Каторжанка

Глава восьмая

Я мысленно издала безнадежный крик. Как я могла рассчитывать, что обману профессионала? Перед этим моряком стоит никчемная неумеха и говорит, что пришла работать, куда он отправит эту пустобрешку? В лучшем случае на берег, где она тут же столкнется с каторжниками и стражей и прибудет на этот корабль уже в качестве пленницы без шанса увидеть солнечный свет.

— Я могу мыть посуду, — не сдавалась я. Бороться до последнего. Пока бьется сердце, я сражаюсь за жизнь. — Стирать. Шить. Стричь.

Наверное, я даже умею готовить. Разогреть что-то смогу и подать блюда. Но. Во-первых, я не знаю, что со мной будет, когда корабль выйдет из порта и шторм я прочувствую в полной мере. Во-вторых, подача блюд заключенным для меня — крайность, которой просто никак не должно произойти.

— Стричь? — густые брови кока поползли вверх и замерли удивленным «домиком». — Подать блюда сможешь?

— Нет! — вырвалось у меня, и вышло настолько испуганно-нервно, что кок вздрогнул. — Я не… я не хочу… туда… господин… к ним, не хочу.

— Да не бойся, — выдохнул кок тоже слегка перепуганно. — Никто тебя не обидит. — Я все равно упрямо мотала головой. — Ладно. Посуду мыть, резать, над кашами стоять сможешь? — Я кивнула. — Хм. Стричь. Сирота?

Я еще раз кивнула. Кок опять хмыкнул, на этот раз невесело, и сообразил наконец отпустить мою руку.

— Забижали тебя, — сказал он внезапно так злобно, что я от неожиданности отступила на шаг. — Поди, — голос его изменился, стал мягким, — и паспорта нет. Как звать тебя?

— Аг… риппина. — Ничего другого мне в голову не пришло, может, кок и не поверил. А мне теперь важно отзываться на это имя, а не стоять столбом, пока не пришибут.

Мне стало жарко. Пекло как в сауне, и я не знала, списывать это на жар в кухне или случилось что похуже. Может, я все же простыла, или все дело в подарке Натальи, я использовала его неправильно, и вот результат.

— Грунька, значит, — улыбнулся кок. — А я Филат. Так и зови меня — дядь Филат. Добро, море не спрашивает, море на дело смотрит. Сбежала, значит, судьба такова. А кто забижал тебя, — он понизил голос и коснулся кончиками огромных пальцев век, — за то перед Всевидящим все ответят. Он почему так зовется? Все видит, все знает. Забижать сироту — последнее, за то прощения никому нет. Ну, пойдем, покажу тебе где спать, что работать. А стричь правда можешь?

— Могу, дядь Филат, — я тоже улыбнулась. — У меня отец брадобреем был.

Алкашом и бабником был мой отец, и это тоже суровая правда жизни.

— О, мастеровой, — одобрительно протянул Филат. — А сама-то тощенькая, нежная, как господская дочка. Отец небось любил, баловал. Эх, судьба у каждого — врагу не пожелаешь…

Он посмотрел на огонь в плите — огромной, закрытой заслонкой, довольно хмыкнул и указал мне на дверцу чуть в стороне в стене кухни, но сам за мной не пошел. Я туда сунулась — совсем крошечная комнатка, но есть лежак, подушка и даже покрывало, если бы оно еще мне потребовалось. Филат подошел, с трудом пролез в узкую дверцу, забрал чью-то куртку и небольшой мешок. Где хозяин этих вещей? Умер в море?

Мне везет, пока мне везет. Где предел этому фантастическому везению? Может, это и есть магия Аглаи Дитрих — удача, но где она раньше была? Для того, чтобы она начала как-то работать, мне надо ее осознавать?

Снаружи сквозь рев моря донеслись раздраженные голоса. Кто-то крыл, не стесняясь в выражениях, уверенным, полным власти голосом, видимо, стражу и каторжников, и я обеспокоенно посмотрела на Филата.

— Прибыли, — ворчливо откликнулся тот. — Не первый раз на север арестантов возим. Вона, дворяне. Что-то там замышляли. Зачем? Голова есть, язык есть. Ты нам лучшую жизнь сам от себя не делай, ты спроси, чего нам надо. А нам надо плату хорошую да поборов поменьше. Что нам император? Он там, а мы здесь. Один, другой, оно все без разницы. Что, Грунька, хочешь взглянуть? Да не бойся, со мной никто тебя, сиротинку, не тронет!

— Нет, дядь Филат, — отказалась я. — Я лучше начну работать. Скажи, что делать нужно, вот увидишь, я сильная!

Еще не хватало сунуться волку в пасть. Там меня ищут. Филат опять захмыкал, жестом подозвал меня к куче песка в большом чане и рядом стоящей горе посуды. Он объяснил, как мыть: использовать песок, перемешивать с частью чистого, снова тереть песком котлы и подобие сковородок. Я внимательно слушала, вникала, на первый взгляд не было в этом искусстве ничего мудреного, но кто знает, в каждом деле, даже простом, есть секрет, не узнать который банально глупо. Потом я скинула плащ, отнесла его в свое новое жилище, закатала рукава лонгслива и принялась за работу.

Песок был горячим, жег руки, но я терпела. Я понимала, что к вечеру нежные пальчики Аглаи покроются волдырями, и утром, чуть свет, она снова встанет к этому чану с песком, и никто не проявит к ней снисхождения. Филат оценивал мои навыки, периодически отлучаясь к плите, шум на палубе понемногу затих, но мне было не до него. Узнать бы еще, где здесь туалет… Не общий ли с арестантами? Конечно, сомнительно.

Качка то усиливалась, то начиналась снова. Филат начинал нервничать, но, как и говорил боцман, его набожность не позволяла ему ругаться. Мы не отплывали, в этом была причина, и нервозность кока передалась и мне.

— Вот, дядь Филат, смотри, достал! — в камбуз влетел молоденький парнишка, увидел меня, замер. — А это кто?

— Помощница тебе, Филька, будет. Посуду помыть, постирать что за этими каторжными. Убраться, пока они по палубе ходить будут. Тебе только им баланду носить. Спать теперь со всеми будешь, я ей твою каютку отдал. Чего не отчаливаем?

Филька радостно заулыбался, возможно, его порадовало уменьшение неприятных обязанностей, а может, то, что его переселяют «ко взрослым», принимая таким образом в полноценные члены команды. Я не претендовала на подобное ни за что.

— Так это, дядь Филат, беглую ловят. То ли жена чья-то, то ли еще кто….

Нет, это не земля ушла из-под ног, это палуба. Я схватилась за стоящий на столе тяжелый котел — снова удача, холодный.

— Вот и ловят, — частил Филька, — капитан еще полчаса дал — и все, сказал, уплываем как есть и никто не указ, ну, ты же знаешь нашего капитана. А вот это, на, что просил, семена вердики. Три серебряка отдал!

— Добро, — сурово глянул на него Филат, и мальчишка расплылся в счастливой улыбке, словно бы кок был скуп на похвалу. — Давай, команда ужина ждать не станет, вставай да чисти клубни, после вот это, — он указал на мешки, — разберешь, что сразу в котел, что ждет. Плавание долгое. — Затем кок, странно прищурившись, посмотрел на меня: — Грунька, поди, голодная? Да не держись ты за котел, дурашная, это разве качка? Не бойся, иди, иди, дам тебе что…

«Что» оказалось простым и вкусным варевом, когда я нашла в себе силы отлипнуть от котла — черт знает, почему он казался чем-то незыблемым и способным меня защитить. Я запихивала уже порядком натруженными руками красноватые сладкие клубни в рот, прислушивалась к малейшему звуку, и слезы сами, против моей воли, катились из глаз. Еще немного. Совсем немного. Слишком долго длятся эти проклятые полчаса, и это что — шаги? Это за мной?..

Как сквозь вату я слышала ровную, полную несомненной личной ненависти речь Филата:

— Гляди, Филька, гляди… Какая у сестры нашей жизнь была, что она на черной работе за каторжниками ходить готова, лишь бы обратно не возвращаться. То сейчас хорошо, то добрые слезы, когда плоти да духу скверно, и слез нет. Узнаю если кто заобидел ее, так и передай — лично за борт кину. Мою руку команда знает.

— Дядь Филат, — отозвался Филька тусклым потерянным голосом, — а что, мамку тоже?..

— Рано тебе еще… — вскинулся Филат, но вздохнул и все же ничего не ответил. — Работай, пойду спрошу, когда…

И в этот момент я почувствовала, что баржа с облегчением подпрыгнула на волнах, будто ей дали свободу. Не ей, а мне, и я, застыв, ловила каждый звук с палубы: мы отплываем? Что-то утробно тарахтело, как сердце огромного зверя, и пол подо мной уже не только качался, но и трясся, и размеренный плеск воды с огромных колес добавился к корабельной симфонии.

— Все, милая, — положил мне на плечо огромную ручищу Филат, — будь спокойна. Никто тебя уже с берега не найдет.

Перепачканной в масле рукой я утерла с щек все бегущие слезы. Неужели он догадался, неужели ему хватило нескольких слов, чтобы понять, кто его новая кухонная девка? Чем мне это грозит, что он теперь будет делать, у него тьма вариантов на выбор, на каком он остановится мне на беду?

На кухне, как выяснилось. Я поела, вернулась к своим занятиям, и лишь разговорчивый Филька скрашивал мои тоскливые однообразные действия рассказами о море. Он оказался племянником Филата, тоже сиротой, и в море из своих тринадцати лет был уже третий год, считал себя опытным моряком и мечтал стать, как дядя, коком. Сам Филат был в Уединенных Стенах, как я догадалась — аналоге монастыря, хотел стать священником, но священники здесь были все сплошь монахи, ни в коем случае не обремененные ничем мирским, хоть имуществом, хоть родственниками, и после смерти сестры Филат оставил служение, вернулся в море и взял Фильку с собой.

Путешествие наше должно было быть не таким и долгим, хотя по карте, которую я видела в домовой церкви, территория империи мне показалась огромной. Всего семь-девять дней, потом часть каторжников высадят на одном острове, часть — на другом, часть — на третьем, и «Принцесса» обойдет по очереди все северные острова, а затем направится в теплые страны с грузом что купеческим, что казенным.

Несмотря на то, что мне было жарко, меня трясло. Это были всего лишь нервы — семь-девять дней, а затем, рассказывал Филька, еще несколько дней и еще несколько, потом на «Принцессе» останется только охрана, которой и так немного, всего-то четверо, и они будут тихо пьянствовать у себя в каютах, чтобы, не приведи Всевидящий, капитан не доложил о них после никому. На одном из островов ближе к столице за ними придет на рейд шлюпка, и я смогу спокойно вздохнуть.

Две недели и еще несколько дней, за которые я, наверное, умру от страха. Но никто ведь не станет разворачивать баржу из-за меня?

Руки мои горели, глаза слезились, я заметила, что стоит мне оторваться на миг от работы, как меня тут же начинает тошнить, и прекратила я чистить посуду только тогда, когда Филат сам отвел меня в мою каморку.

— На вот, — смущенно произнес он. — Там среди арестантов и дамы, но… гальюн-то у них все равно общий. А тебе негоже.

Я с благодарным кивком приняла из рук Филата старый глиняный горшок. Когда-то в нем готовили пищу, а теперь он должен был несколько раз в день выдерживать мой вес. Мне уже и так необходимо было срочно его испытать.

— А куда… — я малопонятными жестами намекнула на будущее содержимое.

— Так за борт? — удивился Филат. — Спи. Всевидящий хранит.

Всевидящий… Я растянулась на койке, и что-то кольнуло меня в районе живота. Подарок Натальи! Я забыла совсем про него, и сейчас, несмотря на то, что руки пылали и слушались плохо, умудрилась достать его и рассмотреть при свете лампы из кухни.

Красный камень. Горячий, красивый, тяжелый. На него не попадал свет, но он сиял, будто внутри у него была батарейка, и мне не была важна его красота. Наталья сказала чистую правду — без него мне не выжить. Я умерла бы от холода еще до своего дерзкого, безрассудного, но такого удачного побега. И, мысленно попросив Всевидящего простить Наталье все ее грехи, я сунула камень обратно и быстро уснула.

Два дня прошли в постоянных трудах и — боли. В первое же серое, шумное, неспокойное утро я села на койке и заорала: мозоли потрескались до крови, и вездесущая соль моментально разъела раны. Филат постоял, сочувственно глядя на мои мучения, но от работы не освободил, только принес едко пахнущий жир, велел смазать руки и посидеть какое-то время. Жир помог, боль утихла, но песок к рукам прилипать начал нещадно, и я старалась очистить посуду от последней песчинки, чтобы не вызывать недовольства кока.

К вечеру второго дня Филат велел мне оставить посуду и готовку — я помогала Фильке нарезать овощи на ужин — и отвел на другой конец баржи. «Принцесса» была преклонных лет, но крепкая — закаленная особа королевской крови, что говорить. Вся прокопченная, раскаленная, вероятно, там, где находилась топка, она, вздыхая, преодолевала волны, а я шла и сглатывала. Меня мутило, и то, что морская болезнь настигает меня тогда, когда я не отвлекаюсь на какое-то дело, оказалось вовсе не иллюзией.

Передо мной предстало большое темное помещение: гамаки, сундуки, обмотанные цепями с печатями, чья-то одежда — и никого. Я решила было, что это кают-компания команды, но Филат объяснил — здесь едут арестанты. Это моя обязанность здесь убрать, и с этими словами он вручил мне ведро и тряпку, подобие рассыпающейся от старости метлы и ушел, предупредив, что времени у меня не особенно много, но и усердствовать смысла нет.

Я окунула тряпку в ведро, до крови закусила губы — вода в ведре была морской, и мои руки, распухшие, израненные, обдало дикой болью. Я согнулась, стиснула кисти между бедер — тоже больно, но хотя бы не невыносимо, и стояла так, пока не поняла, что прохлаждаться смерти подобно. Я должна успеть до тех пор, как арестантов загонят обратно с прогулки. Решительно выпрямившись, я кое-как наплескала воду на пол, разогнала ее веником, прошлась по гамакам и прибралась. Не стало чище, и запах — тяжелый, спертый, смесь пота и испражнений — никуда не исчез, но я свое дело сделала и могла спокойно уйти.

Две вещи, на которые я обратила внимание, показались мне странными: незаконченные детские распашонки, которые плели руками, без спиц, и красивая трость с золотым набалдашником. А дворяне, бежавшие от революции, были умнее, отметила я. Тащили с собой не ненужное барахло, а то, чем они могли расплатиться за спасение жизни.

Помогали эти нужные вещи не всем.

Третий мой день начался точно так же, я уже приняла, что это дни сурка: утром — боль в руках, мазь, тарелки, помощь Фильке — еще я разбирала мешки с едой и Филат попросил меня сварить что-нибудь для беременной, я удивилась, но вынуждена была отказаться. Филат не настаивал. Забегали матросы, уже прознавшие обо мне, и у всех были усталые, но елейные лица: что Филька, что я были ключами к вкуснятине, и если Филька строил смурные рожи и ничего сверх положенного матросам не давал, то я рискнула и положила дополнительные куски мяса боцману и нескольким худющим мальчишкам, черным от копоти.

После обеда Филька, поманив меня пальцем, дождался, пока я решусь, и повел наверх, показывать море. Он провел меня так, чтобы мы не попались никому из стражников или арестантов на глаза, и хотя мне уже через пять минут после того, как я отошла от мойки, хотелось упасть на колени и расстаться с тем, что я слопала на обед, любопытство пересилило. Какое оно здесь — море, и что за качку я терплю?

Море было серым от гнева, седым от пены, мы пробирались вдоль черных каменных островов, и острые пики царапали низкое небо. За баржей летели жирные чайки, разевали клювы и громко орали по-чаячьи от тоски. Филька рассказывал что-то о мореходстве, я кивала и давила неприятные позывы. На палубе мне стало совсем нехорошо, и я заторопилась обратно на камбуз.

Филька замешкался. Ему на палубе нравилось, а мне нужно было срочно заняться каким-нибудь делом. Я прошла мимо незнакомых мне помещений, учуяла корабельный гальюн — мне окончательно поплохело, и я, тяжело дыша, начала пробираться по стенке к своей спасительной кухне.

Хлопнула дверь, раздался вскрик, дверь хлопнула снова. Я даже не обернулась, мне было не до того, до кухни оставались какие-нибудь десять шагов.

Коридор озарился ярким светом, а в следующий миг мое платье объяло пламя.