Каторжанка

Глава семнадцатая

Что я знала, чем могла помочь? Ничем. Мои познания взяты из книг, далеко не медицинских, процедуралов, где спецы с планшетами бегают от аппарата МРТ к геликоптеру, привезшему органы для пересадки, и сомнительного авторитета статей, случайно попавшихся в интернете. Принимать роды учатся восемь лет, трех сезонов «Хауса» для уверенности в собственных силах недостаточно.

Теодора замолчала, и я уже начала успокаивать себя, что она переусердствовала, привлекала внимание или, наоборот, отвлекала его от чего-то, как крик раздался снова, и я поняла — это не вопль боли, пока что нет, это голос животного, неистребимого страха. То, что происходило, пугало ее, и я, подхватив юбки — я здорово наловчилась бегать «как в старину» — понеслась на крики.

Теодора не прошла и половину пути от отхожего места до своей комнатки. Она стояла, прислонившись к стене, обхватив руками живот, под ней был мокрый пол — отошли воды, похолодела я, и что дальше? — рядом застыли два полностью потерявшие ощущение реальности стражника. Парни молодые, скорее всего, неженатые и из тех слоев населения, где не рожают в общей избе… мне ничем не помогут.

— Отнесите ее в комнату, — распорядилась я. Делать хоть что-то. — Не стойте столбами! Хотя… стойте. — Кажется, роженицы ходили в этих продвинутых сериалах на самом начальном этапе родов. — Теодора, милая, обопрись на меня, пойдем, вот так, осторожно, Всевидящий, какая же ты тяжелая.

Стражников сдуло как ветром. Я путалась ногами в юбках — своей и Теодоры, молилась, чтобы обе мы не упали, споткнувшись о кирпичи или наступив на подол. Я думала — надо сказать Теодоре что-то вроде «все хорошо», но я чувствовала, что убежденность в этом у меня отсутствует напрочь, голос будет дрожать, как дрожат сейчас руки, а прежде чем уверять человека, что он со всем справится, хорошо бы для начала не сомневаться в этом и самому.

Я готовилась к худшему. Я читала. Жаль, писатели любят эмоции и незначащий антураж, лучше бы не ленились делать побольше ссылок.

— Давно у тебя это началось? — кряхтя под тяжестью Теодоры, спросила я, умудряясь еще вертеть головой: ни одной, как назло, старухи, но учитывая, как Теодора вопила «волки, волки» все то время, что мы здесь — сколько времени, кстати? Счет ему я давно потеряла, недели две, три? И неделя на барже?.. — учитывая долгий срок и ежедневное надоевшее всем актерство, равнодушие старух к происходящему не удивляло, а стражников перепугало то, что из женщины что-то вытекло.

— Давно, — простонала Теодора, и я еще раз смогла убедиться, как позерство отличалось от искренности. Сейчас она вся была один сплошной страх. — С утра… Все крутит…

Я покопалась в памяти — темно. Ни единой зацепки, которая подскажет, долго это или нормально. Что там, я даже не предположу, преждевременные роды или в срок, да ни один местный врач, наверное, не сказал бы это.

Сколько длятся роды? Шесть, восемь, двадцать часов?

С криками и стонами, причем не только Теодоры, но уже и моими, мы дошли до комнатки. Я ругала себя — стражников надо было послать за подмогой, и пусть старухи не изъявляли желания помогать, но могли изменить свое мнение, если, конечно, они сами хоть что-нибудь смыслили в родах. Я из последних сил заставила Теодору лечь, потом повернуться на спину, начала выстраивать из кирпичей и досок баррикады, снова кляня себя на чем свет: надо было все сделать раньше, но кто знал, в какой момент все это понадобится? Я резала ножом сукна, делала из отрезов ткани веревки и связывала ими конструкцию, держа в голове то немногое, что я знала — после того, как отошли воды, шейка матки должна раскрыться сантиметров на восемь. Чертовы сценаристы, опасавшиеся, что кто-то умный решит не вызывать медиков, а все сделать сам, мне результатов их телешоу не хватит, а выбора у меня нет!

На крики наконец заглянула старуха. Я до сих пор так и не знала, как ее имя, но она и так откликалась. Черт с ней.

— Воды! — крикнула я. — Принеси много чистой теплой воды! Вскипятите воду там, быстро, и остудите ее! Чистые тряпки, мыло… Неси!

Пока старуха бессмысленно хлопала глазами, я подсунула под ноги Теодоры одну подножку, другую, рявкнула, понуждая так и лежать, и, обреченно вздохнув, полезла ей под юбку. Старуха отмерла.

— Ты что ж творишь, девка клятая?..

— Просто заткнись, старая нечисть, и принеси! Мне! Воды! — завопила я так, что, кажется, затряслись стены. А может, не кажется, я ведь могу и не такое, жаль, что вся моя магия мне сейчас не поможет ничем и никак.

Я попала в водоворот, из которого не знала, как выплыть. Мир подвис и состоял из криков — моих и Теодоры — и грохота, потому что она при схватке дернулась так, что вся «акушерская» кровать разлетелась, едва меня на зашибив, и пришлось все расставлять заново… Духота, сердцебиение, слезящиеся глаза, дрожащие руки, текущий пот, и токен сжигал меня, обращал в пепел. И все же я отмечала, что все было не так, как в первый день моего прибытия на остров, день, который теперь мне казался кошмарным сном, вязким и беспробудным. Сейчас я мыслила, а тогда ворочалась в собственной магии, зарождавшейся, темной, тяжелой, и не могла отделить от реальности явь.

Теодора меня не слушала, еще раз сбросила подножки, кирпичи и доски упали рядом с моей ногой, спасибо, черт. Я вернула все как было, прикрикнула, задрала ей юбку, рукавом вытерла со лба пот… Какие там сантиметры? Сплошная тьма, как в моем рассудке. Я тронусь от криков, непонимания, что происходит, и собственного бессилия. И, главное, если Теодора поймет, что я сама не соображаю, что я творю, она сдастся, и все окончательно пойдет прахом.

Пришла Парашка с водой, а с ней две старухи. Я не сразу услышала стук и голоса, но затем стало легче — Парашка гоняла сестер, заставляла их выполнять мои распоряжения — полить мне на руки, принести немедленно мыло, чистые тряпки, прокалить на огне нож, сбегать на кухню и там в котле прокалить нитки — все слишком рано, но вдруг потом у меня не будет возможности это сделать? Парашка обтирала мне пот, и нашла бы еще она, старая дура, для этого что почище, чем собственный фартук.

В борьбе прогресса и традиций я проиграла. Теодора отказывалась лежать, устроив ноги на возвышении, и я приказала старухам снять доски. Мне казалось, я что-то успела увидеть там, куда смотрела без остановки — кто бы мне сказал это месяц назад? — и вроде бы десять так нужных мне сантиметров…

Или нет. По лицу текли то ли пот, то ли слезы. Ругая нерасторопных старух, я воспользовалась паузой, отмыла руки и, вверив судьбы наши Всевидящему, сунула чистую руку навстречу младенцу. Десять сантиметров — десять пальцев?.. Мне совать сразу две руки?..

Парашка дернула меня за плечо и вынудила оторваться от женских чресел.

— Ну-ка, — скомандовала она и по-хозяйски попыталась меня отстранить, я же протестующе завопила, увидев, что она лишь отерла руки о грязную юбку. — Чего? Чего орешь-то?

— Руки, — рявкнула я. На объяснения у меня не осталось сил. — Вымой руки.

— Пошто? Там поди у нее чище?

Я открыла рот. Так было легче передохнуть.

— Вымой. Руки.

Мой плюс, как и любой, наверное, клятой: злить меня не рекомендуется, здесь это уже знали все. По опыту общения со мной — это чревато, вон и огонь рядом… Свечи горят, равнодушные к моим мукам. Парашка заворчала, сполоснула руки, я, шипя, заставила ее отмываться капитально, Теодора завыла, задергалась, хватаясь за живот, и я смотрела на нее как сквозь стекло. Что, ну что я еще могу сделать?

— Ты знаешь, как понять, как идет ребенок? — безнадежно спросила я у Парашки. — Хотя бы примерно?

Конечно, она мне не ответила, только пыхтела, под любопытными взглядами сестер оттирая годами не мытые руки. Как мы вообще уместились в этой конуре вчетвером и роженица?.. Я ощущала по голоду и естественным позывам, что времени с начала родов прошло немало, я устала, мне нужна была передышка хотя бы в четверть часа. Что испытывает Теодора, я старалась не думать, я не знала, не хотела знать и ничем не могла ей помочь. Ни ей, ни ребенку. Будет как будет. Хотя бы пока все идет… как идет.

— Принеси поесть, — бросила я одной из старух и вышла, шатаясь. Все тело у меня затекло, ноги кололо, и путь мой лежал туда, откуда шла Теодора в момент, когда ее застали отходящие воды, и в глубине души я надеялась, что когда я вернусь, все будет кончено. Сколько это уже длится? Я спросила, но старухи смогли сказать только «ночь на носу».

Я и без вас, старые грымзы, это знаю.

Сперва я отмыла руки — воду в отхожее место я попросила принести еще в те дни, когда она мне была необходима, и несмотря на то, что я уже не нуждалась в гигиене подобного плана, старухи продолжали наполнять кувшин. Стражники из него пили. На пол стекала с моих пальцев мутная вода, но в полумраке и грязи этого не было видно…

Мне не хотелось возвращаться туда, где мое бессилие будет абсолютным. Если что-то пойдет не так, если уже не пошло, если, если, опять эти «если», и в отличие от всех других «если» я никак не могу на них повлиять — и я стояла, прислонившись к стене коридора рядом с сортиром, и слушала крики, которые становились все чаще, отчаянней, громче. Каждый вопль хлестал меня как пощечина. Я могла предугадать? Разумеется. Могла предотвратить? Разумеется нет.

Меня внезапно охватил страх — паническая атака, знакомая по прошлой жизни, чувство, что ничего хорошего не произойдет, неумолимо надвигается неотвратимое нечто. Внешне я переносила атаки менее заметно и легче, чем прочие пациенты, к удивлению лечащего врача, но отсутствие холодного пота и удушья — детали, не притупляющие состояние. Дикий страх — так парализует жертву, осознавшую, что у нее шанса нет, облегчая ей последние мгновения жизни, потому что лучше умереть от чьих-то когтей, чем бесконечно ждать, пока страх тебя доконает.

Я преодолела ступор и бросилась на крик — визг, но чем ближе я подбегала, тем сильнее становился мой ужас, я понимала, что несусь в прямо в ловушку, что-то вопило — нет, нет, там опасно, опасней быть не может нигде, и разум сопротивлялся истеричному голосу, а на пересечении коридорчиков я упала на колени, как кролик на змею смотря на исходящий из комнаты Теодоры — новый — свет.

Святой Огонь. Вот что это такое. Моя уязвимость, моя погибель, вот, значит, как я однажды умру. Я выдержу голод, холод, пытки, изгнание, но пламя, которого я касалась, пока магия не родилась, прикончит меня — и я ничего не смогу сделать. Я и сейчас ничего не могла, кроме как бороться с диким желанием подойти к Огню — и сгореть. Была и не стало.

Однажды я приду на собственную казнь по своей воле, под влиянием страха. Чтобы все закончилось — паника, чувство приближающегося конца, чтобы тело перестало существовать, споря с разумом: не двигайся — иди туда, там хорошо. Я изо всех сил сжала кулаки, подпрыгнула на коленях, разбивая их об обломки кирпичей в кровь, и боль отрезвила. Я поднялась, удивляясь, как все мое «я» вопит от израненных ног, шатаясь, отошла, хватаясь за стену, в коридор, чтобы не видеть Святой Огонь. В другой раз он приманит меня, как дурную бабочку, и рассудок не удержит от искушения. Я села, обхватив колени руками, терзая раны под одеждой, молясь бессмысленно на свою боль, вызывая силу из токена — пусть течет кровь, и когда страх снова начал подниматься в моей груди, я встала, закусив губы, и пока не убила себя, ушла к себе.

Я сбежала. Парашка, может, знала немного, но всяко больше меня. Я твердила это, и каждый шаг отдавался болью и наслаждением. Мазохизм, который спас мне жизнь, и по форту метались частые, тяжелые, уставшие крики.

Марго как ни в чем не бывало сидела в комнате, раскладывая новые платья — первый бонус, подумала я. Какой была логика у коменданта сперва отдать ее страже? Сломать, подчинить, доказать, показать сравнение, уничтожить сопротивление до того, как она попыталась сопротивляться? Марго повернулась ко мне со странным выражением лица и ничего не сказала, я села на свою постель и спросила:

— Во время родов приносят Святой Огонь?

— Тебе незнакомо, да, клятая? — ухмыльнулась она. — Мне говорили, что вас манит на него, но, значит, нет, а я понадеялась, что ты сгорела.

— Я замужем, — напомнила я, — меня венчали при церковном дворе, и я жива до сих пор, как видишь.

Потому что последнее, что я бы сделала, это дала ей в руки такое оружие против себя. Возможно, не все клятые тянутся к Огню, может, это случается только с теми, кто как я теряет и возрождает магию, или просто нам нужно что-то, чтобы было иначе… и что?

Беленое золото?.. Наталья, увидев меня в домовой церкви и зная, что у меня нет браслета, окликнула меня, но если она подозревала, что я готова сгореть по собственной воле? Удивилась, что я не горю? «Даже не думайте», — предупредила она, увидев браслет у меня в руках, и кто теперь скажет, о чем шла речь?..

— Пошла вон, — посоветовала я, мыслями будучи далеко отсюда. Как жаль, я наделала столько ошибок, не узнав ничего от тех, кто вряд ли стал бы изрекать очевидное… Или нет, потому что люди любят повторять всем давно известные истины. — Забирай свое барахло и проваливай. Клятая или нет, я честная женщина, законная жена. Одно — против воли, другое — по воле, мне падшие девки тут не нужны.

Я ее оскорбила. Я била по самому больному и слабому месту, зная, что этого Марго мне уже не простит. Но мне нужно, чтобы она немедленно убралась. Моя жизнь, мое будущее, которое у меня, вероятно, существовало только в мечтах, важнее.

Дверь закрылась, я вытащила трость, отдышалась, поднялась, открыла дверь снова. Я хотела понять, будет ли страх, охватит ли он меня, но если священник уже ушел, если все кончено так или иначе? Но крики все продолжались, и что там было, я не бралась даже предположить. Теодора мучилась, но были ли муки такими, какими они должны быть, или что-то не так и исход для нее и младенца оставался один?

Сжав трость, зная, что я совру, если меня кто-нибудь остановит, я шла на крики, на свет Огня, и шла спокойно. Вот уже коридор, где я спорила телом с разумом, но страха не было. Я прислонила трость к стене, сделала несколько шагов. Ничего. Я повернулась и услышала детский плач.

Время остановилось. Я сползла по стене, машинально подсунув трость под зад и прикрыв ее юбкой так, чтобы ничего не было видно. Кто-то бежал, кричала злобно на старух и родильницу Парашка, и теперь ее вопли раздавались на весь старый форт, а я растворяла мир в слезах.

Есть то, что я делать никогда не умела. Но, может быть, то, что я начала, помогло, а может, и раньше Парашка решила, что придет в самый нужный момент, у нее получилось, а у меня нет, и винить себя в этом нет никакого смысла.

Я даже не подняла головы, когда пришел сморщенный старичок с горящим небольшим кругом и встал напротив меня.

— Негодно, баба, — ворчливо заметил священник, светя на меня Святым Огнем, и я застыла, готовая к новой атаке паники. — Негодно лезть в промысел Всевидящего. Негодно ворошить лоно бабье. Была бы не клятая, приговорил бы я тебя к покаянию. Но твой путь не мной назначен, не мне судить, — и на этой обнадеживающей ноте старик ушел, пыля по коридору длинной рясой, но вроде бы отчитал он меня больше для самоуспокоения.

Замшелый хрен, лениво подумала я, указывать мне он еще собрался, куда мне лезть и что ворошить, твое счастье, старый козел, что ты этого воочию не увидел.

Мое ведь тоже огромное счастье, что он не пришел, пока я была рядом с роженицей.

На этот раз я проиграла, но победила.