Каторжанка

Глава девятая

Так бывает при фотосъемке. Ярко, жарко, перед глазами сияющая пустота, но вспышка длится доли секунды и боли нет, просто дезориентация. Я разом забыла про тошноту, меня оглушили крики, кто-то больно схватил меня и потащил, и когда я проморгалась от слез, увидела, что высокий мужчина в синем мундире пристально смотрит на меня.

Капитан, я узнала его, хотя видела только раз и то мельком. Лет тридцати, тридцати пяти, как и мой муж… для Юлии Гуревич — мальчишка. Плотно сжатые губы, удивленный взгляд. Откуда-то доносились вопли, я слышала свое имя и визг, визг определенно женский. Арестанты будто взбесились, и моя догадка тотчас подтвердилась — визг оборвался, а крики стали болезненными. Явилась стража.

— Господин, — как можно почтительнее проговорила я, — господин, я очень трудолюбивая. Просто качка, — и мне в который раз пришлось сглотнуть. Отпустил бы ты меня, парень, пока твой мундир не превратился невесть во что, ей-богу… — Ой, господин, пожалуйста, а то я…

— Грунька! — к нам через толпу безмолвствующих матросов пробрался запыхавшийся кок. Он даже сейчас не торопился. — Капитан, девка это моя. Работница в смысле. Вон, Илья Ильич нашел. Хорошая девка, работящая, скромная.

— И что в твою скромную девку кидают Святым Огнем? — хмыкнул капитан, но меня выпустил. Я, как и полагалось по сценарию, кинулась, всхлипывая, в объятия Филата, и тот не подвел.

— Ну, ну… Говорил я, что не обидят, а кто обидит, тот пожалеет? Говорил, м-м?

Я кивнула и демонстративно хлюпнула носом. Кто-то из матросов засмеялся:

— О-о, дядь Филат, рука у тебя горячая да и слово крепкое! За что ж ты бабу-то приложил? Она хоть и каторжная, но баба!

Я изо всех сил постаралась удержаться на ногах. Проклятая качка.

— За и то приложил, — Филат прижал меня к себе крепче. — Мыслимо, чтобы баба мирская Святой Огонь хватала да им кидалась? Не шла бы она на каторгу, я ее должен был за то капитану сдать да на каторге и оставить!

— Это верно, — коротко заметил капитан. — Святотатство.

— Вот! — обрадовался Филат, хотя кто лучше него мог знать местное религиозное правило? — Дозвольте, капитан, мне в корабельной часовне прибраться. Не дело это так оставлять. Ну и, — продолжал он, поглаживая меня по голове, — эвон, девку как мне напугала. За то и проучил.

— Давно она у тебя? — спросил капитан, и я судорожно вздохнула. Если Филат о чем-то и догадался, то меня, конечно, не выдал, но если догадается капитан?

— Да с берега, — легко отозвался Филат, и тут к нам наконец протолкался боцман. — Вон Ильич нашел. Говорю же, девка справная.

Боцман закивал, готовый выступить в мою защиту, впрочем, команда, как я поняла, тоже прониклась моим положением. Филат считал своим долгом напомнить каждому заходящему в камбуз, что мне в жизни сильно досталось и что он «забижать» меня не позволит. Никто и не планировал, кроме этой мерзавки. Какого черта сделала ей крошка Аглая? Увела полковника? Ну и дура. Могла бы спокойно сидеть за пазухой у отца.

— Раз справная, пусть работает, — равнодушно кивнул капитан и окончательно потерял ко мне всяческий интерес. Я понадеялась, что он даже в лицо меня не запомнил.

Капитан ушел, боцман, не стесняясь того, что я девушка, крепкими словцами разогнал команду работать, а затем поманил меня к себе. Я от Филата не отлипла, но голову повернула.

До конца играть роль несчастной бедняжки — без каких-либо угрызений совести.

— Тю-у! — засмеялся боцман, вглядевшись в мое затравленное выражение лица. — Ну ничего, — сказал он уже Филату, — отойдет. А вот девка каторжная, которую ты зашиб, кажись, умом тронулась. Так и кричит — изменница да клятая. Видать, и без того она нездорова была, твоя Грунька ей кого-то напомнила. А, все одно ей на каторге помирать, — и с этими словами боцман ушел по своим делам.

Филат повернулся и повел меня в камбуз, заботливо уверяя, что работать он мне сегодня не даст и чтобы я ничего не боялась. Я уже открыла рот, чтобы объяснить, что если я не буду работать, мне будет намного хуже, как оба мы едва не наткнулись на Фильку, стоящего возле лестницы с озадаченным видом.

— А господина, ну, каторжного, который там громче всех кричал, стражник в карцере запер, — задумчиво доложил он. — Это где у нас обычно песок лежит. Опять все испортит, — вздохнул он, и я хмыкнула — понятно чем. Смотря сколько каторжник в карцере просидит, а мне ведь потом этим песком чистить посуду. — Тоже блажной какой-то. «Аглая, Аглая, сожгли Аглаю», а потом хотел на палубу бежать, в море броситься. Дядь Филат, а что будет, если у нас каторжник помрет?..

Филат повел меня, сражающуюся с мучительными позывами, вниз, на кухню, Филька бежал за нами и тарахтел:

— Дядь Филат, а почему на баб цепи не надевают? А если они бунт поднимут? А с цепями он сразу бы утонул или его искать бы начали?

Кок остановился, посмотрел на меня, вероятно, давно зеленого цвета, полез за пазуху, вытащил леденец и протянул мне. Я понимала, что судьба леденца крайне незавидна, где он только уже ни побывал, но догадывалась, что Филат мне его дал не просто так, и сунула леденец в рот. Он был кисловатый и пах чем-то похожим на шалфей, а тошнота отступила.

— Не бойся, — в который раз повторил Филат, не обращая внимания на суетящегося Фильку. — Они все в цепях, ходить да штаны снять могут, но ничего тебе они боле не сделают. И капитан сейчас страже скажет, чтобы и на баб цепи надели. Потому как каторжные, не положено, хоть баба она, хоть нет.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулась я, а внутри поднялось раздражение. Снисхождение обычно не приводило ни к чему доброму — никого и никогда. Я чудом осталась жива, хотя муж мой в этом, кажется, совсем не уверен.

— Да я с нашим капитаном ходил, когда он еще юнгой был, а отец его — капитаном, — расплылся в ответной улыбке Филат. — Потом я море оставил, в Уединенные Стены ушел… А, то дело прошлое. Пойдем, научу тебя рыбу готовить. Вон, команда наловила, когда мы Серый пролив проходили, ее там тьма, хоть руками хватай. Хочешь?

— Хочу, — просто сказала я. Почему нет, навыки кухарки мне пригодятся везде, куда бы меня ни занесло. Пора исправлять то, чему я не смогла научиться в моей прошлой жизни.

Но меня подмывало задать Филату один вопрос, и я заталкивала обратно так и рвущиеся на язык слова. Мы пришли в камбуз, и конфетка моя рассосалась, но тошноты больше не было, я повеселела. Если бы не эта истеричная идиотка, я могла бы сказать, что я счастлива, потому что все познается в сравнении, черт побери. Кто бы мне напророчил неделю назад, что я буду нищая и бесправная, работать на самой черной работе и выживать, что у меня не будет ни денег, ни влияния, ни дома, ни друзей… Впрочем, поправила я себя, пожалуй, друзей у меня не было и в прошлой жизни. Я не обольщалась насчет Филата, Фильки и Ильи Ильича, но пока мы все на одной стороне, я в безопасности.

Мне хотелось так думать.

— Дядь Филат? — позвала я кока, который в этот момент уже был готов начать тыкать рыбу в Филькину физиономию: тот никак не мог понять, с чего начинать разделку, хотя, как я догадывалась, урок проходил не впервые. — А разве сжечь человека можно?

— Клятого можно, — кивнул Филат, не отвлекаясь от образовательного процесса. Филька печально принял скользкую тушку, плюхнул ее на стол и начал неуверенно потрошить. — Ты держи ее, держи крепче, и с брюха начинай! Куда икру в требуху кидаешь? Лядащо!

Но сердился Филат на мальчишку незло. Тем страннее была для меня его реакция на поступок моей соперницы: искренне любит Фильку, заботится о нем, да даже и обо мне, но совершенно не имеет моральных границ и легко способен ударить женщину. Что это — принцип свой-чужой, у людей простого сословия он проявляется настолько сильно, и в таком случае я под угрозой вдвойне за свой обман. Если Филат поймет, кто я такая — если, конечно, он уже не догадался и не принял это как должное — то за борт в цепях полечу я, а не мой муж.

— А что такое — клятая?

Я знала, что это такое, уже знала. Но я дотрагивалась до огня сама и в меня полчаса назад швырнули Святой Огонь, и что? Я не сгорела, как предрекала мне Наталья, я даже не пострадала ни в первый раз, ни теперь. Значит ли это, что вместе с телом Аглаи мне не досталось ее дара — или проклятья, как посмотреть, и если все обстоит именно так, хорошо это для меня или плохо?

— Да ничего, — поморщившись, ответил Филат. — Все одно создания Всевидящего. В пеленке рожденные по его воле таковы. Но люди клятых не любят.

Исчерпывающий ответ, согласилась я, потроша предложенную мне рыбу. По одобрительному взгляду Филата я видела, что выходит у меня пусть не слишком ловко, но лучше, чем у бедняги Фильки. Скорее всего, рыбина мне досталась не такая старая.

Люди не любят — и хоть ты тресни, а люди не любят по сотне причин. Да и я сама не сказать что пылаю к ним теплотой… Взаимная у нас с ними любовь, но я предпочитаю чувства на расстоянии.

— А что они могут, клятые? — Я делала вид, что мне любопытно по-детски. Наивная дочка-любимица, не знавшая зла… до определенного момента. Удается мне играть эту роль или все-таки нет? — Боцман рассказывал, что клятый на каторге многих спасает…

Филат был занят тем, что ловил по всему разделочному столу удравшую от Фильки рыбу, и мне не ответил.

— Он сказал, тот каторжный пять лет прожил, — продолжала я.

Если я и могу узнать что-то о себе, то только сейчас. Другого шанса у меня, возможно, не будет, но если Филат не настроен болтать на эту, наверняка неприятную для бывшего монаха тему, то мне придется ой как постараться.

— Кто может, кто нет, — Филат пригвоздил рыбину к столу и начал в который раз демонстрировать Фильке разделку. Я смекнула, что хитрый мальчишка прикидывается дурачком, но выдавать его не стала. У меня у самой рыба как в центрифуге побывала, одни ошметки, но я, в отличие от Фильки, старалась на совесть. — Им беленое золото надевают, чтобы силу держать, потому как иной клятый…

Филат вздохнул, вручил рыбу Фильке и, кажется, о ней напрочь забыл.

— …Разозлится, может пожар устроить. Не сам, глазищи-то такие не делай. Просто пламя свечи вспыхнет. Может, к примеру, вон, нож заставить полететь, но опять не по умыслу, а так. Может лошадь успокоить, а может — наоборот. Бывают клятые и спокойные, что с беленым золотом, что нет.

— Это зависит от характера? От натуры? — поправилась я.

Мне показалось, что суть я поняла. Если маг сам по себе нервный, то рядом с ним лучше не находиться, если спокойный, то его дар не во вред. А какой была Аглая? Про браслет беленого золота говорила Наталья, и остался этот браслет в доме графа фон Зейдлица, не достать его уже никак, но раз его с Аглаи сняли, значит, она опасной для окружающих не была? Значит, лучше было ей без браслета, чем с ним?

— От натуры? — переспросил Филат и, тяжко вздохнув, сам отрубил несчастной рыбе голову: Филька мог провозиться с одной тушкой до вечера. — А вестимо. Вот беленое золото их силу в узде и держит.

— А как они тогда могут… — Могут — что? Управлять магией? Не прозвучит ли это неприемлемо до такой степени, что я опомнюсь уже в ледяной воде? — Спасать кого-то или убивать чудовищ?

— Токены, — пожал плечами Филат. — В белый камень кровь клятого льется. Но я таких, пожалуй, и не встречал, — он задумался, припоминая, потом покачал головой. — Была такая старуха Зейдлиц, так она померла, почитай, лет двадцать назад, а сын у нее обычный. Вот старуха многое могла и умела, так вот я сейчас и подумал, а сама ли она померла или помог кто, я-то о ней слышал, еще как сам вон, как Филька, был.

Старуха фон Зейдлиц? Кто-то из моих предков, подумала я, из предков Аглаи. Токен, токен…

— А токен — это что, просто камень?

Не тот ли, который лежит у меня за пазухой?..

— Просто, да не просто. Что тебе-то, Грунька, — улыбнулся Филат, — любопытно, поди? Клятый, он человек вроде обычный, но обычный-то человек разный бывает. То годный, а то хуже чаячьего дерьма. Так что встретишь клятого, лучше держись подальше.

Не тот ли это токен, которого недоставало в браслете?

— Ага, — кивнула я и со вздохом потянула к себе вторую рыбину. Чуяло мое сердце, что с такими темпами команда сегодня не поужинает, если Филат что-нибудь не предпримет. — Токен, что он делает?

— Силу направляет, — пояснил Филат, но не раздраженно, а скорее устало. — Вот с токеном клятый, ежели сердцем чист и зла не имеет, много добра может сделать. Токен в беленом золоте бывает, а если без него, то всякое может быть, но я про то никогда не слышал.

Или не захотел мне говорить, подумала я и сделала вид, что целиком сосредоточена на рыбе. Вторая пошла немного проще, а может, я уже приноровилась. Значит, браслет, который был у меня, сдерживал мою силу, но был и токен — то ли от крови самой Аглаи, то ли от крови ее прабабки. Интересно, сколько старуха прожила? И раз у Аглаи был браслет с токеном, но браслет с нее сняли, а токен забрали, выходит, что маленькая графиня умела обращаться со своим клятым даром. Учила старуха фон Зейдлиц или кто-то еще?

Боюсь, что этого я уже не узнаю. Но токен у меня есть, если это действительно он, красный, очень тяжелый камень, а браслета нет, и какова моя сила, не известно даже мне самой. Полковник Дитрих может быть в курсе, но я рассчитывала, что больше не встречусь с ним никогда. Не стоила моя свобода историй о бабке, которая прожила полторы сотни лет.

Я сомневалась, что мне достался этот дар в принципе. То, что у меня его не оказалось, меня и спасло — иначе я бы сгорела, причем уже не один раз. Может быть, дар этот — или проклятье, как посмотреть — зависел не от тела, а только от разума…

Последний вопрос, дядь Филат, и я от тебя отстану. Мои расспросы становятся уже подозрительны.

— Клятый не клятым перестать быть не может, да? — печально спросила я. — Он так и останется навсегда таким… неправильным?

— Кто его знает, — поморщился Филат. — Бывает, что силы у него больше нет, а уж каким он человеком после становится, не от того то зависит… А что правильно, что неправильно, то, Грунька, Всевидящий решает, не человек. Не людское это дело — в промысел Всевидящего лезть.

«Бывает». Придется ограничиться этим, и можно предположить, что причина — стресс или клиническая смерть. В противном случае я должна допустить, что каждый клятый, который теряет силу, такой же, как я: явившийся сюда после собственной смерти. Невероятно, но… я сама разве не тому подтверждение? Что если здесь из десяти клятых девять окончили свою жизнь в других мирах и притворяются, будто ничего не случилось?

Для неженки Аглаи потрясением могла стать и казнь. Ведь именно в этот момент я очнулась на серой площади.

— Как с рыбой закончим, — вдруг сказал Филат, — может, пострижешь нас? Филька вон как зарос, того и гляди, колпак уже не поможет.

Только чем, подумала я, закусив губу. Постригу, если найдете мне ножницы, не самое приятное занятие будет — стрижка без предварительного мытья, но многое, что мне здесь предстоит, куда паршивей этого.

Ответить я не успела. В дверь камбуза заглянул матрос, сперва изучил кучу рыбы, потом уставился на меня, пока Филат его не окликнул:

— Чего пришел? До ужина дожить еще надо.

— Там, дядь Филат, капитан твою девку требует, — ответил матрос. — Не знаю, зачем она.