Кафе «Светлана», или Хроника текущих событий в маленьком рабочем поселке

ГИППОКРАТ № 346

Доктор Вадим Петрович Свирский рассматривал маленькую девятиметровую комнатку с любопытством кота.

Еще бы!

Андрей Старцев поселился в этой квартире в двадцать пятом, и до сих пор никто из соседей по дому у него не был.

Это за десять лет жизни!

Самые нетерпеливые, нахальные врывались за примусом, за трехлинейкой, за щепоткой соли, но Старцев принимал всегда с неохотой и дальше кухоньки, на века провонявшей керосином, не пускал.

И единственный каменный трехэтажный дом в районе бесчисленных сокольнических переулков мучился все десять лет сознанием невыполненного общественного долга.

Доктор жил этажом выше Андрея Старцева и, несмотря на свою законченную любознательность, узнать, что творится в этой тихой квартирке, не мог.

Он располагал общедоступными сведениями о том, что жена Старцева — Ольга — молода и симпатична, что имеет она от своего мрачного мужа маленького сына, что сам Старцев работает на мукомольном комбинате грузчиком, а Ольга стирает белье и развешивает его по всему двору.

Свирский не раз наблюдал из-за занавески, как она, приподнимаясь на носках, ловко прищипывает простыни, наволочки, при этом тоненький ситчик ее платья упрямо ползет вверх, обнажая круглые колени, и, случалось, при виде этих непозволительных прелестей Вадим Петрович ощущал сладкое томление, и его навещали различные грезы.

И вот произошло чудо!

Поистине чудо! Сам Андрей поднялся к Свирскому и попросил его, Вадима Петровича, зайти осмотреть сына. А Вадима Петровича уговаривать не надо было, с такой поспешностью он собрал свои незатейливые инструменты: стетоскоп да серебряную ложечку, что впору было его удерживать.

— Никак в Бога веруете? — спросил Вадим Петрович, кивнув на угол, заставленный иконами. — Целый иконостас.

— Верую, — ответил Андрей и повел плечами, словно защищаясь от презрительного голоса Вадима Петровича.

«Все-таки я узнал тайну этого жука», — с удовольствием подумал Вадим Петрович. Как-то сразу стало легче и спокойнее. От Свирского, дескать, ничего не утаишь, он всех насквозь видит, он и раньше именно об этом и догадывался, а теперь лишь получил подтверждение своим мыслям. И Вадим Петрович принялся рассматривать иконы. Блестели золоченые оклады, покачивалась маленькая лампадка перед ликом угодника.

— Ну так что ж, ваше право, так сказать, свобода вероисповедания, — сказал он медленно, сохраняя достоинство.

Ольге тридцать лет. Большой пук русых волос подвязан платком. Темные, чуть раскосые глаза. Она принесла таз теплой воды, и Вадим Петрович привычно тщательно вымыл руки. Он подошел к тюфяку, на котором, раскинувшись, лежал тонкий ребенок, лицом напоминающий мать. У него был сильный жар, временами он терял сознание, хрипел, и в уголках рта выступала белая пена.

Вадим Петрович достал свою ложку и с трудом раскрыл ему рот. Все горло ребенка покрывала тонкая желтоватая пленка — это был дифтерит.

— Фибриозный экссудат, — сказал Свирский.

— Чего? — переспросила взволнованная Ольга.

— Дифтерит, вот что! — сказал Свирский. — Да-с, милая, дифтерит! Где-то он подцепил эту заразу, очень заразительная штука, болеют преимущественно дети. Микроорганизм в виде очень маленькой палочки развивается на слизистой оболочке горла, — начал он, вспоминая лекции по инфекционным заболеваниям старорежимного профессора Белужинского, — что приводит к воспалению с образованием вот этой желтоватой пленки, — и он опять открыл ребенку рот и показал им на горле сына желтую слизь, — которая называется фибриозный экссудат, что в переводе с латинского — волокнистое выделение.

Вадиму Петровичу захотелось поразить их глубиной познания, отделить от себя невежественного богомола Старцева и заинтересовать Ольгу, такую взволнованную, внимающую его речам и ждущую успокоения.

— Что же теперь делать? — спросил Андрей.

— Необходима сулема или полуторахлористое железо, — сказал Свирский и зачем-то добавил: — А иконы тут не помогут.

Андрей промолчал, но черные его глаза, и так всегда неприветливые, стали вовсе мрачными.

— Ну, положим, сулема у меня есть, — продолжал Вадим Петрович, — а вата у вас найдется?

— Найдется, найдется — закивала головой Ольга.

— Так вы поднимитесь ко мне, я вам, так сказать, из собственных запасов выдам все необходимое, — и Свирский взглянул на Ольгу. Она была хороша, так хороша, что он прямо сейчас, сию минуту готов был разделить с ней ложе.

Ее глаза испуганно и моляще смотрели на Вадима Петровича, руки в смятении перебирали простенький передник, и она, казалось, была готова подчиниться любому его желанию.

Вадим Петрович встал, осмотрел комнату, зачем-то запоминая где что: комод, стол, расшатанные стулья, занавески из полного темного материала, чтоб лампадку не видно было, кровать. И здесь она спит с этим! О, Боже!

— Значит, вы ко мне зайдете, — сказал он, обращаясь к Ольге, — думаю, что все обойдется благополучно, госпитализации не потребуется, не волнуйтесь, у него легкая, так называемая катаральная, форма, она легко поддается лечению.

Свирский поднялся к себе, достал аптечные весы, вывесил пятьсот миллиграммов бесцветной двухлористой ртути и принялся ее растворять.

Через некоторое время в дверь постучалась Ольга.

Вадим Петрович усадил ее в мягкое кресло и, потряхивая бутылочкой и прохаживаясь по комнате, сказал:

— Вот так-с, милая Ольга, как вас по батюшке?

— Ивановна, — отвечала она, рассеянно наблюдая за его движениями.

— Вот так-с, милая Ольга Ивановна, в наше время это излечимо и даже безо всяких осложнений, не то, что раньше, в период нашего темного прошлого, — и, встряхнув еще раз бутылку с сулемой, подал ее Ольге.

— Вот так-с, милая, — он смотрел на нее с явным желанием, — намотаете на палочку ватки и будете смазывать ребенку горло через каждые два часа, это уже готовый раствор, один к тысяче, самое спасительное средство.

Она встала и почти коснулась грудью Вадима Петровича, ее глаза благодарили его, смотрели на него с восхищением и любовью. Свирский, повинуясь страстному желанию, положил руку ей на талию и, смягчая движение, сказал каким-то не своим, утробным голосом:

— А тем временем я достану сыворотки…

— Нет, нет, — быстро заговорила она, — премного благодарны и так…

— Достану, достану, обязательно достану, — упрямо повторял Вадим Петрович, и его рука скользнула по ее спине.

Ольга стояла как завороженная и никак не могла сбросить накатившее оцепенение, что-то сковывало ее, мешало шевельнуться, двинуться.

— Нет, нет, не надо, — говорила она, ее голос звучал так же хрипло, как утонувший в желании голос Свирского.

— Идем, — и Вадим Петрович повлек ее в комнату, служившую ему спальней.

Она шла, повинуясь силе его руки, опираясь на нее всей тяжестью тела, сопротивляясь этой тяжестью, такому внезапному нападению.

Только в постели, опомнившись, полностью осознав происходящее, она резко сжала ноги и умоляюще захрипела:

— Не надо, доктор, не надо! Там же Андрей! Сын! — слезы неудержанно выкатились из глаз, и тело забилось, затряслось в лихорадке.

— Молчи, сука! — выругался Вадим Петрович. Он овладел ею насильно, без чувства удовлетворения, без сладостного ощущения своей силы.

Ольга оделась, взяла сулему и исчезла, не проронив ни звука. А Вадим Петрович лежал на кровати обиженный и злой. Злой на себя, на всех на свете и, конечно, на эту паршивую девку, которая не утолила даже самой малой его страсти.

Вадим Петрович встал, согрел в колбе чай, но успокоение не пришло. Злость возрастала, кипела, бурлила у самого горла, казалось, что сам он заразился дифтеритом, хотелось откашляться, сплюнуть, но пленка злости мешала ему, не давала вздохнуть, давила на грудь.

Он подошел к окну, отодвинул занавеску, и прикосновение к ней напомнило грубое белье Ольги.

Он представил две темные машины. Он слышал крики Ольги, глухой голос Андрея. Он с удовольствием наблюдал, как запихивали их в черные короба, как Ольга, умоляюще сложив руки, обращалась к нему, молила о помощи, а он, всесильный, могущественный, одним лишь кивком головы мог покарать, а мог и помиловать.

И он карал. Он возвышался посередине двора, а она ползала у его ног, просила прощенья. Сам Старцев стоял перед ним, держа руки «по швам» и низко опустив голову, обвиняя себя. В чем? — этого Вадим Петрович четко сформулировать не мог, но он был виновен, это Свирский знал точно, и тогда Вадим Петрович и его поставил на колени и заставил ползать по осенней грязи двора.

Он представил себе яркие газетные шапки: «Конец религиозному фанатизму», «Изуверы наказаны», «Наш враг — религия, убей врага!».

«Вечерний выпуск, — кричали разносчики газет, — вечерний выпуск! Свирский разоблачил банду изуверов!»

И конечно, везде портреты Вадима Петровича, скромного медицинского работника, оказавшего неоценимую услугу государству.

Вадим Петрович был уже в зале суда.

«Встать, суд идет!» — услышал он.

Увидел Старцевых и их сообщников, в числе которых с удовлетворением заметил нескольких сотрудников, увидел себя, подошедшего к микрофону, готовящегося произнести красочную речь.

Свирский — свидетель обвинения!

И конечно, орден, вручаемый самим Михаилом Ивановичем.

Он даже почувствовал шевеление рубашки на груди и услышал медленные шажки всесоюзного старосты.

Трудно, очень трудно было удержать Вадима Петровича от исполнения гражданского долга. Щеки его покрыл румянец, глаза блистали, а его умственному взору рисовались картинки одна величественней другой. Вадим Петрович зажег лампу, сел за письменный стол, достал аккуратную чернильницу «непроливайку», попробовал перо и, выдернув чистый лист из школьной тетради, написал:

«Следователю Сокольнического районного отдела ГПУ

тов. Синявину Б. Т.

Довожу до Вашего сведения, что в доме № 8, кв. № 2, по 7-му Сокольническому проезду, проживающие согласно прописке Старцев Андрей Иванович и его жена Старцева Ольга Ивановна являются злонамеренными врагами Советской власти.

Будучи верующими, распространяют заразу религиозности на окружающих, содержат дома предметы религиозного культа и совершают соответствующие обряды.

Кроме вышеуказанного Старцевы содержат дома больного дифтеритом сына, отказываясь обращаться в советские медицинские органы, уповая на излечение сына божьей милостью и создавая тем самым опасность распространения крайне заразного заболевания.

Секретный сотрудник органов ГПУ № 346».

1975