Каторжанка

Глава девятнадцатая

В голове у меня стало гулко. Я недослышала, происходящее я воспринимаю слегка искаженно, и оно еле слышно звенит. Теодору я видела только что — искать ее не было смысла, но старуха была непривычно нервна, такой я ее не помнила.

— Кто это — мы? — зачем-то уточнила я и затрясла головой — не помогло. Это «откаты» моих магических экспериментов, в таком случае — неприятная штука. — Она в моей комнате. Теодора.

— А дите где?

Я должна была высунуться из воздушного замка. Из подручного дерьма и сгнивших палок я выстроила спокойный мирок с кружком кройки и шитья и ролевой игрой «Всемогущая ведьма». Одно успокаивало, другое пугало даже меня саму. Старуха же спрашивала простые, понятные вещи, а я никак не могла сопоставить одно с другим.

— В комнате? Где ему быть? — пролепетала я, и до меня дошло, что ребенка там нет. Я резко лишилась воздуха, перед глазами заплясали неоновые круги, сердце забилось часто-часто, я развернулась и бросилась по коридору к переходу в казармы стражников, остановилась на полпути, застыла, прислушиваясь. Третий час… ребенок должен кричать, он голоден, почему же тихо?

«Он умер…» — как наяву услышала я. Нет.

— Ой дурная! — донесся мне вслед раздраженный скрип, и я чуть не обложила старуху запасом ругани, но толку, она не стала бы допытываться у меня, если бы что-то знала. — Куда опять?..

Я пролетела мимо нее в свою комнату, потому что там был ответ. Теодора, может, и не спала, но лежала ровно, на спине, вытянув вдоль тела руки, я подскочила к ней, затрясла ее, она открыла глаза, уставилась на меня пустым взглядом.

— Где ребенок? — тихо и, наверное, угрожающе спросила я. Сама себя я за грохотом сердца не слышала. — Что с ним?

Теодора закрыла глаза, подняла руку, указывая наверх, и тут же рука ее безжизненно упала, по лицу растеклась блаженная улыбка. Что она несет, там ничего нет, только крыша, ратаксы валяются, хотя я догадывалась, что стража прошла и собрала всю дохлятину, пока она не стала вонять. Я наклонилась и отвесила Теодоре сильную оплеуху, приводя не столько ее в чувство, сколько себя.

— Где ребенок?

— Где ему быть, Зейдлиц, — простонала Теодора и отвернулась.

Сколько времени прошло — три часа? Старуха преувеличила, Теодора пришла ко мне как ни в чем не бывало минут двадцать, может быть, полчаса назад.

— Он умер?

По обескровленным, растянутым в болезненной улыбке губам я поняла, что, возможно, да. Теодора не хотела ребенка, она упрекала меня, что я со всей своей клятой магией не смогла исторгнуть из нее нежеланный плод.

— Где он?

Никакого ответа. Для Теодоры кончились все мучения, в эту эпоху детская смертность зашкаливала, и я не имела права ее обвинять — до тех пор, пока не получу доказательства, что в гибели малыша присутствовал умысел. Я выскочила из комнаты и налетела сразу на трех старух, ползущих с грязным бельем в охапках, они кинулись от меня врассыпную, я поймала ту, которая оказалась менее расторопной.

— Где можно спрятать тело?

Старухи переглянулись. Одна из них была моей жертвой, у прочих взыграл коллективизм и чувство локтя, они закудахтали наперебой, отвечая невпопад — от болот до подвалов форта, куда, как я знала, не совался никто, слишком непрочными были стены. Старухи путались, спорили между собой, я выпустила свою бесполезную добычу и побежала в казармы стражи.

Проклятые кирпичи валялись повсюду, бесшумно ходить по форту не получалось, каждый день кто-то из стражников сгребал обломки и крошку к стенам, и каждый день форт шатался и сыпался нам на головы. Первое время я боялась, что он рухнет, потом стало плевать. Сейчас хруст мешал мне расслышать возможный тихий, очень тихий писк, точнее, писк слышался мне ненормально отчетливо, и если я не найду ребенка, живого или же мертвого, он будет преследовать меня до конца моих дней. Проскочив мимо полусонного дежурного, я влетела в прокуренную комнатушку, где стража по обыкновению играла в кости и карты, и заорала с порога:

— Помогите! Скорее! Ребенок исчез!

Стражники лениво повернули головы, и то не все, их не волновала судьба каторжонка.

— Помер? — равнодушно процедил один из них, и у меня оборвалось все внутри. — Помер, так завтра снесут на погост.

На столе и вдоль стен сквозняк трепал свечи, я оглянулась на них с опаской, но огоньки не дернулись и стражники тоже. Возле форта не было ничего, похожего на кладбище, лишь ближе к скалам — ледяное болото, куда кидали тела.

Стражник, собрав колоду, принялся ее тасовать. За время службы здесь они повидали столько смертей, что еще одна ничего не меняла, и сегодня для них был день потерь — я была уверена, спастись удалось не всем, кто-то должен был погибнуть не только из ссыльных. Мне опять померещилось, что я слышу плач, потусторонний, зов призрака, и опасение за собственную психику взяло меня сильно как никогда.

Я и так держусь исключительно чудом.

На заднем дворе, где меня пороли, навалены кучи дерьма, зимой все это пойдет на растопку. Еще там есть плаха — как символично. Гори оно все огнем.

Я замерла в дверях, закусив губы. Никто не обращал на меня внимания, никто и не думал со мной идти, одним же больше или одним меньше, даже хорошо — нет лишнего рта. Я не могла обвинять Теодору в том, что она не жаждала материнства, но в том, что она убийца?..

Отсюда ей не попасть в место хуже, Соляная гряда — край всему. Ей уже не получить большей кары. Я вышла под пронизывающий сильный ветер — он метался среди строений, протяжно выл, свистел в щелях, и я не слышала ничего, кроме этого воя. Я раскидывала рухлядь, обдирая руки в кровь, и молилась, чтобы не проснулась неуправляемая магия, потому что, если младенец был там, если он еще был живой, я могла его серьезно травмировать. Сколько времени миновало, я не знала, стояла над развороченным мусором, обхватив голову. Вправду ли старухи осмотрели весь форт?

Я вернулась, дрожа не от холода, болел палец, который я рассадила о гвоздь, и с каким-то безразличием я приняла, что скончаюсь от заражения крови. Если ребенок умер сам… если нет, то я боялась загадывать, и неопределенность не давала покоя, а детское хныканье отдавалось в ушах. По коридору спешила Парашка, как всегда, обтирая руки о юбку. У старух этот жест был характерной семейной чертой.

— Где тебя, окаянная, носит? — беззлобно рявкнула она на меня. — Поди, там Федорка все сожрала! Иди, вон, пока она кормит, я тебе…

— Что? — переспросила я хрипло. — Ребенка нашли?

— А? — Парашка заморгала вполне натурально, без малейшей игры, у меня успела мелькнуть мысль — я… мне все почудилось? У меня, выражаясь простым языком, поехала крыша? Но тут старуха понимающе закивала и махнула рукой. — Живой, только жрать просит. И ты иди есть, — заботливо посоветовала она и ушла, недовольно ворча себе под нос.

Я потерла виски. Детский плач, выходит, он мне не чудится?

Чем ближе я подходила к своей камере, тем убеждалась сильнее — нет. Ребенок плачет, но не от боли, так требовательно он вопил, когда ему не давали есть. Я толкнула дверь, крик оборвался, и первое, что я подумала — мой нездоровый рассудок, и если мне теперь с этим жить всю жизнь…

Теодора трясущимися руками пыталась расстегнуть свое платье, по лицу ее текли слезы, и сложно было сказать, от облегчения ли, от отчаяния ли. Марго, расфурыренная почти так же, как и в столице, какой я впервые увидела ее возле тюрьмы — я с изумлением заметила на ее пальцах дешевые кольца — стояла над ней, малыш, уже вынутый из конвертика, лежал на моей постели и сосредоточенно сосал ломтик местного картофеля. Впечатление было, что ребенок ест кусок мертвечины, я подошла, осмотрела его как могла, дотронулась до неожиданно теплой ручки, теплого лобика. Где он был?

— Своих нет, заморить чужого решила? — прошипела над моим ухом Марго. Теодора вряд ли могла что-то воспринимать, значит, обвинение должно было остаться между нами. — Я и Парашке сказала.

— Ты в своем уме? — непонятно к чему, но бесстрастно спросила я, взяла ребенка, поднявшего крик, и вручила его Теодоре, справившейся наконец со своим платьем. Еще пару секунд малыш вопил, потом присосался к груди, и я обернулась к Марго. Лицо ее мало что выражало, разве усталость, как и у всех. Убивающую усталость. Даже сталла нам лишняя, каторга обратит нас в чудовищ и без нее.

Марго пыталась отыграться, взять реванш за прошлые обиды и в качестве судьи призвала Парашку, хотя я не стала бы вербовать в сторонницы женщину, чье место так усиленно пыталась занять.

— Ты же пустая, — так же ровно ухмыльнулась Марго. Кабы было все так легко, дура, я не заботилась бы о том, чтобы чистые тряпки были под рукой в нужные сроки, что бы ни плели обыватели, у старухи фон Зейдлиц были дети — если она, конечно, не померла старой девой. — Скажешь, нет? Тогда кто это сделал?

— Где он был?

Глаза Марго зло заискрились, ответила она бессвязно, но исчерпывающе.

— На улице, за старым каретником. Теперь сама ходи за поротым мужем, клятая.

Я знала, о чем она говорит. Маленький двор — некогда конный, до сих пор у стены стоял развалившийся экипаж, похожий на инсталляцию, весь в крупицах соли, как коралл. Моего мужа отнесли в дальнее крыло — все же каторжнику нечего делать среди людей вольных, так здесь понимали. Я толкнула одну дверь, другую, третью — только мрак в окне, а за четвертой дверью, в выстуженной комнате, на кровати кто-то лежал и рядом горела свечка.

Через муть стекла была ясно видна старая колымага. Может, ее и сделали колыбелью, но кто? Я зашла, притворив за собой дверь, сделала шаг и застыла, поняв, что мой муж мне уже ничего никогда не скажет.

Из спины его торчал тот самый нож, который он любезно вручил мне для самозащиты.

Я подошла, машинально отметив, что здесь так холодно потому, что створка окна прилегает неплотно… Полковник Дитрих еще не остыл, и мне лучше было поскорей сообщить о его смерти, пока в ней не обвинили меня.

Я вышла, пытаясь прийти в себя, стараясь прогнать множество лишних мыслей, но пока я дошла до стражи, я поняла — я знаю, кто виновен и в покушении на жизнь малыша, и в убийстве.

— Чего опять? — огрызнулся стражник, и я указала недрогнувшей рукой на коридор.

— Полковника Дитриха убили. Ножом.

Секунда молчания, и стражники все до единого сорвались с места. Они толпой пронеслись мимо меня, едва не затоптав, и я подумала — это не стремление расследовать и покарать, с таким же рвением мои бывшие современники бежали на место трагедии, и у них были в руках смартфоны с включенными камерами.

Если за мной придут — за мной придут. Мне тоже некуда деваться с этого острова. Не спеша, словно шла за катафалком, я добрела до своей комнаты. Теодора все еще кормила младенца, Марго исчезла, старуха обстоятельно вытирала руки, пахло сталлой, ребенок сосал грудь с такой яростью, будто матери мстил, а старуха, бросив на меня суровый взгляд, приказала:

— Посиди-ка тут, пока она опять что не выкинула, — и ушла, забрав нечистые детские тряпки. Я села, Теодора не поднимала на меня глаз. Старухи тоже ее подозревали?.. Им, старым ведьмам, было виднее, они не один раз, наверное, наблюдали, как женщина крадучись бежит к погосту-болоту. Текло время и молоко, чавкал ребенок, и когда он наелся, я взяла его, завернула в шкуру и положила на свою кровать.

— Зачем? — Теодора не ответила, я повторила вопрос, догадываясь, впрочем, что она уже ничего и не помнит. Постнатальная депрессия — все возможно, тем более здесь, на каторге, где кому угодно недолго тронуться. — Почему ты хотела его убить?

— Так, Зейдлиц… — тускло произнесла Теодора и легла на спину, не прикрыв обнаженную, истекающую молоком грудь. — Он говорил, что мы отсюда уедем. Но ничего, совсем ничего…

Она больна, ее реальность и моя различаются слишком сильно, ни одно мое слово не дойдет до поврежденного рассудка, все, что я могу ей сказать, бесполезно, все, что я могу предпринять — предотвратить. Например, забрать у нее ребенка, приносить его только кормить.

— И что я с тобой буду делать? — пробормотала я, опускаясь на кровать рядом с малышом. — Бедный, бедный, ты никому не нужен. Ты лишний. Такой же, как все мы здесь, но ты не виноват в том, что так получилось… Я, наверное, тоже, но насчет тебя сомнений никаких нет…

Я успокаивала не малыша, а себя, я подлезла рукой под шкуру и коснулась теплой ладошки — ребенок не замерз, его спас мой конвертик, не зря я старалась… Теодора всхлипывала, отвернувшись к стене, и я думала, что слезы, может, помогут, но надежды на это, как и на все остальное, не было никакой.

Скрипнула дверь, вошла старуха. Парашку от прочих я отличала — тяжелые шаркающие шаги.

— Ступай к коменданту, — велела она, и я осознала — вот и все. Моя очередь ложиться под розги, на этот раз без всякой пощады. Обратно я уже не вернусь.

— Позаботься о нем, — попросила я. — Не оставляйте малыша наедине с его матерью, никогда. Обещаешь?

— Да что я, дурная совсем? — оскорбилась Парашка. — Вона, какой конвертик-то у него, хе-хе… Иди, иди!

Что значили ее слова? Значения не имело. Я шла по коридору каторжной крепости в последний раз, вспоминая, как в известной книге по зеленому полу уходили к месту казни приговоренные, и каждый шаг их был длиною в целую жизнь.