Измена. Не удобная жена

Глава 37

Виолетта

Всё случилось так быстро, что я даже испугаться не успела. Кажется, только что сидела с дочками на полу, играла в карты, когда резко скрутила боль. Стараясь не показать, как плохо, чтобы не пугать девчонок, ушла в туалет наполовину согнувшись, чувствуя, как моментально намокают домашние штаны. Уже оттуда крикнула Томе, чтобы вызвала скорую.

— Ма, что случилось? — встревоженно спросила Настя из-за двери.

— Всё в порядке, родная. Просто живот заболел, — постаралась ответить ровно, а слёзы так и хлынули из глаз. — А ты пока позвони бабушке, чтобы приехала к вам, посидела.

Скорая приехала через несколько минут. Я пыталась бодриться, как могла, но по бледным лицам дочек поняла, что получается плохо. Ещё бы — не каждый день маму забирают врачи, а на полу расплывается кровавое пятно.

— Вы же справитесь, пока бабушка не приедет? — спросила, пытаясь улыбнуться. Тома серьёзно кивнула, Настя начала всхлипывать. Мысли путались, ни о каком сборе сумки в больницу не могло идти речи…

И вот, я лежу в реанимации, голая, под простынёй, и стараюсь не разреветься. Ребёнка удалось сохранить, но, судя по тону врача, не факт, что завтра кровотечение не повторится. Гемоглобин упал до критических величин, начался тонус матки.

Да, я не хотела этого ребёнка, да, думала об аборте, но угроза выкидыша тряхнула изо всех сил. Малыш мой, маленький… Глотаю слёзы, бережно поглаживаю живот. Ты держись там, и прости маму, которая не думала о тебе. Поднимается температура. То проваливаюсь в сон, то выныриваю, постоянно знобит. Мысли расползаются, не могу ни на чём сосредоточиться. Не знаю, сколько времени проходит, когда просыпаюсь, наконец, сознавая, где я нахожусь и почему.

— Состояние удалось стабилизировать, но из реанимации переводить вас рано. Понаблюдаем.

Слова врача звучат не очень ободряюще. Держусь, потому что нужна малышу сильной, иначе давно бы билась в истерике. В реанимации, кроме меня, никого сейчас нет, хотя в бреду видела — привозили женщин, но почти сразу переводили в палату. Когда дверь открывается, смотрю с надеждой — может, хоть с кем-то получится поговорить, отвлечься, ведь вариться в собственных страхах безумно тяжело. Но вместо каталки входит… Костя в белом халате. Сам белый, как мел. Смотрит на меня, а у самого глаза блестят.

— Как… — сбивается. Тихонько кашлянув, продолжает: — Как ты, малыш?

Он протягивает руку, а меня прорывает. Цепляюсь за него, утыкаюсь лбом в ладонь и реву, захлёбываясь. Костя молчит. Гладит по голове, шепчет что-то успокаивающее. Постепенно успокаиваюсь, стало значительно легче. Родной человек рядом придаёт сил. Открываю глаза — Костино лицо прямо напротив, он стоит на коленях, чтобы быть вровень.

— Врач сказал, что всё будет хорошо. Просто полежишь немного на сохранении.

Врёт, вижу, но сейчас мне необходима эта ложь, потому что правду просто не смогу выдержать.

— Как девочки?

— Я их забрал. Переживают, конечно.

— Они… Ты сказал им, почему меня забрали? — ведь, кроме меня, про малыша ещё никто не знает. Как они отнеслись к новости?

— Для них это пока перебор с потрясениями, — криво улыбается. — Выйдешь и скажешь сама.

— Ничего не хочешь спросить?

— Нет. — Костя гладит по щеке с забытой нежностью. — Неважно, Вит. Сейчас самое главное, чтобы ты поправилась.

В палату переводят через три дня, Костя приходит каждый день, но больше, чем на несколько минут, не пускают. Гормоны играют в коварную, злую игру, заставляя ждать наших встреч, ведь он — единственный, с кем можно поговорить. Хоть ненадолго вынырнуть из водоворота нехороших мыслей, от которых невозможно избавиться.

В палате на шестерых нас четверо. Две молодых девушки на сохранении, Света и Полина, их беременности первые. Одна, Лариса, — после операции, среди нас она самая взрослая, под пятьдесят, матку вырезали.

— А у тебя какой срок? — спрашивает Света, когда все перезнакомились и поделились диагнозами.

— Почти десять недель, — отвечаю, глядя на её круглый животик. — А у тебя?

— Двадцать три недели, — отвечает гордо. — Мальчик.

— И у меня мальчик, — присоединяется к разговору Полина. — Тридцать недель. А ты пол уже знаешь?

— Рано пока, — улыбаюсь. Компания, с которой можно поделиться и просто обсудить волнующие мелочи, как глоток свежего воздуха.

— Первый? — спрашивает Лариса.

— Третий, — говорю, а про себя думаю: «Если выношу». Никаких прогнозов никто не даёт, но я точно знаю, что Костя с лечащим врачом разговаривал, слышала их голоса в коридоре, когда в реанимации лежала. — Две дочки уже есть.

— Ну, и хорошо: няньки есть, пора ляльку.

Как же меня всегда коробила эта фраза! Как будто я рабынь рожала, а не детей! Знаю, что посильно помогать будут, но не собираюсь сваливать на них заботы о младенце, неважно, какого пола. Тактично молчу, не собираюсь вступать в пустые споры. Судя по недовольным взглядам девочек, они со мной согласны. Девочки мне привычнее, но если родится мальчик… Невольно улыбаюсь, представляя малыша. За эти дни ни разу не думала о том, кто же папа, но вечно голову в песок прятать не получится. В принципе, тест по крови можно уже сейчас сделать. Пока не хочу. Не хочу, и всё тут. Пусть останется моим пока.

Телефон наконец вернулся, на нём куча сообщений от Влада. Если скажу, что в больнице, приедет наверное. Но тогда придётся объясняться, нужны ли мне эти разборки, ещё и при чужих ушах? Пишу, что всё в порядке, пришлось срочно уехать к маме, было не до телефона. Не знаю, поверит ли этой банальной отмазке, ведь в Новосибирске связь отлично ловит, но, судя по тому, что не прочитал и пока не отвечает, сам занят, не до меня. Костя приходит ближе к вечеру. Эффектно появляется в палате с букетом гербер, вежливо здоровается с соседками и присаживается на край кровати.

— Мне сказали, герберы гипоаллергенные, их можно в палате держать.

— У меня вазы нет, куда их ставить?

— Бутылку разрежем, если у кого-нибудь есть нож.

Нож находится у Полины. Она давно лежит, у неё даже микроволновка есть, не говоря уже о чайнике. Мы тихо обсуждаем девочек, школу, Костя говорит, что они хотят прийти.

— Не надо. Может, потом, пока не хочу, чтобы такой меня видели.

— Какой «такой»? По сравнению с реанимацией ты выглядишь отлично.

— Нет, Кость. Я позвоню им позже, но здесь им делать нечего.

— Как скажешь. Кстати, я говорил, что мы выиграли тендер на перевозки из Китая? Представляешь эту цепочку?

Мы очень давно не обсуждали его работу, слушаю с интересом, смотрю, как загорелись его глаза. Работа всегда была для него важна, и я гордилась этим. Гордилась успешным мужем, который всего добился сам. Да и сейчас горжусь, что уж там. Всё-таки его профессиональная деятельность с нашими отношениями не связана. Когда Костя уходит, девочки начинают наперебой восхищаться им — к ним мужья почти не приходят. К Полине раз в неделю, в воскресенье, а к Свете и того реже. Как она сказала:

— Как у него время позволяет.

Лариса давно в разводе, дети разъехались, приходить к ней некому. Костя, появляющийся каждый день, в их глазах выглядит редким единорогом.

— Видно, как он тебя любит, — говорит Лариса. — Мой терпеть не мог, когда я болела, поэтому старалась все болячки переносить на ногах. Берегла его нежную психику, — горько улыбается. — В жопу ему дула, а он всё равно ушёл туда, где дуют лучше. С той, конечно, не срослось. Обратно просился, не пустила.

— Я бы тоже не простила! — запальчиво говорит Полина. Света молчит, смотрит на стену, а потом вдруг выдаёт:

— А я простила. Знаю, он и сейчас с ней, пока я тут лежу и пытаюсь сохранить нашего ребёнка.

— Какой мудак! Гнала бы его на все четыре стороны! — кипятится Полина.

— Куда гнать? Мы живём в его квартире, мои родители за две тысячи километров отсюда, я не работаю, полностью от него завишу. Да и люблю всё равно. Дура, да?

— Все мы бываем дурами, — отрезает Лариса. — Я сейчас назад оглядываюсь и не понимаю, ради чего терпела. Детей и сама бы вырастила и подняла. Хотя и так сама это сделала, включенность нашего папы была чуть выше, чем нулевой. С мужчиной должно быть комфортно. А если сапоги жмут, надо выбрасывать.

Я тоже сама смогу, верю в это.

Меня выписывают тридцатого декабря, забирает Костя со словами:

— И слышать не хочу, что ты одна будешь. А девочки и так перепугались, им важно знать, что я смогу подстраховать если что-то случится. К тому же, мы уже меню на праздничный стол придумали и даже почти всё купили.

— Кость, ты же понимаешь… — начинаю, но он обрывает:

— Ты меня не бросила, когда я болел. Я тоже не собираюсь. Встанешь нормально на ноги и вернёшься к себе. А пока я буду рядом.

Он даже ходить не разрешает! До машины довёз на кресле-коляске. Снова метёт, еле ползём в пробке, он постоянно спрашивает, как себя чувствую. В конце концов не выдерживаю:

— Меня бы не выписали, будь всё так плохо! Не волнуйся, всё хорошо.

Обиженно поджав губы, он отворачивается, цедит:

— Это просто проявление заботы. Не можешь себе представить, что я волнуюсь за тебя?

— Прости. Просто… не отвлекайся от дороги, хорошо?

Дом выглядит сказочно, Костя не говорил, что украсил его. Гирлянды мы три года назад купили, но ни разу руки не дошли их повесить — у него вечно времени не было. Хочется язвительно спросить, откуда сейчас появилось, но я глотаю острый комок, перегородивший горло и сдерживаю слёзы. Проклятые гормоны.

— Ты что творишь! — возмущаюсь, когда он открывает дверь с моей стороны и берёт на руки.

— Полный покой, — отвечает строго. Девочки ждут, двери нараспашку, по всему дому плывёт привычный каждому празднику запах варёных яиц, картошки и колбасы. Костя торжественно сажает меня в кресло в гостиной. В углу раскинула лапы ароматная сосна. Обычно мы всей семьёй ездили выбирать, и потом вместе украшали. Традиция, которая с этого года ушла в прошлое.

— Спасибо, — говорю, понимая, что готова вот-вот расплакаться. Спасибо за этот последний Новый год вместе. Надо было всё же сделать тест в больнице, как изменился бы Костя, если бы понял, что ребёнок не его? Но ведь он ни разу не намекнул на возможное отцовство. Мы вернёмся к этому вопросу потом, а эти несколько дней проведём, словно ничего не произошло и не будем делать друг другу нервы. Мне ведь нельзя сейчас нервничать.