Каникулы в затопленном городе

Саша Матрёна

— Смотри, похоже на землянку, — я показал Даше на странную постройку на крутом песчаном берегу. Из песка торчали грубые доски, создавая узкий коридор.

— Землянка, землянка, — послышалось шуршание за нашими спинами.

Мы резко обернулись и увидели косматого.

— Дяденька, как хорошо, что мы вас встретили, — затараторила Даша. — Понимаете, Степан дал нам подкову, а мы её потеряли, вернее утопили, вернее…

— Утопили? Подкову? Ай-ай-ай, ёлки зелёные, как же вы так неосторожно поступили? — он вроде бы говорил спокойно, но в голосе слышалась угроза.

Косматый начал ходить вокруг нас.

— Неужели, милые детки, не догадались, кто я? Придётся вам, верно, остаться в этом времени навсегда. Нехорошо чужие вещи терять! Быть вам здесь, пока подкову не вернёте, хоть бы и навсегда, ха-ха-ха!

С каждым словом голос его становился всё громче, пока не грохотнул громом среди ясного неба, да так, что мы зажали уши. А когда открыли их — вокруг звенела тишина. И никого не было. Но недолго…

Раздались голоса со стороны реки. Кто-то поднимался из-под крутого берега. Это оказались рыбаки с удочками. И тут, откуда ни возьмись, перед нами появилась старушка в белом платочке, с глазами цвета незабудки. Небольшого роста, с круглым, добрым лицом. Она стояла и просто смотрела. И вдруг тоже исчезла.

Мы непонимающе замотали головами. Можно было поговорить с рыбаками, расспросить их о времени, но что-то толкнуло нас следом за старушкой, и мы шагнули за ней в землянку.

Пока глаза после света привыкали к полумраку, платочек оказался уже в глубине помещения. Мы с Дашей осторожно двинулись следом.

Землянка была бесконечной, словно тоннель, — тянулась и тянулась, как во сне. Наконец, мы приблизились к небольшой светлой печке. От неё пахнуло жаром. Тут же были развешаны какие-то пучки с травами, полотняные мешочки. Мы уткнулись в длинный деревянный стол. Дальше ходу не было.

Из плошки на столе исходил слабый мерцающий свет. «Видимо, жир плавится», — мелькнуло в голове.

Старушка в белом платке сидела за столом. Она сделала ладонью приглашающий жест.

Как только мы опустились на гладко выструганную лавку, перед нами оказались две тарелки с творогом и душистыми ягодами. Земляника! А старушка уже разливала из глиняного кувшина в железные кружки тёмную жидкость.

— Хлеба нет, — сказала старушка неожиданно тонким, детским голоском. — Ко мне все со своим приходят. Ешьте.

— Чай из берёзовой чаги, — отметила она, заметив, что Даша принюхивается.

— Ой, спасибо вам! А у нас есть хлеб. Вот, возьмите, пожалуйста. — Даша порылась в рюкзаке и достала остатки краюхи. — Монастырский.

— Монастырский? — старушка потянулась к хлебу. — Они умеют печь. Вот спасибо!

Отломила крошечку:

— М-м, соскучилась по такому хлебцу.

Мы пили наполненный лесными травами терпкий чай и смотрели во все глаза на хозяйку землянки. Приветливое, улыбчивое лицо, крупный нос картошкой, непослушная волнистая прядь, что выбивается из-под косынки.

— Простите, вас не Матрёной зовут? — осенило меня.

— А как же, Матрёной Раковой и кличут.

В это время голова Даши стала клониться и легла мне на плечо. От тепла землянки и горячего чая она уснула.

— Давай, малец, перенесём-ка твою подругу на лавку. Пущай отдохнёт.

Мы устроили Дашу на лоскутное одеяло, что было наброшено на лавку, поближе к печке, и вернулись за стол.

— Ну, теперь сказывай: кто вы да откуда? По одёже вижу — не нашенские, — пытливо вглядываясь мне в лицо, заметила Матрёна.

— Матрёна Арсеньевна, мы из будущего. Понимаете… — я говорил, и мне было всё равно, поверит мне старушка или нет.

Чувствовал, что надо выговориться. Ведь когда говоришь, словно прокручиваешь в голове ситуацию. И тогда может найтись решение. А может и не найтись. В общем, говорил я и говорил, пока не устал. Выдохся, как воздушный шарик, и затих, склонив голову.

— Хороший у тебя дед, как я погляжу, — отозвалась Матрёна, которая молчала во время всего рассказа, — раз ты и отчество моё знаешь. Ложись-ка тоже, малец, отдохни, а утром видно будет, что с вами делать. Знаешь ведь, как говорят: утро вечера мудренее.

— Так только в сказках говорят, — последнее, что я успел произнести, прежде чем голова моя упала на руки, сложенные на столе.