Кафе «Светлана», или Хроника текущих событий в маленьком рабочем поселке

АХ, ЭТОТ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!

Когда я проснулся, мне исполнилось тридцать три.

Это очень знаменательная дата, и я намеревался ее отпраздновать гораздо пышнее, чем тридцатилетие. Конечно, к тридцати трем я не только что не создал теории, но даже учениками обзавестись не сумел, но это я отношу к тем социальным условиям, в которые меня бросила слепая случайность рождения.

Утром я встал рано.

Я вышел из своей маленькой комнатки с протекающим потолком и вышел прямо на улицу. Мартовское солнце светило ярко, и снег таял, и была весна!

Я спустился в метро и поехал в центр.

На Калининском очень много машин, поэтому я долго ждал, когда же милиционер с блестящими пуговицами позволит мне перебраться на другую сторону проспекта.

Пока я ждал, на перекресток с улицы Грановского выкатила крытая машина «Чайка». Милиционер напружинился, отдал под козырек и перепрудил Калининский светящимся жезлом.

Я пересек проспект.

Улица Грановского была уставлена блестящими черными лимузинами, черный цвет автомобилей определял врожденную скромность их владельцев, которые паслись во дворе большого красного здания. По тоненькому тротуару, охраняя «сильных мира сего», прохаживались молодые сторожевые люди в штатских костюмах. Всем своим видом они намекали мне: дескать, долго не задерживайся, проваливай, пока цел.

Поэтому я смешался с толпой и потек к магазину Военторг.

Давным-давно я собирался купить себе шинель и вот наконец к тридцатитрехлетию все-таки решился сделать себе этот замечательный подарок. За несколько месяцев я начал копить деньги на первоклассную шинель.

Сначала я было подумывал купить китель, но:

«Гонка вооружений, как стратегических, так и нестратегических, растет во всем мире, — говорил я себе, — и неизвестно, откуда можно ждать подвоха, то ли со стороны Берингова пролива, то ли со стороны батюшки Амура, но подвоха ожидать всегда следует, а зимы там холодные! Куплю-ка я себе шинель!»

И вот я на втором этаже большого магазина Военторг. Я примериваю шинель — настоящую, суконную! Я смотрю на себя в зеркало и мысленно восклицаю:

«Как хороша, как прекрасна цвета хаки моя шинель. Пожалуй, она лучше всех шинелей, какие мне довелось видеть за всю жизнь!»

Молоденькая продавщица завертывает ее в жестяную бумагу и аккуратно перевязывает бечевкой.

Продавщица тоже хороша. Но сегодня у меня праздник, и мне не хочется портить его новыми знакомствами.

Я спускаюсь по широкой мраморной лестнице, душа моя ликует, и меня так и подмывает помахать ручкой, как член правительства с трапа авиалайнера.

В таком счастливом настроении вернулся я домой, надел шинель и пошел в магазин за водкой.

Надо сказать, что ко мне на день рождения было приглашено очень много народу: во-первых, две любовницы и одна бывшая жена; во-вторых, два друга и один бывший враг; и в-третьих, много человек знакомых — давнишних и недавних.

Поэтому водки я купил десять бутылок. Колбасы купил три килограмма, еще купил килограмм сыра и кило квашеной капусты.

Стараясь не испачкать шинель, я принес все домой и расставил на столе водку и закуску в эстетическом, радующем глаз порядке.

Шинель я решил не снимать.

Первыми пришли две подружки — Валя и Галя. Обеих я любил, и обе любили меня. Валя была полная блондинка, а Галя тощая брюнетка. Я даже удивлялся, как такие разные девушки могут меня любить и как я могу любить столь разных девушек.

Оказывается, и это возможно.

Они пришли первыми и тут же достали из маленьких висячих сумочек по бутылке водки.

— Поздравляем, поздравляем! — запели девушки и принялись целовать меня в щеки. Я вырвался, поставил на стол три стакана и предложил Гале вести хозяйство, то есть разливать.

Галя тотчас налила нам по сто грамм, и мы дружно возгласили первый тост за меня.

Но тут пришла моя бывшая жена, она вынула из замшевой сумки бутылку водки и сказала:

— Поздравляю! — и стала презрительно смотреть на девушек.

Только я поставил четвертый стакан, как пришли два моих друга и, достав по бутылке водки, облобызали меня.

Я поставил еще два стакана, и Галя налила. Мы дружно возгласили тост за меня, выпили и затем закусили квашеной капустой и колбасой.

Все стали хвалить мою шинель, а мне от выпитого стало тепло, и я ее расстегнул, показывая чистую белую рубашку и тренировочные штаны.

Итак, мы выпили по двести, когда пришли мои знакомые — давнишние и недавние. Каждый принес по бутылке водки и поздравил меня пожатием руки.

Давнишние знакомые долго ее трясли и кричали в ухо:

— Давненько, братец, мы тебя не видели, куда же ты запропастился? Глянь, — кричали они, — и шинель у него новая, откуда такие шиши? А, старик?

Недавние знакомые ничего не кричали, а тихо говорили:

— Поздравляем тебя с днем рождения, — и пугливо отдергивали холодные ладони.

И наконец, пришла милая Зина, с которой я мечтал остаться ночевать. Она задержала свою руку в моей и слабым тройным пожатием указала, что тоже во мне заинтересована.

Последним пришел мой бывший враг Колька. Он бутылки не принес, а принес подарок — картину в позолоченной рамке, на картине какая-то чахлая лошадь переезжала через чахлый ручей.

Колька руки мне не подал, она у него была занята картиной. Он сказал:

— Поздравляю! — А затем произнес слова, возмутившие меня до глубины души: — Чегой-то ты шинель напялил, холодно, что ли?

Но я не был пьян и не хотел портить праздника в самом его начале.

Стол мы поставили около дивана, я с девчонками сел на диван, моя жена села напротив меня и злобилась на девочек, особенно на Зину, женским чутьем своим угадывая в ней новое мое увлечение. Остальные сели кто куда.

Галя разлила всем по сто грамм, и все дружно выпили за мое здоровье.

После этого все сразу заговорили об искусстве.

Тогда я снова предложил выпить за мое здоровье. Мы выпили, но все опять заговорили об искусстве, только громче.

Мне хотелось, чтоб говорили о моей шинели. Я ее специально всем показывал, раздвинув полы и уместив под ними сидящую справа Зину и сидящую слева Валю.

Пока они говорили об искусстве, я спросил Валю:

— Тебе нравится моя шинель?

— Просто великолепная, — ответила Валя.

Потом я спросил об этом же Зину, но Зина еще мало меня знала, и она сказала:

— Ничего…

Но я ей это простил.

Потом через весь стол я спросил свою бывшую жену, нравится ли ей моя шинель, но жена меня слишком хорошо знала, и она, холодно на меня посмотрев, сказала:

— Шинель мне нравится, мне не нравится, на ком она сидит.

Такие колкие замечания в мой адрес я оставляю без внимания, особенно учитывая, что исходят они от женщины, с которой я прожил много лет.

За столом говорили об искусстве.

По левую сторону говорили об изобразительном искусстве, по правую сторону говорили о поэзии, а напротив какой-то хахаль говорил с моей бывшей женой о музыке.

Словопрения достигали апогея. С одной стороны слышалось:

— Брейгель! Брейгель! Брейгель!

С другой стороны слышалось:

— Мандельштам! Мандельштам! Мандельштам!

А хахаль нашептывал моей бывшей жене:

— Моцарт! Моцарт! Моцарт!

Прозвенел звонок, и я пошел открывать дверь. Ко мне на день рождения пришел еще один мой давнишний знакомый — Гоша. Он прокричал:

— Давненько, старик, я тебя не видел, куда же ты запропастился, сукин ты сын! И шинель у тебя новая? Откуда такие шиши?

А потом он посторонился, и в квартиру боком-бочком вползло еще пять человек: две особи женского пола, а три мужского. Все они мне были абсолютно незнакомы. Каждый подарил мне по бутылке водки, и я решил, что это, наверное, неплохие люди. Я внимательно со всеми перезнакомился и попросил Галю налить всем выпить.

После этих ста грамм я почувствовал, что тоже могу сказать несколько слов об искусстве. Я набрал воздуха и хотел было закричать «Брейгель», но все стали говорить о политике. Тогда я взял Зину за руки и, не обращая внимания на сверкающие глаза моей бывшей жены, сказал Зине:

— Ни хрена они в искусстве не понимают.

И Зина мне поверила.

Сегодня Зина мне верила. Она верила всему, чего бы я ни сказал. И оттого мне было хорошо. Мне давно никто не верил. Я, например, говорил:

— Я алкоголик!

Все тут же возмущались:

— Да что ты! Какой ты алкоголик! Что мы, алкоголиков не видели, что ли!

Тогда я говорил:

— Я не алкоголик!

И все тут же начинали кричать:

— Ты столько пьешь, столько пьешь! Подумай, ведь ты уже алкоголиком стал!

А Зина мне поверила. И так мне стало хорошо, что я сразу вспомнил стихи и прочитал ей, отодвинув маленький завиток от ее прекрасного уха.

И Зина смотрела на меня, и ее недавно знакомые глаза влажно блестели любовью.

Итак, все говорили о политике. С одной стороны слышалось:

— Картер! Картер! Картер!

С другой стороны шептали:

— Брежнев! Брежнев! Брежнев…

А хахаль, обнимая мою бывшую жену за талию, важно произносил:

— Канцлер Шмид-т! Канцлер Шмид-т! Канцлер Шмид-т!

Так как общих тостов за меня никто уже не пил, то я тихо попросил Галю налить мне сто грамм.

Я выпил и заскучал. Мне хотелось говорить об искусстве, а до политики я еще не допил.

Тут я вспомнил, что под крылом моей шинели сидит Зина, и начал ласково пожимать ее коленку, а она начала поводить ногтем по моему позвоночнику, отчего я сильно взволновался и захотел тут же удалиться с Зиной в ванную, но меня отвлекли от этой мысли, налив очередные сто грамм.

Я выпил и встал. Я набрал воздух в легкие, я крикнул:

— Бжезинский!

И шепотом добавил:

— Суслив…

Но никто на меня внимания не обратил. Я взял Зину за руку и сказал ей:

— Ни хрена они в политике не понимают!

И Зина мне поверила.

Из угла слышалось верещанье, и я догадался, что сейчас начнут петь. И действительно, начали.

Сначала пели слова из романсов и с одной стороны выли:

— Церетели! Церетели! Церетели!

С другой стороны тоже выли и тоже громко: — Панина! Панина! Панина!

А хахаль, оторвавшись от моей бывшей жены, произносил:

— Алябьев! Алябьев! Алябьев!

Тогда я залез на диван, набрал полные легкие воздуха и запел:

И только Зина смотрела на меня, и смотрела такими глазами, что мне показалось, будто до нее на меня такими глазами никто никогда не смотрел. Я слез с дивана, я взял ее за руку и сказал:

— Ни хрена они в песнях не понимают!

И Зина мне поверила.

В тот же момент заиграла популярная музыка. Малознакомый человек, по имени Вася, заводил мою радиолу. Кто-то потушил люстру и зажег торшер. Веселиться в полутьме стало сподручней. Кто-то отодвинул стол, и все разом принялись трястись посреди комнаты. Пока народ танцевал, я успел выпить столько, что мне стало жарко. Я снял шинель и повесил ее на вешалку, а потом, опираясь на Зину, начал перебирать ногами.

В комнате пахло интимом.

Я это сначала почувствовал, а когда открыл глаза, то и увидел.

Барышни повисли на кавалерах, а кавалеры повисли на барышнях. Хахаль стоял с моей бывшей женой у окна и, положив свои грязные руки ей на задницу, умильно на нее смотрел.

У моей бывшей жены плохой вкус.

Через некоторое время я отлепился от Зины и добрался до сортира, и там я понял, что день рождения подходит к концу.

Сортир был заблеван.

Сначала, как я и предполагал, ушли пятеро незнакомых: две особи женского пола и три мужского, а с ними давнишний мой знакомый Гоша.

Потом начали исчезать мои недавние знакомые, некоторые, кому я очень понравился, совали потные руки и записывали номера своих телефонов. Я важно кивал головой и говорил:

— Я вам позвоню, обязательно позвоню!

Но они мне не верили.

Следом за недавним знакомым потянулись старые — они обнимались и кричали:

— Старик! Мы того, нам того, тебе пора бы и того, а? Ты не пропадай! Звони! Выпить надо! Посидеть надо!

Я кивал головой и соглашался:

— Обязательно надо, выпить надо, посидеть надо!

Но и они мне не верили.

Мой бывший враг Колька тоже поднялся и стал собираться, он подошел к вешалке, снял свою дубленку и уронил мою шинель, на что я ему тут же заметил:

— Сволочь, повесь шинель на место!

А Колька, возбужденный выпитым и не понимая моего великого праздника, сказал:

— Подумаешь, говна-то…

И после этих слов я подошел к нему и со всего размаха ударил его кулаком по голове. Он отлетел от вешалки и уперся в шкаф.

Тут на меня бросились мои друзья и хахаль моей бывшей жены, его я тоже зацепил ботинком, чтоб не вмешивался. А Колька схватил шапку и убежал.

Когда страсти немного поостыли и хахаль разглядел родной синяк на голени, от подоконника отлепилась моя бывшая жена и молча удалилась, ведя хахаля на цепочке.

И он показался мне желтым.

Мои друзья сидели опустив головы на стол, обнимая полную блондинку Валю и тощую брюнетку Галю.

И тогда Галя сказала:

— Мальчики, я вот тут полбутылки спрятала, может, выпьем, а?

Мы согласно кивнули головами и выпили.

Зина сидела рядом со мной и во всем мне верила. Она знала, что я не могу быть не прав. И тут я сказал ей:

— Зина, останься и помоги мне убрать посуду.

И Зина осталась.

А друзья, опираясь на Галю и Валю, поднялись и удалились, чтоб не мешать теперь уже нашему с Зиной празднику. Они только сказали:

— Завтра похмелимся…

И я с ними согласился.

Зина собрала стаканы и тарелки в одну кучу, пустые бутылки в другую. Я же выбрался на кухню и крикнул ей:

— Зина, чистое белье в нижнем ящике шкафа.

Когда я вернулся, диван был застелен белоснежным бельем. И я сказал:

— Зиночка!..

И она очень просто обняла меня и ничего не говорила.

И была ночь.

1978