Измена

Глава 18

Андрей

Когда Утенков приезжает за Диной в кафе, даже не пытаюсь делать вид, что мне этот тип не нравится. Не будет он жить с моей женщиной вместе и все тут.

Дина отодвигает стул, собираясь пойти к этому «малахольному», заявляю:

— А что, «адвокатишка» не желает зайти, выпить кофе? — сижу напротив, включаю сарказм, желая показать, что мне не приятно, что она уходит к нему всякий раз, когда он звонит, добавляя, — не хочу быть невежливым, так и быть составлю вам компанию, потрачу еще немного своего драгоценного времени, ведь кто-то должен сказать этому мужику, чтобы "отъебался" от тебя

Смотрю Дина выпучила глаза, не громко комментируя, при этом беря верхнюю одежду, не меняя намерения покинуть здания кофейни:

— Андрей, прекрати, Егор мой будущий муж, мы же договорились, — игнорирую ту "хуйню", что она несет, поднимаюсь вместе с ней, забирая чуть настойчивее чем нужно, из ее рук пальто, не оставляя выбора, галантно помогаю надеть верхнюю одежду, непринужденно поясняю:

— Провожу тебя, — Дина начинает нервничать, и правильно, потому что я сразу же, накинув пальто ей на плечи, обнимаю за талию, разворачиваю и притягиваю к себе, добавляя, — нам еще много всего нужно обсудить этим вечером, а потому я намереваюсь решить сейчас все разногласия, которые у нас возникли

«Динамо» в своем репертуаре, отодвигается от меня, убирает руку со своей талии, поправляя ремень при этом, чуть замедляя шаг, направляется к выходу.

Не даю ей выйти в стеклянные двери, настигаю, резко дергая за руку рассчитывая силу притяжения так, чтобы она буквально впечаталась в меня, говорю:

— Дина, просто к хуям отпусти все это! — смотрю начинает отбиваться, бьет пару раз попадая по лицу, а я, не теряя времени обхватываю подбородок одной рукой, второй блокирую ее сопротивление, целую, мне все равно, что Утенков все это может увидеть, быстрее поймет, что он тут третий лишний.

В первые минуты касаясь ее мягких губ, чуть расслабляюсь, но Дина уклоняется от поцелуя, дает мне отпор, упирается ладонями в грудную клетку, тонкие пальцы цепляются за лацканы пиджака. Стою на своем, не отпускаю ее, вижу, начинает еще больше злиться, бьет пару раз по лицу, это даже заводит, говорю:

— Дина, мать твою, перестань корчить из себя верную женщину, я вижу, что ты все это тоже чувствуешь, и в ближайший час будешь кричать подо мной и просить, — чуть понижаю тембр голоса, прижимая ее ближе, добавляю — чтобы я трахнул тебя везде где я захочу, всегда, когда я захочу и в любое время, какое я выберу! — на какой-то момент, вижу глаза ее округляются, смотрит куда-то мне за спину, понимаю, что переживает, «адвокатишка» же может увидеть, почти шипит мне в лицо:

— Ты просто больной на всю голову, Серов! — Дина говорит мне эти слова куда-то в шею, отчего чувствуя ее дыхание, член заметно твердеет и я как последний извращенец, все равно упрямо продолжаю удерживать ее, желая, чтобы она сквозь ткань моей одежды прочувствовала каждым сантиметром своего тела пределы острого возбуждения.

Наверное в эти минуты у меня начинается какой то новый виток надежды, мне хочется, как сопливому пацану, забросить ее на плечо, спрятать в своей берлоге, чтобы никто никогда ее у меня не отнял.

Но Дина резко толкает меня и выбегает из кафе, оставив в полнейшей растерянности.

Сквозь панорамное остекление вижу, что идет, поднимая ворот пальто, укрываясь от поднявшегося ветра быстрым шагом, переходя на бег. «Адвокатишка» выходит из машины, идет навстречу, встречая ее.

То что Дина обнимает его, и они прирастают телами к друг к другу, словно «сладкая парочка», затем целуются, добивает.

Чувствую, как во мне рождается кровожадный монстр, который дает новые установки к действию: «Просто пойди, оторви ему яйца и забери свою женщину».

То что происходит потом уже делаю на одних инстинктах. Я не могу спокойно смотреть, как поцелуи этого мудака стирают с ее губ воспоминания обо мне.

Я и раньше в университете с ума сходил, когда видел, что какие-то подозрительные "типы" вертелись поблизости, но сейчас во мне намного больше ярости. Потому что я в прямом эфире наблюдаю в чужих руках не просто женщину, которая родила мне ребенка, а вижу женщину, которая стонала подо мной, извивалась, кричала от удовольствия, от которой у меня башню рвет в клочья.

Стремительно накидываю верхнюю одежду, в виде легкой межсезонной куртки, бросаю наличность на стол, выхожу из кафе, с одним единственным желанием, просто сломать Утенкову руки, которыми он в этот самый момент обнимает тело моей женщины.

Хрен знает, что на меня нашло, я будто наблюдаю за собой со стороны, осознавая с каждым шагом, что у моего тела, как будто собственная жизнь. Отчетливо помню момент неожиданности, когда оказываюсь около Утенкова, хватаю его за шиворот, разворачиваю к себе и врезаюсь кулаком ему в нос.

Дина закрывает ладонями лицо, кричит, вставая между нами:

— Андрей прекрати! — "хуй" там было, пока ухажер приходит в себя, тяжело дышу, потому что хочу ввалить ему снова.

Когда «адвокатишка» приходит поднимает голову, то резко отшвыривает Дину в сторону, нанося с силой мне ответный удар. Не знал, что "малахольный" умеет драться.

Матерюсь от боли, потирая челюсть, хватаю соперника за грудки, хочу еще раз ударить, но он перехватывая мою руку бьет на опережение мне "под дых".

Краем глаза замечаю, что Дина стоит бледная, старается сдерживать своего ухажера, который с яростью продолжает наступать пока я прихожу в себя от сильного удара.

Вижу, что Утенков не дает ей подойти, останавливает, чуть толкая. Моя женщина падает на асфальт.

В этот момент отбрасываю Утенкова куда — то себе за спину, желая чтобы он кубарем катился отсюда нахрен.

Пальцы дрожат, как у алкоголика который ищет допинг. Чувствую бешеное напряжение во всем теле, стараюсь держать на контроле каждое движение.

Вижу, что «адвокатишка» замахивается снова, успеваю увернуться, рявкаю:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Только, блядь, попробуй!

— Еще как попробую, — огрызается мне в ответ "соплежуй", — ты вообще "охуел" Серов, это моя будущая жена!

— Хуй тебе в жопу, а не жена, понял! — издеваюсь, подходя к Дине, поднимаю ее, слышу, как она просит:

— Андрей, пожалуйста, не надо, — не хочу ничего слышать, просто делаю то, что должен.

Да, я веду себя как мудак, но на что Дина рассчитывает? Что я буду спокойно смотреть на ее объятия с другим мужиком?

Ага, конечно. Пускай "соплежуй" смотрит.

— Убери свои руки от нее, — слышу за спиной и меня накрывает, я отрываю руки от Дины, разворачиваюсь и со всей дури врезаюсь кулаком ему в нос, затем еще удар, вижу струйку крови, которую он вытирает, бьет в ответ также больно, плевать, я очень зол, мечтаю превратить этого женишка в безвольную тряпку, собираю последние силы и наношу еще один удар. И лишь услышав звук сломанного хряща, останавливаюсь, поднимая голову, понимаю, что соперник держится за лицо, чуть проседая, корчась от боли.

Брезгливо отшвыриваю его, пользуясь минутной заминкой, дергаю Дину на себя, закидывая на плечо.

Мне плевать что она вырывается, колотит своими кулачками по спине. Ничего в машине придет в себя, нехер ей со всякими мудаками планировать совместное будущее.

Заталкиваю Дину в машину, блокирую задние двери, отъезжаю со стоянки, мне плевать что там «адвокатишка» будет предпринимать, потому что это моя женщина, которая просочилась словно кислота в ткани моего тела, я ею отравлен с той самой ночи в гостинице.

Как бы я не злился за то, что Дина откровенно делает мне мозг, ведет себя как умалишенная, дергая ручку двери, стараясь выбраться, стучит по стеклу, словно ненормальная, а у меня на душе хорошо, она со мной, а не с этим мудаком. Понятия не имею, как буду разруливать эту ситуацию, но точно знаю, что Дина останется со мной, отпускать ее от себя не планирую, по крайней мере до того момента, пока мы не поговорим.

Стараюсь ехать в нормальном скоростном режиме, не превышаю, хотя внутренние предохранители хотят рвануть с места куда с большей скоростью, чтобы ее ухажер не имел ни малейшего шанса настигнуть нас. На всякий случай смотрю по зеркалам, «хвоста» в виде «адвокатишки» нет.

Откровенно игнорирую попытки Дины выбраться из машины: нажимает на все возможные кнопки в зоне ее видимости, которые я предусмотрительно сразу заблокировал, едва приземлился на водительском сиденье и отъехал от стоянки

Несмотря на то, что я получил тумаков от Утенкова, и в некоторых местах откровенно ломит от его ударов, чувствую себя умиротворенно что ли.

Опускаю стекло чуть ниже, образуя не большой зазор, жадно втягиваю холодный осенний воздух, испытывая колоссальное удовольствие. На выдохе стараясь сбросить весь негатив и злость от сегодняшнего вечера. Похуй какие будут последствия, я готов проломить башку любому, кто попробует забрать то, что принадлежит мне.

Дина, перепробовав все возможные способы выбраться, откидывается на сиденье и смотрит в окно. Мы какое-то время молчим, хотя я ожидал приличного скандала, с элементами выноса мозга, как обычно это любит устраивать мне Ира, но и тут не угадал, блядь.

Дина просто начинает плакать, я чуть притормаживая а светофоре, говорю:

— Успокойся, ничего такого не произошло, если по-другому нельзя никак объяснить, иногда нужно применить силу, чтобы наверняка, — чуть морщусь, потирая челюсть, удар у Утенкова сильный, отдающей ноющей болью по правой стороне лицевого нерва

— Андрей, останови машину, ты не понимаешь, Егор думает я добровольно уехала, но это не так, — вижу слезы текут по ее щекам, а мне хочется ее успокоить, вытереть мокрые щеки, потому что я терпеть не могу когда женщина плачет, у меня сгорают все предохранители.

— Неужели? — усмехаюсь, стараюсь разрядить обстановку, включая немного сарказма, — не помню, чтобы ты громко кричала и звала на помощь

— Просто останови машину, не разрушай мою жизнь, Егор не простит мне, — усмехаюсь, про себя думая, в смысле, не разрушай, я ее жизнь заново отстроить собираюсь, новую жизнь, этого "адвокатишки" больше и рядом не будет с матерью моего ребенка

— Это я ему не прощу, Дина, что он тебя на асфальт толкнул, — перевожу стрелки на Утенкова

— Я заслужила, я виновата, Андрей! — Дина закрывает глаза ладонями, а я включаю поворотник и перестраиваюсь на обочину шоссе, на которое мы съехали.

Включаю «аварийку», следом глушу мотор, выхожу и перебираюсь на заднее сиденье, двигаясь чуть ближе, стараюсь обнять заплаканную женщину, но она сопротивляется, упираясь мне ладонями в грудную клетку.

Стараюсь не давить, не настаиваю, чуть отстраняясь, говорю:

— Дин, не неси хуйню, тебе этот "соплежуй" не нужен, — крутит головой, отрицая очевидное, а я не понимаю ее маниакального желания быть с этим "мудилой"

— Мне он нужен, он моя опора и поддержка! — переходит на крик, но резко понижает тембр голоса, когда звонит телефон.

Дина ищет в сумке аппарат для связи, попутно вытирает слезы, как будто на том конце провода увидят ее заплаканное лицо.

Я практически уверен, что это Утенков и интуиция меня не подводит. Едва сотовый оказывается в руках у Дины, она не успевает принять вызов, звонок сбрасывается.

Наблюдая, как она следом начинает набирать номер Утенкова, выхватываю у нее из рук телефон, блокируя попытки вернуть его, не сбрасывая вызов, дожидаюсь когда «соплежуй» ответит. Едва абонент принимает вызов, очень грубо сообщаю:

— Отъебись от нашей семьи понял!? — и не желая слушать поток ругани, которая льется на меня следом как из решета, сбрасываю звонок, убираю телефон к себе в карман под шумные протесты Дины.

Она буквально набрасывается с кулаками, бьет со всей силы, но удары слишком слабые, я их почти не чувствую, сыплет проклятиями в мою сторону, а я перехватываю ее ладони дергаю на себя, впиваюсь в ее губы просто без языка, словно девственник, наслаждаясь, как на меня обрушивается лавина новых эмоций, сметая все привычные мне устои на своем пути.

И только ее влажный рот имеет значение, который я комкаю своими губами, будто это первый поцелуй в моей жизни.

Дина для меня как темный антагонист всех возможных правил. И похуй на десяток других с их правильными чертами лица, так искусно смоделированные руками опытных пластических хирургов, только с ней я чувствую себя одновременно и мальчишкой, который только начинает жить, и мудрецом, уже познавшим жизнь.

Только с ней я живой.

Дина не отвечает на поцелуй, отстраняюсь, убираю руки, вижу, что оставшись без моих объятий, она сползает вдоль сиденья, словно тряпичная кукла. Не могу ничего с собой поделать, снова сгребаю ее в охапку, чувствуя как она дышит мне в шею.

Этой женщине нужна встряска, чтобы узнать себя, она слишком шаблонно мыслит, зажимается. Ведь я точно знаю, что она может быть вне правил, когда делает то, что хочет.

В гостинице она была такой.

Еще крепче прижимаю Дину к себе, через некоторое время, тихо она спрашивает:

— Зачем я тебе? Для чего ты разрушаешь мою жизнь, Андрей? — говорит устало, я же продолжая удерживать ее в своих объятиях, словно это самое дорогое, что есть у меня в жизни, чуть прикрываю глаза, настолько ее теплое дыхание пробуждает во мне желание повторить ту ночь в гостинице, только не сдерживаться, как я это делал, а не отпускать ее от себя всю ночь.

— И как, по-твоему, я ее разрушил? — не понимаю какого хуя Дина начинает нести эту чушь, и главное почему она так упрямится, ведь понятно же, что они с сыном теперь часть моей жизни.

— Ты затолкал меня в машину против моей воли, отобрал телефон, я не могу позвонить, верни мне сотовый, — кажется мы начинаем нормально говорить, Дина не истерит, успокоилась, добровольно положила голову мне на плечо, я чуть отстраняюсь, отвечаю:

— Потому что хочу, чтобы ты была со мной, Дин, — говорю прямо, — и я не хочу, чтобы ты стала подобием женщины, у которой черная дыра вместо души, — внутри меня есть уверенность, что не сможет "соплежуй" добиться от ее тела той же отдачи, с которой она отдавалась мне, да будь иначе, она бы никогда бы не оказалась в моей койке, если бы там был полный порядок.

— У нас нет будущего, и не потому что ты женат, а я не хочу быть причиной разрушения твоей семьи, — не даю ей закончить свое повествование, перебиваю, потому что хочу, чтобы она понимала, что я развожусь потому что сам этого хочу, сдерживаю себя, потому что у меня есть сильное желание встряхнуть эту упрямую женщину как следует, чтобы выбить все эти мысли из ее головы, чувствую снова начинаю заводиться:

— Дина, развод это мое решение, у нас с Ирой давно все не ладится, просто раньше у меня не было стимула стать свободным, не для кого было жить, проще было оставить все на своих местах и не усложнять, — Дина смотрит в одну точку перед собой, такое ощущение, что я не достаточно убедителен, говорю:

— Сейчас, вы с сыном нужны мне, я хочу семью, — набираю в легкие воздух, продолжаю, — Дина у меня правда был не самый образцовый брак, как бы банально это не звучало…., - делаю паузы, стараясь понять, что именно она думает, впервые в жизни жалею, что не изобрели устройство чтобы можно было прочитать мысли человека, я бы купил его за любые деньги, чтобы сейчас залезть ей в черепную коробку и найти правильные слова, чтобы она мне поверила

— Да, я не идеальный герой, абсолютно, у меня куча недостатков, не говорю уже о том, что эгоизм стал моим вторым именем, воплощаясь с каждым годом в самую настоящую эпидемию, — Дина не реагирует, и я продолжаю, — дай нам шанс, — смотрю на женщину, которой я только что по сути признался в том, что не могу без нее, она опускает глаза, а я не могу понять, она что, по — прежнему не хочет быть со мной после того что у нас было? (!!!)

— Андрей, я не могу, — она говорит настолько тихо, что мне приходится напрягать слух, чтобы услышать последние фразы

— Дин, ты сейчас издеваешься? — во мне столько ярости, что я не понимаю как сдерживать свою ярость, я словно дикий зверь, ощущая как давит пространство, ведь я привык завоевывать, но сейчас в который раз хожу по острию ножа, а она все твердит, что я ей не нужен.

Блядь, это точно какой — то "ебучий" розыгрыш!

— Я не люблю тебя, а потому нет никаких нас, — у меня складывается впечатление, что Дина борется со мной в попытках доказать то во что даже она сама уже не верит, как будто хочет, чтобы я принял ее слова за истину

— "Адвокатишку" любишь своего? — эти слова я даже не говорю, я их выплевываю из себя, настолько мне это не приятно, параллельно делая вывод, что Дина просто врет мне, ведь я чувствовал тогда в гостинице, что она горела в моих руках, а я питал ею свою изнеможённую душу

— Никого не люблю, — закрываю глаза, она серьезно, сейчас, опять меня отшила!!?

Выхожу из машины, со всей дури хлопаю дверью, не могу контролировать степень ярости перемешанную со всем сразу.

Где-то, ведь, подступно пробегает мысль, что Дина может выбежать из машины, оставить меня в полном раздрае, но не могу себя заставить повернуться, все равно стою спиной к автомобилю.

Не знаю сколько проходит времени, точно знаю, что когда пульсация в мозгу больше не давит, и я снова могу воспринимать информацию, поворачиваюсь, не спешно открывая дверцу автомобиля, пересаживаюсь на водительское сиденье.

Мне отчаянно хочется курить. Достаю в бардачке пачку, прикуриваю. Дина сидит, откинув голову на подлокотник, молчит. Хорошо, что ее запал покинуть машину уже не в приоритете.

Я уже успеваю докурить сигарету, как Дина начинает говорить:

— Ты знаешь, наверное, моя любовь к тебе умерла с рождением нашего сына, — мне больно слышать каждое ее слово, заставляю себя не перебивать, борясь с желанием сказать ей, что нихуя она меня не разлюбила, а любит до сих пор. Я отец ее ребенка!

— Я ведь до последнего надеялась и верила, что ты появишься в родильном отделении, куда приезжали на выписку все отцы, — Дина говорит не громко, не истерит, а просто монотонно вспоминает события прошлых лет, скорее всего, желая таким образом объяснить свою позицию, в то время как мне тяжело дается каждое ее откровение

— Когда меня выписывали, я намеренно сидела в палате до последнего, делала вид, что собираюсь, а на деле просто ждала тебя, медлила, не выходила. Я знала, что мама и папа ждут меня внизу, что заберут нас с ребенком, но мне отчаянно хотелось верить в чудеса и ты как в фильмах внезапно появишься на пороге роддома, что может кто-то сказал тебе, что я приезжала в общежитие, когда вы были на военных сборах, искала тебя, мне даже не хотелось, чтобы передали что беременная, просто хотела, чтобы ты именно ко мне приехал, не из-за ребенка, а потому что я нужна тебе, — потом горько усмехается, добавляя, — но чудес не бывает, — она замолкает, а я в очередной раз тянусь к пачке и закуриваю вторую сигарету и выпуская перед собой сигаретный дым, спрашиваю:

— Кто — то из нашей компании знал? — пытаюсь вспомнить имена, лица, общих знакомых с кем мы тогда регулярно зависали в обшарпанных комнатах общежития

— С моего курса только две подружки знали, — чуть запинается, с горечью добавляя, — хотя какие это подружки, которые предлагали избавиться от ребенка, — в твоей комнате тогда Ира была, открыла мне, сказала, что это подло привязывать к себе ребенком, да я и сама понимаю, что это моя зона ответственности, и я не хотела портить тебе жизнь, — сслушаю ее и думаю, мля, ну хоть бы кто слово сказал или намекнул хотя бы. Все как сговорились прямо-таки. Не удивлюсь, что Ирка как-то поспособствовала "игре в молчанку".

Ира, понятно, хуй два она бы сказала, потому что, как я сейчас это вижу, оказалась умнее всех, ловко подстроившись под обстоятельства, женила меня на себе, а я будто и рад тогда был.

Пиздец, я телок на веревке, раз только сейчас понял, что Ирка очень ловко тянула меня за поводок, который набросила на шею почти сразу же, как Дина исчезла.

Пока я прикидываю варианты, Дина продолжает:

— В день выписки, зачем-то вскакивала с кровати и смотрела в окно, наблюдая, как к больнице подъезжают отцы с радостными лицами и цветами, кто-то даже с воздушными шарами, потом непременно дожидалась, как им выносят маленькие свертки, жадно всматриваясь, как какая-то молодая мама, передавая младенца своему мужчине, идет следом, чувствуя поддержку. Я сквозь воздух ощущала счастье этих людей, во мне до сих есть эта уверенность, что в эти моменты роженицы передавая мужьям дитя и есть самые счастливые женщины на свете. А я, ты знаешь, совершила ошибку, я не хотела быть тебе обузой, ты не подумай, я тебе это рассказываю, не потому что в чем-то обвиняю, просто хочу, чтобы ты понял меня и простил за то, что скрыла правду, что испугалась.

— Я ведь тогда в роддоме, умом понимала, что ты не приедешь никогда: не потому, что тебе не нужен ребенок, а потому что тебе не нужна я, — блядь, я точно выкурю всю пачку

— Чуда не случилось, Андрей, я была последней роженицей в палате, зашла медсестра и видя, наверное, мое состояние, утешала, проговаривая слова, которые рикошетом больно отдавали в сердце еще какое-то время спустя, заверяя, что такое бывает, когда муж запаздывает, а она меня поддерживает, потому что так надо, ведь нужно было нужно, чтобы я ушла, предлагая подождать мне в коридоре, параллельно проталкивала впереди себя ведро, чтобы помыть палату и заселять следующих.

— Это я спустя время, думая над ситуацией осознала, эта чужая женщина меня жалела и знала, что никто не придет, потому что за те две недели, что я лежала в палате ко мне ни разу не приходил мужчина, только мама. А я старалась не замечать осуждающих взглядов в свою сторону, и не прислушиваться к шепоту за спиной, когда соседки по палате обсуждали меня, думая что я сплю, я не говорю о словах осуждения, что я «нагуляла» ребенка.

— У меня переболело к тебе ровно в тот момент, когда я спускалась по ступенькам с маленьким свертком в руках и с каждым шагом приближающим меня к выходу я знала, что любви к тебе не остается, когда я дойду до конца коридора, потому что она испаряется с каждым моим шагом в парадному выходу. И уже было не важно, что я шла по ступенькам старенького роддома города Владимира без цветов и меня не обнимали руки любимого мужчины, не заключали в объятия, не целовали нежно и жарко, говоря о том, что рождение сына это самое важное событие. Были только мои родители, которые волновались почему я так долго.

— Во мне тогда что-то сломалось, Андрей, я изнутри высохла, будто старое дерево. И я больше никого не смогла полюбить. Хорошо, что у меня появился новый источник энергии, сын, я перенесла всю любовь на него, — не знаю как держусь, потому что мне очень хуево от ее рассказа, я не понимаю для чего она говорит все это, вспоминая такие, казалось бы, неприятные моменты, а потом понимаю, когда слышу:

— Ты знаешь, Андрей, а ведь нашего сына было просто любить, ведь у него было твое лицо, я направила всю свою безграничную любовь на этого маленького человека, и всегда благодарила тебя, что у меня есть такое счастье. Я никогда не испытывала к тебе ненависти, ведь благодаря тебе у меня есть сын.

Меня, вдруг, накрывает, потому что понимаю, что это вовсе не откровения, и даже не попытка сказать, что я мудак, развив во мне чувство вины, что я во всем виноват, нет, это просто вопль ее отчаяния, возможно она никогда никому о своих страхах не говорила.

Что-то внутри меня надломилось, настолько сильно, что я физически ощущаю каждой клеткой своего тела, как ноет в груди, как будто кто-то вставил мне нож в самое сердце, но не дает умереть, проворачивая несколько раз, чтобы было больнее.

Воздуха не хватает, Дина сейчас вот так простым монотонным диалогом вскрыла во мне самую большую душевную рану. Ведь она все это время давала мне понять, что старается жить, как может, по сути выживала как могла, а я, словно последний мудак, гнул свою линию невзирая на препятствия.

Одно радует, что я теперь понимаю ее поступки лучше и «адвокатишку» она не любит, а с ним она потому что ей элементарно нужна поддержка, которую она отчаянно ищет в этом "соплежуе".

Блядь, так почему же, чтобы понять насколько важен человек его надо потерять, а?!!!

Только сейчас это осознаю в полной мере, ведь в этот самый момент понимаю, я потерял Дину.

Не понимаю, почему во мне такое странное ощущение, что я переживал нечто подобное когда-то в далеком прошлом: чуть напрягаю память, ну да, университете, когда узнал, что Дина уехала без объяснений, точно помню то ощущение, что часть моего сердца умерла навсегда.

Потом такое же ощущение в гостинице, после того как проснулся в одиночестве, понимая, что снова меня "отшила".

Чувствую, что после всей этой хуеты, наверняка, покроюсь толстым слоем бетона: чувств во мне нет, и я по-прежнему не могу вытащить себя из холодной и темной пустоты, наполняющей все мое нутро.

Как никогда в жизни хочу быть с именно с этой женщиной, с моим сыном, и получите роспишитесь — Дина, вдруг, становится несбыточной мечтой, за которой мне не угнаться.

Блядь, думал не может быть больнее, оказывается может.

Смотрю в зеркало заднего вида, Дина смотрит на меня затравленно-настороженным взглядом, сжалась, обхватывая себя руками словно маленький зверек, а я готов душу ей отдать, если бы она ее потребовала от меня ее в замен на ее вечную любовь ко мне. Я вообще все ей готов отдать, лишь бы мы просто попробовали.

— Отвези меня домой, — тихая мольба, а выбрасывая не докуренную сигарету, кидая ее в окно, закрываю стекло автомобиля, включив на всякий случай обогрев, понимая, что Дину явно знобит, раз она обхватила себя руками.

Какой-то ебучий день, поскорее бы он закончился!

Пока везу Дину по адресу ее проживания в дороге она неожиданно для меня засыпает, а я как дебил, то и дело бросаю взгляд на ее бледное лицо, которое освещается чуть сильнее, когда мы проезжаем под яркими вывесками, фонарями. Почему-то думаю о том, что даже если эта женщина не будет со мной, плевать, я всегда буду защищать мать своего ребенка от любого мудака, который посмеет ее обидеть.

Когда в моем кармане начинает звонить телефон, не сразу понимаю, что это телефон не мой, а Дины. Мысленно уже убиваю "соплежуя", думая что он опять нарывается, но когда достаю сотовый, мгновенно выключая звук по инерции, чтобы не разбудить ценного для меня пассажира, понимаю, что звонит наш сын.

Съезжаю на обочину, включаю аварийку, выхожу из машины, набираю снова с телефона Дины нашему сыну.

Он тут же берет трубку и тараторит без напряжения, как он обычно общается с Диной:

— Ма, тут «туалетный утенок» словно побитая собака приходил тебя искал, я сказал, что тебя нет, с тобой все в порядке? — ловлю себя на мысли, что мне очень хочется, чтобы он также непринужденно общался со мной, отвечаю за Дину

— С твоей мамой все в порядке, она со мной сынок, — в телефоне пауза, подросток явно не понимает, что происходит

— Дай ей трубку, — подросток меняет тон, ко мне обращается по-прежнему обезличено

— Не могу, она спит, — говорю спокойно

— С тобой что ль, спит? — даже не видя подростка по голосу почему — то думаю что пацан улыбается, продолжая, — а-а-а ну ясно, это ты "туалетного утенка" так уделал?

— Пришлось, не сдержался, — пропускаю первый вопрос, потому что мне бы хотелось, чтобы его мама в данный момент спала со мной, а не на заднем сиденье автомобиля.

Усмехаюсь, а пацан-то не любит этого «адвокатишку», мне не показалось в больнице, уточняю:

— «Туалетный утенок» это «адвокатишка»? — на том конце провода молчание, добавляю — нормальная кличка, — через некоторое время сын спрашивает:

— А мама на ночь у тебя останется? — я бы не отказался, конечно, вместо этого отвечаю вопросом на вопрос:

— Останется, ты ведь там один справишься? — не дает мне договорить

— Справлюсь, я у Махи поел, — потом после паузы, уже более уверенно, — и я не маленький мальчик, чтобы за мной присматривать, — по голосу слышу злится, говорю:

— Да я понял уже, значит завтра с утра привезу маму в целости и сохранности, — решаю сменить маршрут следования и отвезти Дину к себе, тем более "адвокатишка" искал ее, а потому нет никакой гарантии, что этот, как выразился, мой сын, «туалетный утенок» не поджидает ее у подъезда.

Хватит на сегодня с Дины разборок.