень

Погрузит Стелу памятную в тень,

В том месте отдохнуть все будут рады,

При слабом свете, средь благой прохлады.

Здесь сможет Живописец побывать,

Поэт свои баллады сочинять,

Не хуже, чем в тот давний век чудесный,

Когда был Вдохновлён поэт известный[166],

Что Босвортское поле воспевал,

Где англичане бились наповал;

Иль Юноша[167], что умер так мгновенно,

Возможно, с похвалой Шекспира ценной,

Соавтор Флетчера, любимец Бена[168].

Порой Медаль хранит все панорамы,

Когда в пыли — Колонны, Башни, Храмы;

И так уж предназначено судьбою,

Что малое переживёт большое:

Когда же этот Дом и дивный сад

Цветущий, где аллей тенистых ряд,

И мощные деревья — всё умрёт,

То этот Грот века переживёт,

Не осознав крушенья. — Ведь известно,

Выдалбливался он в скале чудесной

Не медленным усердьем, с неохотой

Тех, кто живёт наёмною работой,

Но рвеньем, что любовью рождено;

Здесь помогали женщины равно

Создать тропинок и беседок сень,

Чтоб веселиться в долгий зимний день.

Внизу Хребта восточных скальных гор,

На землях, где шумит Чэрнвудский бор,

Стоит, но Путник! от тебя сокрытый,

В развалинах GRACE DIEU, плющом увитый.

Сначала монастырь, где днём и ночью

Звучали гимны, возводились очи;

Потом здесь славный Муж родился, он

Талантами был сразу награждён:

Там у ручья, что бурно извивался,

Ребёнком Фрэнсис Бомонт забавлялся;

И там под сенью близлежащих скал

Жизнь пастухов он, юный, воспевал;

То темы героической запев:

Презренье, слёзы мук, ревнивый гнев,

Печаль любви отвергнутой — на Сцене

Всех потрясал его трагичный гений.

Империи в пыли, падут твердыни,

И нечестивцы осквернят святыни,

Но Разум лёгким словом вознесёт

Громаду, дав бессмертный ей оплот.

Ye Lime-trees, ranged before this hallowed Urn,

Shoot forth with lively power at Spring's return;

And be not slow a stately growth to rear

Of Pillars, branching off from year to year

Till they at length have framed a darksome Aisle; —

Like a recess within that awful Pile

Where Reynolds, mid our country's noblest Dead,

In the last sanctity of Fame is laid.

— There, though by right the excelling Painter sleep

Where Death and Glory a joint sabbath keep,

Yet not the less his Spirit would hold dear

Self-hidden praise, and Friendship's private tear:

Hence, on my patrimonial Grounds have I

Raised this frail tribute to his memory,

From youth a zealous follower of the Art

That he professed; attached to him in heart;

Admiring, loving, and with grief and pride

Feeling what England lost when Reynolds died.

The embowering Rose, the Acacia, and the Pine

Will not unwillingly their place resign;

If but the Cedar thrive that near them stands,

Planted by Beaumont's and by Wordsworth's hands.

One wooed the silent Art with studious pains, —

These Groves have heard the Other's pensive strains;

Devoted thus, their spirits did unite

By interchange of knowledge and delight.

May Nature's kindliest powers sustain the Tree,

And Love protect it from all injury!

And when its potent branches, wide out-thrown,

Darken the brow of this memorial Stone,

And to a favourite resting-place invite,

For coolness grateful and a sober light;

Here may some Painter sit in future days,

Some future Poet meditate his lays;

Not mindless of that distant age renowned

When Inspiration hovered o'er this ground,

The haunt of Him who sang how spear and shield

In civil conflict met on Bosworth Field;

And of that famous Youth, full soon removed

From earth, perhaps by Shakspeare's self approved,

Fletcher's Associate, Jonson's Friend beloved.

Oft is the Medal faithful to its trust

When Temples, Columns, Towers are laid in dust;

And 'tis a common ordinance of fate

That things obscure and small outlive the great:

Hence, when yon Mansion and the flowery trim

Of this fair Garden, and its alleys dim,

And all its stately trees, are passed away,

This little Niche, unconscious of decay,

Perchance may still survive.-And be it known

That it was scooped within the living stone, —

Not by the sluggish and ungrateful pains

Of labourer plodding for his daily gains;

But by an industry that wrought in love;

With help from female hands, that proudly strove

To aid the work, what time these walks and bowers

Were shaped to cheer dark winter's lonely hours.

Beneath yon eastern Ridge, the craggy Bound,

Rugged and high, of Charnwood's forest ground

Stand yet, but, Stranger! hidden from thy view,

The ivied Ruins of forlorn GRACE DIEU;

Erst a religious House, that day and night

With hymns resounded, and the chaunted rite:

And when those rites had ceased, the Spot gave birth

To honourable Men of various worth:

There, on the margin of a Streamlet wild,

Did Francis Beaumont sport, an eager Child;

There, under shadow of the neighbouring rocks,

Sang youthful tales of shepherds and their flocks;

Unconscious prelude to heroic themes,

Heart-breaking tears, and melancholy dreams

Of slighted love, and scorn, and jealous rage,

With which his genius shook the buskined Stage.

Communities are lost, and Empires die, —

And things of holy use unhallowed lie;

They perish;-but the Intellect can raise,

From airy words alone, a Pile that ne'er decays.

Как конь крылатый иль воздушный шар,

Вовек мне не взлететь, и всё же

Я в облака подняться б мог,

Небесный обретя челнок,

На серп луны похожий.

И вот обрёл я чудный чёлн,

На яркий серп луны похожий;

Коль веры нет, что поплыву

По небу, гляньте в синеву —

Меня узрите в день погожий!

10

Мои друзья, вкруг вас рокочет,

Волнуется как море лес;

Опасность чудится в ветвях,

И вас наверно мучит страх

За мой челнок среди небес!

А я спокоен, я любуюсь

Кормой челна и небесами;

Когда б вас не было мне жаль,

Я, видя вашу грусть-печаль,

Смеялся б весело над вами.

20

Мы вдаль плывём, мой чёлн и я:

Такое плаванье — для смелых!

Ветра и глуби облаков

Легко я одолеть готов

С моим челном в любых пределах.

Мы вдаль плывём, и радость наша

Не может быть омрачена;

Что ей людских страстей недуг!

Средь звёзд, рассыпанных вокруг —

Как месяц на небе она.

30

Дух замирает от высот;

Все выше мой челнок небесный

В эфир взмывает голубой,

Шлейф звёзд оставив за собой:

Всё выше мой челнок чудесный!

Вот Рак, Телец и Скорпион…

Но пронеслись быстрей снаряда

Мы мимо Марса — рыжий бог

Весь в шрамах с головы до ног;

Такого спутника не надо!

40

В руинах города Сатурна,

Там привидения унылы;

А вот среди сестёр-Плеяд

Целующихся плыть я рад —

Они приятны мне и милы.

Меркурий весел, резв, шумлив,

Велик, богат Юпитер властный;

Но что они с их красотой

В сравненье с нашею Землёй,

С песчинкою прекрасной?

50

Назад, на Землю, в зелень трав!

Когда б я здесь века скитался,

Мне мир для жизни и труда,

Не стал бы лучше никогда —

Я сердцем там остался.

Смотри! Вон чудная Земля!

И Тихий Океан под нами!

Пронзают Анды облака,

И Альпы там стоят века

Застывшими волнами!

60

Там Ливии желты пески;

Вон Днепр сребрится! А левее

Вся в яркой зелени холмов,

Глянь — Королева островов;

От зол её храните, феи!

Вон город, где родился я!

Вон там играл, на том лугу;

Потерян я в краях иных,

Но человек я — средь родных,

На этом берегу.

70

Вовеки сразу сто вещей

Мне не являлись так прекрасно;

Как мелодичен звон лесной!

Я нежный шум земли родной

Могу внимать всечасно!

“Не стыдно ль тосковать, бездельник,

По дому! Надо, наконец,” —

Челнок воскликнул — “мне найти

Для дела лучшие пути;

Мне полумесяц — брат-близнец!

80

“Поэта сердце до сих пор

Не обмирало так, быть может;

Не музыка ли сфер, мой друг,

Твой смертный покорила слух?

Она теперь не потревожит.

“Ну, хорошо; в пределах нижних

Есть чудеса свои — пойдем;

Ведь я для друга своего

Не пожалею ничего;

Что в мире есть — увидишь в нём.

90

“Спеши! Мы над Сибирью снежной

С сияньем северным — взгляни!

Вольёмся в яркий белый цвет,

И звезды, прячущие свет,

Зажгут свои огни.

“Я знаю тайны уголка,

Где не был человек — тот край

С вечернею зарёй сравним;

Хоть в сердце Африки храним,

Прохладен, словно рай.

100

“Я знаю тайны царства фей,

Где всё — за дымкою теней:

В тени дома, холмы и дали,

И дамы милые в вуали

В тени дворцов и королей.

А хочешь — посетим края,

Где ты постигнешь, как умело

Земля и небо познают,

Сплавляясь вместе, тяжкий труд

Магического дела!”

110

“О, сгусток света, мой челнок!

Тебя прекрасней нет созданья!

Ты с ролью справился вполне;

Прими же всё, что есть во мне,

Что я прожил — и до свиданья!

“Соблазн сокрыт в твоих словах;

Но, если страстно так стремиться

Осуществлять свои мечты,

Тогда совсем забудешь ты,

Что на земле творится.

120

“Когда-то в таинствах все люди

Внимали с верою речам

С напевным песенным стихом;

Поэты вторили потом

Тем первобытным чудесам.

“Иди — (но этот мир сонлив,

И век, наверно, слишком стар)

Возьми с собою молодых

И беспокойных — я для них,

Как спутник — недостойный дар.

130

“Люблю, что предстаёт глазам:

Ночной покой и бодрость дня;

Земли родимой бытиё,

Печали, радости её —

Вот всё, что нужно для меня.

“Кольцо раджи, дракона клык

В награду мне совсем не нужно,

Мой скромен путь, я, не спеша,

Бреду, крепка моя душа,

И сердце благодушно.

140

К чему волненье иль покой,

Иль чувств паренье? Что приятней

Чудес, чем те, что может ум,

Обычной жизни внемля шум,

Найти или создать в ней?

Скорбь — властелин сильней монарха;

Сильней из всех заклятий — страх;

Раскаянье людских сердец,

Как доброй силы образец,

В неслышных явлено слезах.

150

“Но по желанью моему

Спусти меня с высот эфира;

И странствуй сам, как Гиппокриф,

Свой путь опасный возлюбив,

По закоулкам мира!

“А я — вернусь к столу в саду,

Где лето коротать отрадно;

Вот вышел сквайр, а дочка Бесс —

Цветок расцветший, под навес

Уселась, где прохладно.

160

“И много там других — они

Не знают, что я был не ближе,

Чем звезды; — девять под сосной,

Чьи ветви так спасают в зной;

Я вижу всех — я вижу!

“С супругою викарий там,

Друг Стивен Оттер, добр и мил;

Пока что вечер не погас,

О том я расскажу им сказ,

Как Питер Белл, горшечник, жил".

170

И здесь умчался мой челнок,

Балласт оставив свой с презреньем!

А я, как мог, туда, где стол

Стоит в саду, тотчас пошёл

С унылым настроеньем.

“А вот и он!” — вскричала Бесс,

И кинулась ко мне навстречу;

“Мы заждались вас, милый друг!” —

Шумели все, толпясь вокруг, —

Все девять (я замечу)!

180

“Друзья, ну что вы! Я же здесь!

Я, слава богу, с вами снова;

Садитесь все под сень листвы,

И будете довольны вы,

Своё держу я слово”.

Мне было трудно говорить,

Как если мне нелепый сон

Всё снился, потому я сразу,

Не медля, приступил к рассказу,

Чтоб скрыть, что я смущён.

У речки, яркой как луна,

Животное от мук ревело!

Дубина падала, взлетев,

На нём свой вымещая гнев, —

То Питер бил — и бил умело.

“Постойте!” — тут воскликнул сквайр —

“Вы против смысла не грешите;

Зачин ваш слишком резв и смел;

Сначала, кто был Питер Белл,

И кем он был, скажите”.

200

“Он был горшечник” — начал я,

Собравшись весь для говоренья;

“И где б ни появлялся, он

Один лишь получал поклон

На полных двадцать раз презренья.

Прожив на свете тридцать лет,

Он был отъявленным бродягой;

Близ Корнуолла берегов

Он океана слышал рёв,

По скалам Дувра шел с отвагой.

210

“Он видел башни Карнарвона,

И знал неплохо шпиль Сарума;

А там, где Линкольн, слышал он

Тягучий похоронный звон,

Унылый и угрюмый!

“В Донкастере и Йорке был,

И в Лидсе, и в Карлайле;

Прошел шотландские низины,

И в графстве Эр близ Абердина

Ему цветы кивали.

220

“И посетил он Ивернесс;

И в Хайленде плясал до пота,

С девицами кружась в лугах,

С ослами отдыхал в кустах

На холмах Шевиота.

“Он продирался сквозь Йоркшир

Среди камней и рвов змеистых

Туда, где сёла, реки, лес —

Под синим лоскутом небес

И горсткой звезд сребристых.

230

“На ломаных брегах морских

Его обрызгивала пена;

Но в бухте иль на мысе, там,

Где тесно людям и домам,

Не появлялся несомненно!

“Был нужен флоту он — должник,

Еще не возвративший ссуду;

Где только не был он, увы,

Цена души иль головы

Не выше волоска повсюду.

240

“Себе приют близ рек, в лесах,

В пустых ложбинах он умело

И днем и ночью мог найти,

Но к сердцу Питера пути

Найти природа не сумела.

Напрасно каждый год она

Звала его, как раньше, в поле;

И первоцвет, что цвёл кругом,

Был жёлтым для него цветком,

Простым цветком, не боле.

250

“С невозмутимым сердцем он,

С поклажей легкой без заминки

Шагал, не видя, что трава

Уже взошла едва-едва,

И зеленеет вдоль тропинки.

“Напрасно в воду, в землю, в воздух

Лилась душа веселой трели,

Когда апрельским утром он

Среди ракит под сенью крон

Готовил место для постели.

260

“И днём, когда в тени дерев

Его тепло весны ласкало,

Небес лазурных волшебство

Ничуть не трогало его

И вглубь души не проникало!

“Не раз я слышал от других,

От тех, кто видел сам и знает,

Что время замирает вдруг,

Когда прекрасный вид вокруг

Уходит прочь и исчезает.

270

“Но Питер Белл пред красотой

Не ощущал восторг безмолвный;

Он, грубый, дикий, был другой,

Везде гонимый, как изгой,

Или преступник уголовный.

“Из всех, кто беззаконно жил,

Из всех, к беспутной жизни склонных,

В селеньях или в городах

Он был известный вертопрах —

Имел двенадцать жён законных.

280

“ Законных и двенадцать жён!

О, нет! Как хоть одна супруга

С ним быть могла, мне невдомёк;

Ведь на него смотреть не мог

Никто, не вздрогнув от испуга.

“Хотя Природа не смогла

Пленить его своим нарядом,

Звучаньем нежным, тишиной,

Он с ней, как ни с одной женой,

Бывал частенько рядом.

290

“Он был и дик и груб, как тот,

Кто жить, как все, в домах не в силах;

Его фигуры стать и сплав

Являли взору дикий нрав

Угрюмых гор, болот унылых.

“Едва доступную уму

Природы мысль в жару и в холод,

Средь гроз и льдов, понять он мог

Душой, какой бы там порок

Ни порождал жестокий город.

300

“Был резок лик его, как ветер,

Сквозящий вдоль кустов ракиты,

Не мужеством светился весь,

А выражал, скорее, смесь

Лукавства с дерзостью открытой.

“Шаги неспешны, тяжелы,

С неловким как-то вбок движеньем;

А взгляд открыт и дерзок был,

В нём ощущался хладный пыл,

Ведущий игры с искушеньем.

310

“На лбу морщины, прядь волос,

Часть лба — вся в мыслях дни и ночи,

Обдумывает “что” и “как”,

Другая — хмурит брови — так

От солнца защищая очи.

“Глаза и щёки были жёстки,

Как если, мягкости переча,

Свое лицо сей человек

Скрепил и тут и там навек

Ветрам и небесам навстречу!”

320

Однажды ночью, (друг мой Бесс,

Обещанный рассказ начну я),

Прекрасной ночью ноября,

Когда луна взошла, горя,

Над Свэйл, чьи быстро мчатся струи,

Вдоль берегов её кривых

Шёл Питер по глухому краю;

Купить или продать, бог весть,

Иль удовольствие обресть —

О том я ничего не знаю.

330

Он шёл по долам и холмам,

Чрез перелески, рощи, чащи;

И не были ему нужны

Ни блеск звезды, ни свет луны,

Ни речки Свэйл поток журчащий.

Но увидав тропинку вдруг,

Что путь ему короче прочит,

Как люд бывалый, пару вех

На ней оставил он для тех,

Кто вслед за ним пойти захочет.

340

Пришёл он вскоре в лес густой,

С пути куда-то прочь влекущий;

Где всё же слышен птичий звон,

Хотя порою приглушён

Во мраке средь ветвистой кущи.

Но вскоре чувств его настрой

Сменился, щёки запылали

И гнев нахлынул, как волна:

Тропой обманут он! — она

К дороге приведёт едва ли!

350

Тропа терялась в темноте;

Несут вперёд скитальца ноги,

Как лодку парус мимо шхер,

И вот — заброшенный карьер,

И дальше нет дороги.

Он встал; массивных чёрных форм

Вокруг него сгущались тени;

Но он пошёл сквозь хлад и мрак,

Сквозь бурелом и буерак,

Сумев преодолеть смятенье.

360

Пошёл, и прямо чрез карьер

Ему открылся вид чудесный:

Зеленый, серый, голубой

Цвета смешались меж собой

В оттенок, зренью неизвестный.

Под ясным небом голубым

Увидел он лужок зеленый;

Не знаю — поле иль лужок,

Травой поросший уголок,

Камнями окружённый.

370

Под валунами тихо Свэйл

Текла струею безмятежной;

Был нужен шторм, чтобы сюда

Дошла шумливая вода,

В зеленый уголок сей нежный!

Ужель здесь даже не живёт

Отшельник с чётками и склянкой?

И нет хибар невдалеке

В роскошном этом уголке

С такой зелёною делянкой?

380

Сквозь травы впадины пройдя,

Через камней нагроможденья,

До края леса он дошёл,

Как вдруг узрел — стоит Осёл

Недалеко в уединенье.

Воскликнул Питер: “Награждён!”

Но осмотрись, что за награда:

Есть ли хотя б одна душа?

Ни хижин здесь, ни шалаша —

Бояться вроде бы не надо!

390

Вокруг был виден только лес

И поле с серыми камнями,

И этот Скот, что головой

Поник понуро над травой

И над неслышными струями.

На голове Осла была

Узда; схватив ее, на спину

Ему вскочил тотчас ездок,

И пяткою ударил в бок —

Но сдвинуть всё ж не смог скотину.

400

Тут Питер дёрнул за узду,

Да так, что мог бы люк темницы

С железным вытащить кольцом,

Но эта тварь с тупым лицом

Всё не желала шевелиться!

На землю спрыгнув, Питер молвил:

“На тайный заговор похоже;”

Еще раз оглядел он луг

И камни серые вокруг,

И все деревья тоже.

410

Молчало всё: деревья, камни,

Вблизи, вдали — всё было глухо!

Один Осёл стоял живой,

Над неподвижной головой

Длиннющее вращая ухо.

Что это значило, кто б знал?

Не колдовство ли злого духа?

Один Осёл, невозмутим,

Стоял, над черепом тупым

Длиннющее вращая ухо.

420

От страшной мысли вздрогнул Питер;

Всё ж медленно подняв дубину

Как можно выше над ослом,

Гордясь умелым ремеслом,

Её обрушил на скотину.

Осёл, качнувшись, устоял;

Тогда, вооружась терпеньем,

И, охладив свой гневный пыл,

Прицелясь, Питер в меру сил

Осла ударил по коленям.

430

Осёл упал на землю боком

У кромки вод под небесами;

И, лёжа так и недвижим,

Глядел на Питера над ним,

Сияя карими глазами.

Был в этом взгляде лишь упрёк,

Скорее мягкий, чем жестокий;

Затем без страха он простёр

Свой нежный и печальный взор

На речки чистые потоки.

440

Над ним шумело деревцо;

Вздохнув, Осёл всем телом вздрогнул,

И стон издал — другой же стон

Был словно к брату обращён,

Затем он третий стон исторгнул.

Всего здесь под луною он

Издал три возгласа печали;

Увидел Питер лишь теперь,

Каким был тощим этот зверь,

Как рёбра у Осла торчали.

450

Застыв и ноги распластав,

Лежал он — Питер всё ж ни слова

Сочувствия не произнёс;

Глядел он на Осла без слёз,

Брезгливо и сурово.

Лежал Осёл, как смерть недвижно;

У Питера от гнева губы

Тряслись; “Я брошу, как бревно,

Твой труп, упрямый мул, на дно!” —

Ослу он крикнул грубо.

460

Угрозу подтвердила брань;

Меж тем от самой водной кромки,

Где пал Осёл под сенью крон,

И с эхом с четырёх сторон,

Всё нёсся крик протяжный, громкий!

Для Питера ослиный крик

Призывом был вершить расправу;

Он радость ощущал — не страх,

Но эха гулкий звук в горах

Ему был чем-то не по нраву.

470

Тем, что в нём труса ободрял,

Иль тем, что в этот час покойный

Не мог он чары разорвать,

Его сумевшие сковать

Работой этой недостойной.

Среди хаоса скал, камней,

Среди цветных полей долины,

Холмов зелёных, горных круч;

Тяжёл и скучен, и тягуч,

Опять раздался крик ослиный!

480

Что с сердцем Питера творится!

Где взяли силу звуки эти?

Тревожный, тусклый свет луны

Среди небес голубизны,

Камней мерцанье в лунном свете.

И Питер выронил узду!

“Я без узды его не сдвину;” —

Он молвил — “Если кто придёт,

И здесь меня с ослом найдёт,

Решит — спасаю я скотину”.

490

Он осмотрел Осла кругом,

И глянул ввысь: луна светлее,

Спокойней, кротче и нежней,

И явственней черты камней,

И небеса милее.

Воспряла злоба в нём, и он

Схватил Осла за шею в гневе;

И увидал сквозь тусклый свет

В воде престранный силуэт

На искажённом рябью древе.

500

Иль это лик луны кривой?

Иль облако, как призрак странный?

Унылой виселицы вид?

Иль Питер сам себя страшит?

Иль гроб? Иль саван белотканый?

Ужасный идол? Чёрт, упавший

С подола ведьмы или с ветки?

Иль фей кольцо и изумруд

Для исполненья их причуд

В какой-нибудь лесной беседке?

510

Иль то к столбу, чтоб сжечь, себя,

Отчаясь, привязал злодей?

Иль дух упрямый, что во тьме

Один, в цепях, скорбит в тюрьме,

За много миль от всех людей?

Так пульс не бился никогда,

И вряд ли так же будет биться;

Глядит — не знает, что за вид,

Как если в книгу он глядит,

Чьи заколдованы страницы.

520

Для Питера прискорбный день!

Всё будет скоро: кандалы

И Статуя, и Страшный суд!

От страха волосы встают,

Под лунным светом все белы!

Глядит он, думает, глядит,

Движенье видит, стоны слышит;

Глаза слезятся — рвётся грудь,

Он падает — окончен путь,

И смерть ему в затылок дышит!

530

Герой наш Питер в забытьи,

У речки, под ольхой лежит;

Осёл — у самой кромки вод,

Где лёгкий ветерок поёт,

На глади вод луна дрожит.

Приятный отдых! Наконец,

Он чувствует луны сиянье;

Открыл глаза, вздохнул едва —

Вокруг трава и дерева,

И снова потерял сознанье!

540

Очнувшись вновь, увидел посох;

Коснулся — о, бесценный клад! —

И понял смутной головой,

Что всё ещё вполне живой,

И был тому не очень рад!

Но постепенно голова

Становится не столь туманной;

Он видит небо, дали гор,

И останавливает взор

На глади вод обманной.

550

Подумал он: вот лик того,

Кто мне в цепях предстал во сне!

Пригнулся Питер головой

И сунул в воду посох свой —

Чтоб так узнать о глубине.

И тут, как после шторма барк,

Волною брошенный на мол,

Когда высокий пенный вал

На берег мощно набежал —

Встает из вод речных Осёл!

560

Дрожа от радости костьми,

Он к Питеру идет неспешно,

— Был Питер у воды в тот миг —

И длинный вытянув язык,

Ему ладони лижет нежно.

Столь было жизни в нём, в Осле,

В его глазах, ногах, ушах,

Что если б даже Питер Белл,

Как трус последний, оробел,

Теперь он одолел бы страх.

570

Осёл глядит — а Питер мирно

Отдался своему труду;

Он тычет в воду без конца,

И вот средь прядей мертвеца

Находит он свою узду.

Он тащит — смотрит — снова тащит;

И тот, кого Осёл здесь ждёт

Четыре дня, вдруг, неживой

Как призрак, кверху головой

Встаёт из лона вод!

580

Его на берег Питер тащит;

И мысль одна сверлит в мозгу:

“Сомненья нет, река взяла

К себе хозяина Осла —

Пропавший вновь на берегу!”

Осёл, худой как тень, глядит —

Что хочет он? — вопрос во взоре;

Весь приступ радости прошёл,

И на колени встал Осёл —

Не чтоб явить печаль и горе;

590

Не чтоб свою подставить спину —

Но чтоб склонить в смиренье шею;

Подумал Питер — есть ли толк,

Но я пред ним исполню долг,

Того, кто утонул, жалея.

И на Осла он смело сел;

Покорно слушаясь уздечки,

Осёл пустился напрямик,

Не задержавшись ни на миг,

Оставив мертвеца у речки.

600

Осёл держал свой караул

Один четыре дня и ночи;

Не видел он щедрей лугов,

И здесь он был стоять готов,

Постясь, и не смыкая очи.

Но шаг его был твёрд; они

Достигли, перейдя по лугу,

Карьера, где тотчас Осёл,

На лес поворотясь, пошёл

Проворным лёгким шагом к югу.

610

И вдруг раздался скорбный звук!

Тут Питер мог бы молвить честно —

Такого не слыхал, о, нет!

Хотя он полных тридцать лет

Скитался повсеместно!

То не зуёк среди болот,

То быть не мог и лай лисицы,

Не выпь с низины, в тростниках,

Не дикий кот в густых лесах,

И не в горах ночная птица!

620

Осёл испуган — замер он —

Стоит посередине чащи;

А Питер, кто умел всегда

Свистеть, коль в том была нужда,

Притихнул, как сверчок молчащий.

Да ты дрожишь, малышка Бесс?

В твоём испуге есть резон!

Тот крик — звенящий вдалеке,

Тот крик — плывущий по реке,

В пещерной глубине рождён.

630

Я вижу мальчика в лесу

С лицом печальным, безутешным;

Тебе его бы стало жаль,

Но ты могла б его печаль

Утешить поцелуем нежным.

В руке боярышника ветвь

С плодами пурпурного цвета;

В пещеру глянул он — и вот

Опять на лунный свет ползёт;

Кого он ищет? Нет ответа.

640

Отец! — вот нужен кто ему;

Его он тщетно ищет ныне:

То в чаще леса, то в горах,

То где-то ползает в кустах,

То рыщет по пустой равнине.

И, наконец, идёт сюда,

К пещере, мрачной как темница,

Чтоб долго здесь глядеть во тьму,

Стенать, печалиться ему,

Как над гнездом разбитым птица!

650

Когда раздался этот крик,

Осёл, прислушиваясь к звуку,

Как ни был дик и неумён,

В нём уловил печали стон

И скорби неизбывной муку.

Но в сердце Питера, когда

Осёл сменил вдруг направленье,

И шёл, и шёл куда-то вкось

От крика скорби, создалось

Престраннейшее впечатленье;

660

Что из-за мертвеца того

И верного его раба

Возмездья на него топор

Падёт, какого до сих пор

Не ведала его судьба.

Осёл, чтобы дойти до дома,

Прибавил ходу между тем,

И на холме лесистом крик

Слабее стал, потом поник,

И замер, наконец, совсем.

670

И здесь Осёл с пути свернул,

И к буковой приходит роще;

Шагами меря полумрак,

Спустился вниз, и вышел так

На лунный свет из тёмной нощи.

И там, где папоротник рос,

В лощине, чьи края отлоги,

Текла, змеясь как ручеёк,

Покинувший родной исток,

Тропинка — ветвь большой дороги.

680

Из скал по сторонам лощины

Сплелись причудливые виды:

Мечети, башни тут и там,

То шпиль, а то индусский храм,

Иль замок, весь плющом обвитый.

Пока Осёл по той лощине

Меланхолично мерит мили,

Наш Питер Белл вокруг глядит,

Как изменяют внешний вид

Мечети, храмы, замки, шпили.

690

Тот крик невнятный породил

Готовность в нём — он понял ясно,

Что в эту ночь иль в день другой

Он должен встретиться с судьбой —

И вот он ждёт её всечасно!

Осёл, взобравшись на тропу,

Туда стремит свой шаг прилежный,

Где морю тихому под стать

Безбрежная сверкает гладь

Равнины безмятежной.

700

Но чу! откуда этот звук,

Звенящий в воздухе прохладном?

То жухлый подхватив листок,

Играет резвый ветерок

Вблизи на поле безотрадном.

Взглянув, как лист трепещет, Питер

Сказал: “Печальное известье;

Где нет кустов, деревьев нет,

За мной летают листья вслед —

Столь велико моё бесчестье!”

710

Выносливый Осёл меж тем

Взошёл на узкую тропинку,

И дальше продолжает путь,

Не повернётся — чтоб щипнуть

Лист ежевики, иль травинку.

Меж зарослями трав густых

Белеет путь под лунным светом;

А Питер всё глядит вокруг,

И там, на камне, видит вдруг —

Пятно тускнеет красным цветом.

720

Пятно, похожее на кровь,

Едва заметно под луною;

Откуда кровь? Что так мерзка

Теперь в его груди тоска? —

А Питер омрачён виною.

И видит рану он в крови

На голове Осла — как раз

Туда ударил он жезлом;

В нём радость вспыхнула со злом,

Но быстро этот всплеск погас.

730

Подумал он про мертвеца

И верного его Осла —

И снова этой боли ток

Пронзил от головы до ног,

Как будто молния прожгла.

Слыхал о человеке я —

Он часто пребывал в печали;

Однажды — верьте мне — в ночи

При свете слабеньком свечи

Читал он книгу в тёмной зале.

740

Над книгой праведной склонясь,

Он думал, не смыкая век;

Внезапно мрак, как тень от крыл,

Страницу белую покрыл, —

И оглянулся человек.

Всю комнату окутал мрак,

И он уткнулся в книгу снова;

Свеча горела в темноте,

И рисовала на листе

Из букв отчётливое слово.

750

В благочестивой книге сей

На чёрной, словно угль, странице

Оно сияло всё ясней,

И будет до последних дней

Его смущать и ночью сниться.

То слово-призрак никогда

Сорваться с губ его не смело;

Но в недра сердца, где темно,

Пролило яркий свет оно,

И указать на грех сумело.

760

Ужасный Дух! скажи, зачем

Ты ум смиренный ловишь в сети

Нестройных форм, скрывая суть!

Природе в душу дай взглянуть,

Чтоб видеть всё в правдивом свете.

Могучий дух! но знаю я,

Как беспокоишь ты смятеньем,

Ведя с душой того игру,

Кто сердцем тянется к добру —

Я это говорю с почтеньем.

770

Сказал бы я тебе, кого

Люблю не без благоговенья:

Плодит злодеев добрый люд,

И те, как Питер Белл, придут

В твои обширные владенья.

Тебя я чувствую в штормах

И в бурях, и в ненастной мгле;

Ты можешь с силою такой

Дела вершить, когда покой

И небо чисто на земле.

780

Из мира падшего сего,

Придя в могучий свой предел,

Премудрый Дух! реши, отмерь,

Под лунным небом здесь, теперь,

Что заслужил наш Питер Белл!

О, мог ли чей искусный глас

Трудиться помешать мне дале!

Поверьте, милые друзья,

К такой высокой теме я,

Теперь готов едва ли.

790

С рассказом забавлялся я,

И начал не без промедленья;

Вы долго ждали мой рассказ,

Чуть подождать еще у вас

Прошу соизволенья.

Вы помните, скитальцы наши

Бредут по тропке одиноко;

И Питер думает весь путь,

Забыться хочет как-нибудь,

И совесть облегчить немного.

800

От муки тяжкой; и когда

Он разгадал так просто, чья

Была на камне эта кровь,

Его злой дух поднялся вновь,

Как опустевшая бадья.

И он сказал, имея ум

Живой, хотя и чуждый благу:

“Кровь каплет — лист шуршит во мгле;

Лишь мне пришлось предать земле

По-христиански бедолагу”.

810

“Сказать по правде, ясно мне,

Что это всё — деянья зла;

Видна здесь дьявольская власть;

Но я не тот, кто б мог украсть

Столь недостойного Осла!”

Тут из кармана достаёт

Он табакерку с табаком,

И беззаботно, как игрок,

Что с выгодой сыграть бы мог,

Стучит по крышке кулаком.

820

Пусть тот, кому послушны тучи,

Кто понимает ветер пылкий,

Расскажет, почему на стук

Осёл, оборотившись вдруг,

Расплылся в мерзостной ухмылке.

Ужасно! И случилось то

В лесу пустынном на поляне;

Не зрелище — кошмарный сон!

Но Питер не был удивлён,

Как если был готов заране.

830

В ответ он ухмыльнулся сам

С весельем злым, а не с тревогой —

И тут из-под земли сухой

Раздался грохот, шум глухой,

Под этой мёртвою дорогой!

Он прокатился, этот шум,

Глухой грохочущей волною;

Как порохом из-под земли

Минёры взрыв произвели,

Саженей двадцать под землёю.

840

Толчок был мал — эффект ужасен!

Когда бы кто поверить смел,

Что ради смертных, из-за нас,

Разверзнется земля сейчас,

То это был бы Питер Белл.

Но, как и дуб во время бурь

Стоит, весь иссечённый градом,

Как слабый человек в мороз

Пост не покинет, хоть замёрз, —

Так Питер Белл под лунным взглядом!

850

Верхом на Ослике достиг

Он места, где под небосклоном

Стояла церковка одна;

С красивой рощею, она

Вся поросла плющом зелёным.

Вдали от глаз людских и дел

Жизнь умирала в этом храме;

Казалось, — церковка главой

Пред силой клонится живой,

Чтобы смешаться с деревами.

860

В такой часовне в графстве Файф

— Подумал он — служили мне,

Когда, бродя из края в край,

Ища себе покоя рай,

Я клятву дал шестой жене!

Осёл, не торопясь, идёт,

И вот заезжий дом, откуда

Услышал Питер шум и гам —

И ругань, и веселье там,

Звенит разбитая посуда.

870

Невыразимая тоска

Его схватила, как похмелье,

И тело сжала, как в кулак,

В то время как нахлынул мрак

На это шумное веселье.

Ему был этот шум знаком —

Язык тех шалостей хмельных;

Которым, видно, был он рад

Лишь несколько часов назад

И принимал душою их.

880

В былое думой возвратясь,

Ища покоя с утешеньем,

Дрожит, как дряхлый старец он,

Печалью в сердце уязвлён,

Раскаяньем и сожаленьем.

Но более всего сражён

Он думой о почти ребёнке;

О славной и игривой той,

Как белка — с яркой красотой,

О дикой чудной той девчонке!

890

Был дом её вдали от всех,

В логу, что вереском зарос;

Надев зелёный свой жакет,

За Питером в шестнадцать лет

От матери ушла без слёз.

Но благочестье было в ней;

И в храм она, как на работу,

Ходила в дождь и снег, бодра,

Две мили с самого утра

Два раза каждую субботу.

900

По чести жить он должен был,

Введя её в свою лачугу;

Не мямля, смелым языком

Поклялся он пред алтарём

Любить законную супругу.

Её надежды не сбылись;

Бенони* — так назвав до срока

(Взяв имя в Библии) дитя,

Она не родила — грустя,

Скорбя, зачахла одиноко.

*Дитя печали.

910

Она страдала, зная, как

Её супруг живёт неверно;

И, не родив дитя, она,

Иссохнув до костей, одна

В мученьях умерла б наверно.

И Дух Сознания теперь

Стал Питера сводить с ума;

Все ощущенья — зренье, слух —

Преобразил могучий Дух

Сильней, чем магия сама.

920

И видит Питер в чаще, там,

В цветущем под осиной дроке,

Бесплотный призрак, по чертам

И общим признакам он сам,

В двух метрах от большой дороги.

А под кустом лежит она,

Черты девчонки с гор — той самой;

И слышит Питер в этот миг

Её предсмертный слабый крик:

“О, мама, мама, мама!”

930

По лбу его стекает пот,

Раскаяние сердце гложет;

Когда он зрит её в кустах,

То ощущает боль в глазах —

Так это зрелище тревожит!

Покой души — великий дар;

В его покое нет изъяна;

Но Питер, проходя сейчас

По склону, слышит некий глас,

Звучащий из лесной поляны.

940

Там, в храме, словно громкий рог,

От взгорий эхом отражённый,

Душой и помыслами чист,

Взывает пылкий методист,

Беспечной паствой окружённый:

“Покайтесь! Милостив Господь

И милосерд!” — гремит он в уши —

“Свои грехи гоните прочь!

Ищите Бога день и ночь!

Спасите ваши души!

950

“Покайтесь! Ибо вы пошли,

Как вавилонские блудницы,

Путём греха, чей цвет алей,

Чем кровь, а будет он светлей,

Чем белый снег искриться! “

И Питер слышал те слова —

Он рядом с храмом был как раз;

Он слышал радостную весть,

Ту радость, что не перенесть —

И слёзы полились из глаз.

960

Была надежда в тех слезах,

Текущих быстрою рекою!

Казалось, весь он таять стал —

Сквозь тело, что твердее скал,

Теперь прошла волна покоя!

Вся сила каждой клетки в нём

Ослабла, став по-детски нежной;

И в слабости его такой

Рождался девственный покой —

Младенец чистый и безгрешный.

970

О, кроткий зверь! чрез милость неба,

Не неподвижный, видел он

Тот крест, что на плече твоём

Навек впечатан Божеством,

Пред кем весь род людской склонён;

Его прикосновенья знак —

Тот день, когда Исус, так скромно

В столь гордый Иерусалим

Въезжал верхом, боготворим

Орущею толпой огромной!

980

Меж тем к вратам неподалёку

Свернул упорный наш Осёл;

Не прилагая много сил,

На них он грудью надавил,

И, не спеша, во двор вошёл.

Идёт он мягко, словно дух,

По тропке, и свои копыта

На камни, к цели устремлён,

Совсем неслышно ставит он,

Они — как войлоком обиты.

990

Прошёл так двести ярдов он

В неторопливой сей манере;

Никто не знал, куда он шёл,

Но к дому подошёл Осёл,

И встал почти у самой двери.

Подумал Питер — это дом

Того бедняги у речушки;

Ни звука в доме — лишь вода

Чуть каплет; он вошёл туда,

И сразу встретил взгляд девчушки.

1000

Она к молитвенному дому

Идти решилась, наконец, —

Неведенья развеять страх;

Увидев Питера в дверях,

Вскричала: “Мой отец! Отец!”

За стенкой мать была; она,

Услышав крик её благой,

Затрепетала вся в ответ,

И тут же бросившись в просвет,

Увидела — то был другой!

1010

И пала наземь в тот же миг

Под разливанным лунным светом

У ног Осла, а Питер Белл,

Всё это видя, оробел,

Не зная, как помочь при этом.

Она лежала, не дыша,

Беспомощной и безутешной;

У Питера смутился ум

От непривычных чувств и дум,

Как у слепца во тьме кромешной.

1020

Он, спешась, приподнял её,

Коленом подперев, и вскоре

Она в сознание пришла;

Увидев бедного Осла,

Запричитала в горе.

“О, слава Богу — легче мне;

Он мёртв, но всё ж незнанье — хуже!”

При этом слёз лила поток,

А Питер начал ей, как мог,

Рассказывать, что знал о муже.

1030

Дрожит он, бледен словно смерть,

И голос ослабел, и разум;

Он, молча, поглядел во мрак,

Но, запинаясь, кое-как

Покончил со своим рассказом.

И вот она узнала, где

Осла он встретил на лугу;

Она узнала, наконец,

Что муж её лежит, мертвец,

У речки той на берегу.

1040

И бросив на Осла свой взгляд,

Что полон был безмерных мук,

Его узнала, и Осла

По имени вдруг назвала,

И больно сжала пальцы рук.

“О, преждевременный удар!

О, если б умер он в постели!

Пред смертью б не страдал, да, да!

Он не вернётся никогда —

С душой своей живою в теле!”

1050

А Питер — за её спиной;

И грудь его полна участья

И чистых чувств, каких вовек

Не ведал он, как человек,

Желающий другому счастья.

На руку опершись его,

Она, объятая тревогой,

Встаёт: “О, Боже! помоги!

Моя Рашель, скорей беги

К соседям добрым за подмогой.

1060

“Спеши скорей, и поклонись,

Кого найдёшь в пути — любому,

И лошадь попроси на ночь,

Чтоб добрый гость нам смог помочь

Покойного доставить к дому”.

Рашель уходит, громко плача;

Разбуженный младенец тоже

Пустился в плач — и Питер вздох

Услышал матери: ”О, Бог!

Все семь — и без отца, о, Боже!”

1070

И Питер ощутил теперь,

Что сердце — свято, и порою

Природа через смертный прах

Живее, чем весна в цветах,

Дыхание даёт второе.

На камне женщина сидит,

И горе сердце ей терзает;

Оставив помыслы свои,

Он полон к ней благой любви,

И облегчения не знает.

1080

Она дрожит, потрясена,

Как если ужас испытала;

И по ступеням чрез порог

Взлетев наверх, не чуя ног,

Бросается в постель устало.

А Питер в сторону идёт

Под древа сумрачные тени;

Садится кое-как, в тиски

Сжимая пальцами виски,

Локтями упершись в колени.

1090

Забыв себя, ни жив, ни мёртв,

Сидит он, в мысли погружённый;

Мечтой сквозь годы унесён,

Как наяву, он видит сон —

И вот проснулся, пробуждённый.

Открыл глаза — луна, Осёл —

Всё ту же видит он картину;

“Могу ль я добрым быть, как ты?

Твоей огромной доброты

Иметь хотя бы половину?”

1100

Но мальчик, что отца искал

В лесах, блуждая тут и там,

От горя скорбный голос чей

Вотще звенел в ушах ночей —

Идёт по долам и полям.

Всё ближе шаг его, и вот

Осла он видит, наконец;

Есть радость веселей, чем та,

Что ощущает сирота? —

Ведь рядом должен быть отец!

1110

Бежит он к доброму Ослу,

Взбирается ему на шею;

И начинает обнимать

И в лоб, и в уши целовать,

Любя, лаская и жалея!

То Питер видит, стоя там

В тени у хижины унылой;

Злодей отпетый, он разбит,

И плачет как дитя навзрыд:

“О, Боже! Не могу! Помилуй!”

1120

Здесь мой кончается рассказ —

Приехал с лошадью сосед;

И он, и Питер в ту же ночь

Отправились вдове помочь —

И тело привезли чуть свет.

Еще немало лет Осёл,

Кого однажды видел я

Близ Леминг-Лейн в густой траве,

Несчастной помогал вдове —

Его трудом жила семья.

1130

А Питер, кто до ночи той

Был прегрешеньями известен,

Оставил грех — до года жил

Тосклив, безрадостен, уныл,

А после стал и добр и честен.

1135