Кафе «Светлана», или Хроника текущих событий в маленьком рабочем поселке

ПАЛЕСТИНСКИЙ ЭТЮД

Рабби Акива стоит привязанный к столбу.

Рабби Акива стоит в одной повязке, скрученной большим узлом на бедре, влажной и алой от пота и крови.

Жгучее солнце Палестины остановилось в зените и беспощадно мучает тело старца. Скопище мух облепило его спину, исполосованную тончайшими сыромятными ремнями.

Вздулись темно-синие вены ног.

Рабби Акива стоит у Римского столба мучения и позора.

Запрокинута гордая голова рабби, и тонкий с горбинкой нос устремляется в белесое небо. Черные волосы рабби кольцами падают ему на плечи. Из уголков губ, окрашивая серебристую бороду в бурый цвет, стекает кровавая пена. И лишь в сливовых глазах рабби застыло безумие веры и борьбы.

Легион римлян охраняет Акиву. Легион язычников.

В коротких туниках стоят защитники нечестивой империи, переминаясь с ноги на ногу, лениво перебрасываясь словечками. Их мечи зловеще поблескивают, напоминая о резне и насилии, их круглые щиты изукрашены изображениями нечистых животных, чудовищ и дьяволов. Их бог — золотой телец, их душами владеют Аси и Асаэль. Все они порождение Лилит и ее товарок. Сделал Иегова Ад в шестьдесят раз больше Рая, ибо нечестивых в шестьдесят раз больше праведных.

Зашевелилась толпа иудеев, стоящая на коленях, согнанная на площадь — смотреть муки Акивы и других законоучителей, зашевелилась, зашелестела.

Из-за базилики показались колесницы и всадники.

— Руф! Руф! Руф! — прошипела толпа.

Проскакав стадию, кони остановились, раздувая ноздри, разгоряченные бешеным бегом. Из пышной квадриги ступил наместник Палестины, укротитель непокорных — Руф.

Руф подошел к лошадям, погладил их взмыленные морды и, повернувшись к рабби, сказал:

— Сегодня мы продолжим наши занятия, старец, сегодня мы будем изучать священную Тору, а нашим учителем решил стать твой лучший друг — Ханин.

Акива медленно приходит в себя. Медленно возвращается уплывшее сознание. Он видит Руфа в голубой тунике, в серебряном панцире. На толстой шее висит массивная золотая цепь, а на цепи сияет медальон с изображением императора.

Руф поглаживает свою рыжую бороду, Руф хлопает в ладони, Руф мигает подслеповатыми глазами.

На площади гарцует молодой жеребец. К его седлу на длинной веревке привязан рабби Ханин.

— Сейчас мы поджарим твоего законоучителя, чтоб он побойчее проповедовал, — смеется Руф и его воинство.

Акива закрывает глаза и шепчет слова молитвы:

— Слушай, Израиль, Иегова Бог твой, Бог единый!

— Всыпьте-ка ему двадцать ударов, чтоб не засыпал в середине дня да чтоб не пропустил ни единого слова из поучений мудрого Ханина, — слышит Акива свистящий, как плеть, голос Руфа и слышит треск лопнувшей кожи на своей спине.

«Солнце зашло, — думает Акива, — ночь, опять ночь… и как же получилось у Маккавеев? и почему не получилось у нас? у Симона?.. и опять язычники…»

Исчезает боль, растворяется.

Ранним субботним утром Акива и предводитель восстания Симон Бар-Кохба в синагоге. Медленно и торжественно входили иудеи в синагогу. Облачался каждый в шелковый талес, со священным трепетом целовал священную одежду и в молельной тишине усаживался на скамью.

У восточной стены большой деревянный помост, задрапированный пурпуром и шелком. Вся синагога нарядна и воинственна, лепные львы хищно оскалились, и орлы, казалось, готовы нарушить тишину и издать клекот победы.

— Вот она, наша школа, школа мужества, — шепчет рабби Акива молодому Симону.

Кантор окончил молитву, и Акива ведет Бар-Кохбу к почетному месту, ведет его к помосту и усаживает на возвышение.

Все встали.

Сам Акива сел по правую руку воина, а по левую сел рабби Ханин. Кантор благословил их, и юношеские голоса пропели:

— Аминь!

Достают свиток Торы и передают его Симону. Симон, прося разрешение, поворачивается к рабби Акиве, и тот утверждающе покачивает головой.

Тихо начинает Бар-Кохба. Но вот все уверенней и уверенней звучит его голос:

— Молодой лев Иуда. Хищничеством ты, мой сын, поднялся. Теперь он вытянулся, улегся, как лев и его львица. Кто спугнет его?

Медленно шевеля губами, повторяет рабби вслед за ним:

— Он привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего виноградника осленка ослицы своей. Он моет в вине одежду свою и в крови гроздьев одеянье свое. Глаза его мрачны от вина, и белы зубы его от молока.

И любуется, любуется рабби силой и молодостью этого великана, его широкими плечами, его сильными руками.

«Истинно он — царь-мессия, — думает Акива, — сын Давидов, равный по силе Самсону, по мудрости — Соломону, по знанию военного искусства — Иисусу Навину».

Восхищенно внимает синагога полководцу и вождю, вождю всего иудейского народа и вспоминает каждый библейское предсказание: «Выступит звезда из рода Якова, и Эдом станет его наследием».

Ясно видит умудренный Акива, только ему, только Симону Бар-Кохбе покорится Рим. Вся Иудея сейчас в синагогах, вся Иудея взирает на своего избавителя, вся Иудея молит Бога о ниспослании удачи своим воинам. И удача с ними, гарнизоны Руфа бегут, восставшие заняли тысячу городов родной Иудеи, Галилеи, Самарии. Сирийский наместник Марцелл со своими легионерами не может ничего поделать — так велика сила народа, когда с ним Бог!

Четыреста тысяч воинов! И все, как один! Каждый ливанский кедр рукой вытащит, а сам Симон! Да он один тысячи стоит! Как он воскликнул:

— Боже, не помогай только врагам нашим: нам ты не должен помогать!

Ох, молодость, молодость! Резкая, гордая! Не таким ли ты сам был, Акива? Только когда ж это было? Давно, очень давно. Когда любил Рахель, когда решил посвятить себя науке и голодным, нищим, скитался по местам учений, когда посещал школу в Лидде, когда ездил в Рим к жестокому Домициану! Ах, как это было давно!

Рабби Акива открывает глаза и видит, как на востоке высоко в небо поднимает ветер тучи мелкого песка и крутит, кружит его. Видит рабби голубую тунику наместника Руфа, видит его довольное голубое лицо:

«Опять пришел Навоходоносор в Иерусалим и, как раньше, казнит сыновей на глазах отца», — думает рабби.

А посередине площади возвышается большое сосновое ложе. Яркая зелень веток режет взор. Плохо разгорается сырой костер, густой дым поднимается косым столбом, шипят и трещат сосновые ветви, и молодой римлянин усердно шевелит пикой в его поющем чреве.

Рабби Акива с трудом поворачивает голову, долго и трудно поворачивает голову рабби Акива и сквозь слезный туман видит: подводят к костру рабби Ханина, связывают ему руки и ноги, окутывают его тело свитками Торы, заворачивают, как женщину в плат. Кивает головой наместник Руф и четыре воина, раскачав, как тюк с ячменем, тело Ханина, отпускают, и летит, долго летит тело рабби и шлепается прямо в середину дымящегося ложа.

— Принесите-ка морские губки, — кричит Руф, — да накидайте их на этого учителя, а то он слишком быстро сгорит и мы не поймем всей сути его учения.

И вот над площадью, над городом, над Иудеей, сквозь гул огня, хрип лошадей и ругань воинов, раздался нечеловеческий крик, и еле успевают остановить метнувшуюся к костру женщину, с непокрытой головой, простоволосую, и узнает в ней рабби Акива дочь Ханина.

Ее подхватывает огромный воин, и безжизненно повисает она у него на руках. Он подтаскивает ее к Руфу и бросает у самых его ног.

— Встань, иудейка, — слышит рабби Акива, — встань, женщина.

Медленно поднимается она.

— Уж не дочь ли ты нашего учителя?

— Да, — тихо шепчет женщина, — я дочь его.

Берет наместник Руф женщину за подбородок, рассматривает молодую дочь Ханина, как рабыню, как публичную девку.

— А она, пожалуй, хороша, — говорит он, — и, пожалуй, я с ней проведу нынешнюю ночь. Ее можно даже взять в Рим, а потом выгодно продать, слышишь, Акива? — обращается к старцу Руф. — Не знал, что у твоего приятеля красавица дочь. Бедняжка, — смеется Руф, — твой отец сгорел, но ничего, ничего, утешайся тем, что он уже встретился со своим Богом. А мать жива?

— Нет, — еле шепчет иудейка.

— Хорошо, — заключает Руф, — я о тебе позабочусь, я знаю одну приличную матрону, она примет тебя, как родную дочь. А какие клиенты к ней заходят, сплошь сенаторы, — свистит тоненьким голоском Руф.

Смеются воины его.

Осматривает наместник смуглую иудейку, цокает языком:

— Помнится, у императора Тита, утешителя рода человеческого, была возлюбленная иудейка, да не простая, а царской крови, прав ли я, а, ученый муж? — говорит он в ненавидящие глаза рабби Акивы. — Пожалуй, ты постоишь здесь еще ночку, подождешь, пока я найду общий язык с этой красоткой. Я распоряжусь, чтоб тебе дали подкрепиться, а то умрешь ненароком. А может быть, у тебя есть красавица дочь, если есть, я продлю тебе жизнь — дня на два, а?

Смеются рядом стоящие воины, улыбаются дальние, видя радостное лицо своего полководца, даже римские лошади и те приветливым ржанием сопровождают его слова.

— И, — продолжает победитель Руф, — не взыщет ли с нас Юпитер за то, что мы принесем эту смуглянку в жертву не ему, а Венере, ответь-ка нам, мудрый рабби?

Жгуч восточный ветер Палестины, несет он мелкий песок из бескрайней пустыни. С ненавистью смотрит Акива на ноги наместника, искривленные болезнью, на его холеные руки, усыпанные кольцами. Смотрит Акива в его маленькие глазки.

Прилипает язык к гортани, распухший, шершавый, как у коровы, и, шевеля одними губами, говорит он:

— Тот, кто взыщет за унижение Святой Торы, взыщет и за унижение рабби Ханина.

— Ну а я пока взыщу с тебя несколько кусочков мудрейшей кожи, — смеется Руф, — а ну-ка еще ему двадцать ударов, чтобы вежливо разговаривал с наместником палестинским, — и спрашивает у молодой женщины: — Как имя твое, красавица?

— Ребекка, — сквозь слезы кричит она.

Поздней ночью стоит Симон Бар-Кохба на крепостной стене Бетара, смотрит на бесчисленные римские костры.

«Кончается наше сопротивление, — думает он, — опять пришли сыновья Эдома, они разрушат Иудею, продадут нас рабами, и в пустынной стране предков построят свои города, украсят их площади и насажают публичных девок, откроют бани и будут нежить тело свое, возведут мосты и будут собирать на них пошлину».

Прошелестели шаги, и Ребекка обхватила его талию.

— Пойдем спать, милый, — сказала она ласково, — не мучай себя, хватит.

— Последняя ночь, Ребекка, это последняя ночь. Я сделал все, что мог, и даже то, чего не мог, но Юлий со своими отборными войсками — это не Руф, легионеры Марцелла ничего не стоят по сравнению с отборным войском Юлия… Это поражение, Ребекка…

— Будь, как будет, — говорит Ребекка, — если Господь не попустит, так и не случится ничего и ты еще разобьешь язычников, а нет, так умрем, на то воля Божья!

— Да, Ребекка, на то воля Божья!

— Рабби Акива говорит, что ты еще победишь…

— Акива, а что он понимает, Акива? Мне нужна сотня тысяч воинов, чтоб вырваться из этой западни, мне нужно еще триста тысяч, чтоб разбить римское воинство. Мне нужны верные, преданные люди. Но люди неблагодарны, как и тысячу лет назад. Недавно они кричали — мессия, мессия, сын звезды! А теперь… теперь они тысячами переходят на сторону римлян, они опять согласны платить по две драхмы в год римскому Юпитеру, они согласны с тем, что вместо Иерусалима будет Эль-Капитолина. Адриан уже чеканит медали на ее основание.

— Симон, милый, ты же знаешь, что они согласились лишь для того, чтобы сохранить свою веру, две драхмы в год за исповедание закона предков…

— За исповедание закона предков они должны умереть в бою, а прежде убить двенадцать язычников!

— Симон, но это же невозможно, а потом ужасное предзнаменование…

— Не было никакого предзнаменования, это римляне повалили памятник.

— Но их тогда еще не было в городе, и мой отец рассказывал, что Соломон зашатался, и упал, и разбился на такие мелкие кусочки, что и собрать их невозможно.

— Если не римляне, значит, самаритяне, сволочи и шпионы, идолопоклонники. Ладно, хватит спорить, Ребекка, пойдем. Ведь сказано, что горше смерти женщина и что сердце ее — тенета, и руки ее — узы.

Они сошли вниз и, перейдя темную площадь, вошли в римский дом. В атриуме, около бассейна, сидел рабби Акива.

— Ты негодный терновник, — сказал рабби Акива, — ты как негодный терновник, что стал царем среди деревьев. Ты стал царем среди людей и теперь шипами причиняешь им боль и зло, написано в Торе: «Он возьмет ваших слуг и служанок… Вы будете кричать тогда против царя, которого выбрали, и Бог не услышит вас». Зачем ты убил рабби Элизеру?

— Твой Элизер предатель, я убил его за связь с самаритянами… Поверь мне, рабби, я не хотел убивать его, но он умер от одного удара…

Зашипело масло в светильнике. Из глубины атриума вышел человек и, поклонившись Симону, сказал:

— Я с берегов Кишона, я с трудом пробрался к тебе, переодевшись в римские одежды. Тур-Малка пала. Великий воин Бар-Дерома убит, и воды Кишона красны от нашей крови. Мы бились, как могли. Все остались лежать в Римонской долине.

— Как твое имя, гонец? — громко спросил Бар-Кохба.

— Иосиф, — склонил головую человек.

— За такое известие, Иосиф, завтра я награжу тебя смертью на стенах Бетара. Иди и отдыхай до утра, да сними римские одежды, а то перепутают тебя с Юлием Севером.

Гулко раздались шаги уходящего Иосифа.

— Ну вот и все, ты слышишь, Акива, — сказал Бар-Кохба, — ты слышал, что сказал этот вестник поражения? Нет больше Дерома, нет больше Царской горы. И завтра, когда римляне начнут свою атаку, не станет Бетара. Завтра кончится наша свобода. Сотни баллист стоят у стен, тысячи фаларик и тысячи стрел прилетят завтра в крепость. Тысячи тысяч легионеров пригнал сюда Адриан. Сегодня последняя ночь, рабби, и каждый волен провести ее так, как ему это угодно. Пойдем, Ребекка.

Наступила долгая, долгая ночь. Желтая луна мутнела на звездном небе. Длинные тени римских легионеров чудовищами плясали в свете костров. Тело рабби Акивы омертвело, и только жадные глаза упрямо вглядывались в темь.

«Трава не успеет вырасти из твоих щек — и все-таки сын Давидов еще не придет!» — так сказал ему мудрейший и был прав. Безумием было начинать восстание и безумием было не начинать его. Неужели само небо помогает язычникам? Они убивают праведников, разрушают синагоги, и все же держится страшная империя, завоевывает все новые земли и новые страны, мечом и огнем уничтожает свободу. Три года сопротивлялись мы, три года мы были свободны, и окончилось все, и Руф вспахал плугом место, где стоял храм, и будут иудеи века вспоминать постом и молитвой девятый день месяца Аба.

— Ишма, Исроэл! Иегова Бог твой! Бог единый! — шепчет Акива.

Заповеди Иеговы, вот что должен запомнить и чтить каждый, каждый должен записать их в сердце своем, каждый должен передать их детям своим, только так мы можем выжить среди убийства и разорения:

— Ишма, Исроэл! Иегова Бог твой…

Исполнилось пророчество Твое — разрушен Иерусалим, так, значит, исполнится и другое, и воссияет он вновь в своей прежней красе. Все они, и Тит, и Домициан, и Траян, и Адриан, — жгли и рушили, убивали и грабили. Но умер Тит мучительной смертью, убили Домициана, не насладившись местью, умер Траян, и Адриан закончит жизнь от римского кинжала!

Есть спасение у иудеев! Бог Израиля! Иегова! Тора — наша жизнь! И какой бы опасностью нам ни грозили за занятие Торой — в ней наша жизнь! И если народ наш оставит Ее — то неминуема смерть народа!

Не должны рыбы выходить на берег, в стихию чуждую, и какая бы опасность их ни подстерегала в воде — на суше их ждет только смерть!

Есть спасение у иудеев! И придет мессия, и падет Эдом, и соберет Бог всех иудеев, и даст им царство славы и счастья!

Закрываются глаза рабби Акивы, и видит он свою Иудею, видит он ее горные склоны, поросшие сосной… видит себя, юношу, шагающим по ее лугам, с кнутом в руке, погоняющим стадо тучных коров, видит дочь богача Калбы, полюбившую бедного пастуха, свою Рахель.

И шепчут губы его:

— Всю жизнь я скорбел, читая в Торе: «Люби Бога всем сердцем, всем достоянием, всей душою!» Я любил Бога всем сердцем, я жертвовал для Бога всем достоянием, и теперь я сподобился исполнить третий завет Торы — положить душу за Бога.

Ишма, Исроэл! Иегова Бог твой! Бог единый!

1975