Кафе «Светлана», или Хроника текущих событий в маленьком рабочем поселке

ОСЕНЬ

— На посадку! — верещал аэропорт. Хрипел тысячью динамиков. Выл турбинами самолетов. Шелестел говором.

— Граждане пассажиры, вылетающие рейсом 896, просим вас пройти на посадку!

И он пошел.

Подкова металлоискателя загудела, и загорелась красная лампа.

Вместе с молоденьким милиционером он долго себя обыскивал. Вынимал из карманов странные вещи: обрывки веревок, куски ссохшейся колбасы, исчирканные клочки газет… Не найдя ничего металлического, он снял ремень с латунной пряжкой и вновь прошел через металлоискатель, и вновь зазвенел звонок и замигала красная лампочка.

Милиционер плюнул и махнул рукой: дескать, черт с тобой, иди, и пропустил к желтому аэрофлотовскому автобусу.

Пассажиров долго держали у трапа, и они суетились, прихлопывая, притопывая…

Он стоял последним, грустя и угнетаясь. У него болела голова, и он не любил летать, не любил этих флагманов, лайнеров, серебристых птиц.

Наконец пассажиров пропустили в салон, закрыли двери, и послышался нарастающий едкий гул. Он опустил солнцезащитную задвижку и закрыл глаза. Неясное чувство законченности — тоска овладела им.

Она была как маленький бронзовый Будда.

Она казалась маленьким божком: вот она сидит, сложив ноги аккуратной горкой, подняв правую руку застывшим благословлением. Лицо хитрое, скуластое, и блестят черные, ночные глаза.

Как это случилось? Как они оказались вместе? Почему не забыть этих блудных ночей? Этого маленького, дробного счастья? Как все было? И помолиться некому…

— Господи, — шептал он, — какие подвиги надо совершить? Чьи конюшни надо вычистить?

И гудели турбины, покачивался на неведомых волнах самолет.

Женщина рядом баюкала сына.

Похрапывал полный мужчина.

Все спали, откинув спинки мягких кресел, опустив безвольные руки. Все спали, утомленные долгим ожиданием, утренним морозом.

А ее лицо выступало из желтой мглы, выплывало, и что-то обрывалось, замирало от высоты и страха, от восторга… и уносилось вверх и падало вниз…

Он посмотрел в окно и увидел свое отражение, такое знакомое, такое ненужное, а за собственным лицом остановилось небо, спокойное, белесое небо, застывшее на огромной скорости.

«И жизнь, — думал он, — и жизнь мчится, мчится стремительно, и хочется крикнуть — и не услышат, и хочется остановиться — но невозможно, и приходится бежать, бежать на месте».

И тоскливо уезжать, и тоскливо оставаться.

И все чудовищней и безобразней становится суета.

Весь мир представил собой математическое выражение, и он один из знаков. И, найдя в знаменателе такой же, Великий Математик перечеркивает их, сокращая. И в минуту боли прилетает душа и оживает формула мира. И можно валяться на траве, срывать губами землянику, вдыхать запах ночной фиалки и удивляться единственному оставшемуся таинству.

Сидят души на небесной завалинке, покуривают, поругиваются и ждут, ждут, ждут… И вот настал черед и срывается одна, спешит, вселяется в человека, беспокоит его, и счастлива она безмерно.

Бледная женщина-мать, смущаясь, выпростала из-под блузки набухшую грудь и кормила комок тепла, свое продолжение, продолжение своего любимого…

«В этом ли смысл?» — думал он.

Его отцу было восемьдесят. Безумство любви и суета похоти оставили его. Он находился в великой равновесной точке между добром и злом, которую называют и равнодушием и мудростью. Его отец молчаливо наблюдал, не осуждая, не одобряя, подчиняя все спокойной простоте — необходимости жить.

Отступает книжная мудрость. Время сводит счеты с жизнью, и смерть сидит у изголовья, подсчитывая дебет и кредит.

Он вспомнил вчерашний день, пьяный и безумный. Он побежал ей звонить, попал в траншею и, не имея сил выбраться, сидел на дне и плакал.

Протрезвел, кое-как вылез и побрел в гостиницу, еле волоча ноги. Печальная особь мужского рода, потерявшая влечение к самкам своего вида.

Самолет летел на Восток, навстречу восходящему солнцу.

А из очарованной души появился тихий осенний дождь, хмурое небо… И это был год, месяц, день…

— Да, да, — кивал он головой, — будет, все еще будет, только не будет ее с китайскими глазами, не будет белой кафельной печи, и никто больше не коснется нежности, этой спутницы души, оставляющей единственное важное ощущение — печаль.

— Птица из отряда воробьиных? — услышал он.

— Что?

— Тут вопрос — птица из отряда воробьиных, для кроссворда, — спрашивал попутчик.

1977