Кафе «Светлана», или Хроника текущих событий в маленьком рабочем поселке

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

На улице дождь. Мелкие капли с размаху бьют по стеклу. Дождь.

В маленькой комнате, на диванчике, повернувшись к стене лицом, лежу я. В этой позе меня можно застать каждый день. Я прихожу с работы, накидываю на плечи старый халат, ложусь и рассматриваю причудливый узор на обоях. Ни о чем не вспоминая, ничего не загадывая, просто я рассматриваю рисунок… Линия ведет прямо, поворот, еще поворот, прямо…

Включается радио: оно включается и выключается… Диктор монотонно вещает последние новости:

— Запустили ракету… собрали урожай… рабочие досрочно… достижение ученых… безболезненно вживляются волоски-электроды… проблема координирования индивидуумов решена…

Передача новостей заканчивается, из репродуктора доносится заздравный марш. И опять узор влево, вправо, прямо…

Утро. Осеннее утро, расхлябистое и грязное. Темно.

— Подъем, — командует голос диктора, — подъем, работа ждет нас, дорогие друзья!

Я торопливо одеваюсь, проглатываю бутерброд, чашечку суррогатного кофе…

И вот я на улице. Мелкий, мелкий дождь. Он моросит непрестанно, нельзя спрятаться от его холодных капель. Где-то далеко колышется ниточка белого света — поднимается солнце.

На троллейбусной остановке пятеро. Изо дня в день собираемся мы на этом месте, и каждый раз, проезжая отмеченное расстояние, исчезаем в серой пустоте утренних улиц. Нас пятеро, мы никогда не разговаривали друг с другом и даже не пытались заговорить. Мы рассаживаемся по креслам и смотрим в узкие окна на пробегающие дома. Остановка, кто-то вошел, кто-то вышел, шипят автоматические двери троллейбуса.

Площадь Свободы. Огромная, подсвеченная прожекторами, возвышается посередине площади фигура Вождя. Двери открылись, и я выхожу, попадая под нескончаемый дождь.

Три минуты быстрого шага, и вот знакомый издавна подъезд. Каждый день я открываю эту дверь в одно и то же время — механизм кем-то отлаженный и заведенный надолго. В темном помещении пропускной кабины стоит гладкий полированный столик с прорезью, как у почтового ящика. Я называю свой номер — 326-М, и из щели выскакивает бумажка. На белом глянцевом листе отпечатан этаж и номер комнаты, где мне сегодня работать. Дверь плавно открывается, и я попадаю в ярко освещенный вестибюль. Я сдаю плащ в гардероб и забираюсь в тесную кабинку лифта. Лифт несет меня вверх, останавливается, и желтая стрелка указателя указывает: комната 316 налево.

В этой комнате я еще не был, какова она будет? А впрочем это не имеет никакого значения, все комнаты похожи друг на друга и отличаются только цветом. Открываю дверь — комната голубая.

Удобный стул, стол, на столе маленькая вычислительная машина, сейф, в сейфе объяснение к заданию и само задание на сегодняшний день. Длинные столбцы цифр. Постепенно, к концу дня цифры сложатся в красивую кривую графика.

Цифры, цифры, огромное количество цифр — маленькие точки на графике. Через два часа тихо поднимаются жалюзи, открывая дорогу дневному свету. С треском включается экран телевизора, на голубом экране появляется серое лицо шефа.

— Ну, как дела? — доносится его голос.

— Спасибо! Все в порядке, — отвечаю я.

Шеф появляется на экране несколько раз в день, я и сам могу его вызвать, надо нажать серебристую кнопку.

— Нет ли вопросов? — скрипит шеф.

— Нет, — отвечаю я.

В столовой небольшая очередь, каждый подходит к автомату, опускает жетон, и автомат, повизгивая, изрыгает тарелку мутной жидкости, блюдо со вторым и стакан бледно-розовой воды.

Наскоро проглотив пищу, я медленно бреду по коридору в свою комнату, сажусь за стол и смотрю в окно. Это занятие прерывает звонок, от звука которого я вздрагиваю — пора приниматься за работу.

И до конца рабочего дня я не отрываюсь от длинной вереницы цифр.

Воскресение. Воскрес-ение! Странное слово! Когда-то я узнал, что воскреснуть — значит ожить! И каждое воскресенье оживаем мы!

В это воскресенье даже природа ожила. Дождь перестал. Выглянуло тусклое осеннее солнце. Открылся городской парк. Все любят этот парк и каждое вос-кресенье отправляются на гуляния.

Я оделся и тоже пошел в парк. Аллеи его полны света, с подмостков выступают артисты, играет музыка, песни, пляски, смех доносится изо всех уголков.

Но я не хожу по главным аллеям, не стою у подмостков, не кружусь в буйном веселии аттракционов, я сворачиваю на маленькую неприметную тропинку.

Причудливы очертания голых веток, я даже пугаюсь, но подбирается чистый запах настоящей осени. Темные стволы, клочки высушенной, желтой травы еще сверкают среди пластов черной рыхлой земли. И какое блаженство стоять здесь и внимательно вслушиваться в голос неба.

— Всегда помни, — говорит мне Природа, — жизнь — это минутное откровение, будь же достоин откровения Вечного!

И я теряюсь, я не знаю, как быть достойным Вечного…

Когда смотришь на крону дерева, обняв его ствол, кажется, что падаешь, уносишься в это беспредельное пространство — небо! Кружится голова, и наконец приходит чувство свободы, от которого становится легко и радостно.

Но что это? Видение?

Передо мною высокая девушка… ее гибкое тело! Большие влажные глаза! Как удивительно, как прекрасно, я вижу эти глаза…

— Здравствуй, — говорит девушка и протягивает мне руку.

— Здравствуй, — отвечаю я, — откуда ты?

— Я увидела тебя одного, что делаешь ты вдали от людей? Посмотри, там много народа, они веселятся, поют и танцуют, смеются, иди к ним!

— Я не хочу, я не могу туда идти. Этот уголок парка пустынный, безлюдный, но здесь оживаю я, воскресаю от одиночества мучительных недель!

— Да, но и здесь ты одинок!

— Здесь? Нет, я не одинок, я с друзьями, они веселят меня, они грустят со мной. Я ругаюсь и спорю, я в шумной компании — одни смеются, другие плачут, все хотят сказать, высказаться, перебивают друг друга!

— Твои мысли печалят и веселят тебя, но ты одинок, ты не знаешь простой радости общения! Иди туда, там в толпе ты найдешь человека!

— Нет, я не могу, ты понимаешь меня, останься, будь со мною, и ты увидишь, что я могу сделать для тебя!

Девушка покачала головой:

— Нет, я не могу стать твоим другом.

— Почему? Ты боишься? Посмотри, как хорошо вокруг! Я научу тебя летать! Мы будем встречаться здесь, каждое воскресенье будем встречаться здесь!

— Нет! — девушка покачала головой. — Нет, нет! — И медленно как бы растворилась в прозрачном осеннем воздухе.

Я остался один, казалось, это был сон, реальный сон, я не помнил ничего, кроме бархатных черных глаз.

Пробиваясь сквозь ветви деревьев, падал дождь, вдали мерцали огни главной аллеи. Голова гудела, раскалывалась. Я потер виски, и, глубоко напоследок вздохнув, побрел к выходу.

Опять утро, обычное утро понедельника. Я усаживаюсь на свое место в троллейбусе. Вчерашний день никак не выходит из головы, и чем больше я силюсь вспомнить, тем мучительней становится чувство одиночества и возникает сумасшедшее желание вскочить и прокричать всем открывшуюся истину: «ВЫ ОДИНОКИ!»

Я вспоминаю — это было давно, очень давно: зеленый луг, цветы, белые, синие, розовые, веселые люди, грустные люди… Странное слово душа — откуда оно?

Мозг пробуждается, это больно, очень больно! Нестерпимо вспоминать знакомое, вот-вот оно всплывет на поверхность сознания, вот уже рядом… и снова что-то обрывается и улетает в темень. Плывут перед глазами радужные пятна, я бессилен бороться с этим мучением.

— Что с вами? Что с вами? — доносится голос шефа, я отрываю голову от стола:

— Ничего страшного, шеф, — говорю я.

— Вы больны? Спуститесь вниз в медсанчасть, вам окажут помощь.

— Нет! Нет! — почти кричу я. — Я здоров, посмотрите внимательно, я здоров!

Шеф молча вглядывается в меня, как это бесконечно долго. Раздается щелчок, и медленно гаснет экран телевизора.

И опять начинает свою работу беспокойный мозг. Я лихорадочно ищу нужные слова, уже все ясно, осталось только найти слова, загнать в границы слов упрямо сопротивляющееся понятие.

Дома, накинув потрепанный халат, я лежу в своей обычной позе — лицом к стене, и замысловатая линия узора превращается в путаную тропинку парка, в гибкую фигурку девушки, в темные бархатные ее глаза… И вот — небо, синее небо, темнеет на пригорке лес, яркое солнце. Пустая улица — буйная зелень заполнила ее. Кособокие домики хитро подмигивают, морща наличники. Ко мне навстречу идет девушка, маленькая, с белыми, как пух тополя, волосами. Мы беремся за руки и уходим, улетаем, мы уходим от тяжелых городов, держась за руки и распевая песни. Ее глаза смеются и радуются дороге, ветру, солнцу. Птицы поют для нас, мы уходим вдвоем, чтобы в далекой прекрасной стране дать новую жизнь людям, которые никогда не будут одиноки!

Долго трезвонит дверной звонок. Мне лень вставать, но приходится. Настойчивый посетитель продолжает будить меня. Я иду открывать. На пороге два незнакомых человека.

— Что вам угодно? — спрашиваю я.

Двое молча шагают в комнату. Мне становится страшно, я узнаю их… Губы затряслись, зашептали: «За что? За что?» — Глаза суетливо забегали от одного к другому, словно мне могли дать ответ на мой бессмысленный вопрос. Они бесстрастны, эти каменные лица людей.

Я попятился, быстро юркнул в ванну и заперся.

— За что? — кричу я.

— Откройте дверь, вы вынуждаете нас ее сломать.

— За что? Я не сделал ничего плохого! Я здоров! За что? — я упал на кафельный пол, судорога сводила мышцы, дрожь пробегала по телу. Противная липкая волна страха расслабила меня, ныло в желудке. Они выбивали защелку. Сознание неизбежности, неотвратимости: «За что?»

Я очнулся в светлой комнате, сквозь решетку окна падали солнечные лучи. Я лежал в чистой белой постели, мягкое одеяло приятно грело ослабевшее тело. Куда я попал? Где я?

И вспомнил, вспомнил квадратики разноцветного кафеля, вспомнил удар в лицо… Подошли двое: врач в белом халате и колпаке и осанистый мужчина в сером костюме.

— Номер? — спросил врач.

— 2248-й, — ответил ему человек в сером, — многовато…

— Всегда много, осень. При доставке сопротивлялся?

— Не очень, быстро справились.

— Интересный тип! Жаль, что главный им занимается, случай по моей диссертации. Не забудьте дать ему растормаживающего, пожалуй, кубика три.

Врач вышел, серый человек нажал кнопку, и тут же вбежала медсестра.

— Три кубика растормаживающего, — приказал серый.

Я повернул голову и увидел длинные, тощие ноги. Я приподнялся и увидел своего соседа, длиннолицего, с выпирающими скулами. Он сидел на кровати и внимательно меня разглядывал.

— Первый раз? — спросил длиннолицый. Я утвердительно кивнул головой.

— За что?

— Не знаю, — ответил я.

— Скоро узнаешь, — успокоил длиннолицый и потерял ко мне интерес.

Ряды коек тянулись вдоль зеленых стен, на них шевелились люди. У единственной двери сидел санитар и читал клочок газеты.

— Кололи? — неожиданно спросил длиннолицый.

— Кололи.

— Вот и хорошо, лечение началось, — вроде бы с облегчением сказал сосед.

— А вы здесь не в первый раз?

— Я-то? — заикал в приступе веселья сосед. — Я-то? Да меня здесь каждая собака знает. Я каждые полгода отдыхаю. Пройду процедуры и здоров, а потом снова на коечку. Формула простая…

Казалось, он доволен такой постановкой дела, казалось, он рад такому течению своей жизни.

— Неужели и меня ждет то же самое? — думал я. А он, словно понял, словно прочел во мне тоску: — И ты теперь отсюда не уйдешь, никто не уходит, возвращаются.

Я лег. В голове всплыли неясные мысли минувших дней, мелькнула перед глазами стройная девушка с черными глазами… Деревья, парк, воскресенье… Нет, я не забуду воскресенья…

Прервал мои воспоминания сильный тычок.

— Вставай, — прогремел над самым ухом санитар, — пошли со мной.

Я поднялся, накинул на плечи больничную хламиду и пошел за санитаром. Мы долго блуждали по коридорам и наконец подошли к двери, обитой дерматином.

— Входи, — приказал санитар. Я открыл дверь, в комнате никого не было, и я в нерешительности застыл у порога.

— Проходите, садитесь, — раздался неведомый мягкий голос. Я осторожно шагнул и опять остановился. Посередине комнаты стояло мягкое кресло.

— Проходите, проходите, — настаивал голос, — садитесь.

Я сел, кресло облегало меня, успокаивало. Бесшумно опустились жалюзи.

— Не бойтесь, — усыплял голос, — не бойтесь, не надо пугаться, вы спите, вы спите… Ваши руки тяжелеют, вы спите…

— Ты узнаешь меня?

— Конечно, ты та, ты приходила в парк… Воскресенье…

— Рад ли меня увидеть? — спросила девушка.

— Зачем ты спрашиваешь об этом? Разве ты не видишь…

— И ты по-прежнему ищешь дружбы и любви со мной?

— Да…

Открыл я глаза в палате, на койке. Рядом сидел длиннолицый и жевал горбушку хлеба.

— Спишь же ты, — удивился он, — как привезли, вторые сутки пошли, хорошо.

Прибежала сестра и сделала инъекцию.

— Полным ходом лечение идет, колют тебя регулярно, скоро на процедуры и домой. Быстрее меня выйдешь, — рассуждал сосед.

Я подумал о доме. Домой, на свой родной диван, работа… А в общем, неплохая у меня работа… Устаю, правда… иногда цифры по ночам снятся… а в воскресенье в парк… парк…

И опять что-то забилось, затрепетало во мне, стараясь выплеснуться наружу: парк… черные деревья… земля… и мы уходим вдвоем, уходим, чтоб никогда не вернуться…

И опять санитар пинком прервал мои мысли. Я встал, напялил хламиду и двинулся за ним блуждать по нескончаемому лабиринту клиники.

Мы остановились у той же двери, и я вошел. Я занял место на кресле. Я сидел и ждал, когда этот сладкий, успокаивающий голос начнет колдовство.

За стеной переговаривались. Я прислушался. Говорили обо мне.

— Вы думаете, он узнает? — спрашивал голос.

— Нет, не должен, ему сделали шесть уколов плюс сеанс. Для каждого нормального ненормального это увеличение дозы в два раза.

— Но ведь у него сильно затронуты нервные центры, кора обоих полушарий начала активную деятельность, он все время что-то вспоминает, что-то думает.

— Ну что ж, если он вспомнит, то появится необходимость подвергнуть его не процедурному шоку, а шоку с удлиненной степенью воздействия. Это как раз то, что я сейчас отрабатываю.

Открылась дверь, и в комнату вошла…

— Как это ты… ты… и тебя тоже… я не понимаю…

— Ничего, сейчас поймешь, — видно было, что она раздосадована, — видишь ли… да, прав был коллега, странный случай… — Ее большие глаза сузились, и она заходила по кабинету. — Да, я главный врач клиники, я растревожила тебя, дала толчок к появлению так называемой души, и это предусмотренный и продуманный финал ее развития, я, как садовник, посадила зерно постоянного сомнения в твою голову, но я опытный садовник, я знаю, я вижу благодатный, унавоженный участок, и, если не я, кто знает, кто посадит семя и кто соберет урожай. Пришла пора, росток достаточно велик, чтоб за него можно было ухватиться, и в то же время достаточно мал, чтобы не дать новых побегов. Все забудется, разочарование сменится спокойствием. Государству нужны полноценные, здоровые работники. Через месяц я загляну к тебе, и, ручаюсь, ты меня не узнаешь. Величайшая, гуманная задача решается нами, задача всех поколений, всех эпох: никаких сомнений, разочарований, никаких и никогда!

На улице дождь. Бьют по стеклу мелкие капли. Я лежу в комнате, ни о чем не вспоминая, ничего не загадывая. Я просто рассматриваю причудливый узор на обоях. Линия ведет прямо, поворот, еще поворот… прямо… Звонит дверной звонок, я встаю, открываю дверь. На пороге девушка с большими бархатными глазами…

— Вы к кому? — спрашиваю я.

1970