Каторжанка

Глава пятнадцатая

— Ты должна была сдохнуть.

Ценю прямолинейность, но тогда, когда она кроме шквала чужих эмоций дает информацию. Марго уткнулась носом в ворох шерсти и не думала являть иных откровений, а я была лишена возможности на нее повлиять. Не сжигать же, она еще пригодится.

— Допустим, — кивнула я сдержанно, — но не повезло. Так случается. Я жива, давай еще раз. Почему ты хотела меня убить?

Если причина в банальной ревности, я, пожалуй, сожгу ее. Иметь под боком человека столь глупого — даже если он друг, не надо уже никаких врагов.

— Это ты предала всех, — выдохнула Марго как-то слишком ровно. Слишком спокойно, не обвиняя, а доводя до меня общеизвестный факт. — Полагаешь, никто не знает? Думаешь, никто не знает, что все здесь из-за тебя?

В этом, возможно, есть смысл… Я не Аглая до конца, ее прошлое для меня — абсолютная тайна. Эта курочка что-то знала и проговорилась об этом отцу? Я сомневалась, что у нее были серьезные связи, что она могла, пыля юбками, нестись в местную жандармерию или приказ тайных дел, держа за пазухой перечень заговорщиков.

— Я? — все-таки уточнила я. — Кошечка, у тебя плохие источники…

Марго не ответила. Она тяжело дышала и все еще порывалась реветь, мне же было не до рефлексий и сантиментов. Я одернула себя: я усложняю, она не понимает моей речи. Проще и без иронии, хотя ирония все, что мне остается.

— Ладно. Кто хочет убить тебя? Ты-то кому помешала, — слова «больная на голову» я предусмотрительно проглотила.

Марго замерла, зашевелилась, повернула ко мне голову. Я только что спасла ее от очередного надругательства, и она все еще смотрит на меня так, словно это я толкнула ее в комнату, полную голодных мужчин. И будет смотреть, потому что переубедить ее никто не сможет, да и вряд ли захочет.

Мы гораздо охотнее верим в то, во что хотим, чем в истину, так уж устроен человек.

— Мой жених умер, ему не досталось отвара сталлы, — прошептала Марго. Я спрашивала ее о другом, но решила смолчать, пусть говорит, потом будет видно. — Я думала, меня тоже прикажут высечь. Как тебя. Ты заслужила. Но нет, комендант приказал отдать меня на потеху. А ты…

— Опустим пока меня, — остановила ее я, — как видишь, не мы здесь ставим условия. Что за отвар?

— Здесь все его пьют, иначе… замерзнут, — Марго всхлипнула и тут же скривилась. — Ты в бане его пила. Что, раньше не приходилось? Не было недостатка в деньгах и дровах? Или тебе, клятой, ледяная вода нипочем? Ты даже не заболела!

Тон ее менялся с плаксивого на издевательский, первый предвестник большой истерики, но мне она была нужна в здравом рассудке. Я закусила губы, оглянулась на дверь. Пусть выговорится, надеюсь, в потоке словесного хлама мне попадется бриллиант. Кое-что я уже узнала, пусть и не жизненно необходимое — об отваре, но это пока, может, в будущем это станет первостепенно.

— Вставай, пойдем, — приказала я. — Только не хнычь. Закроешься в комнате Теодоры. Там… — пока выдавать секреты преждевременно. Контакт, наладить контакт, худой мир предпочтительней доброй ссоры, а то, что Марго может сказать, важнее, чем мое к ней неприятие. — Увидишь, там тебя не тронет никто. Но сперва ответишь мне на вопросы, иначе стражу я сама позову, поверь, мне это никакого труда не составит. Меня боятся и правильно делают, а что же насчет тебя?

Конечно, Марго никуда не пошла, закопошилась на постели, бычась на меня, и я догадалась, что она после случившегося меня боится сильнее, чем стражу, но сбежать от меня или остаться со мной — она, как буриданов осел, не может решить, как будет лучше. Могла бы подумать, как будет хуже — но это высший для нее пилотаж.

Паршиво, что она знает то же, что и Аглая, еще паршивей то, что ни черта не знаю я. Два математика не доказывают друг другу известные с первого курса теоремы, а я — гуманитарий, купивший в переходе неплохо сделанный фальшивый диплом.

— Послушай, — я покусала губы, подбирая слова. Я не мастер искать формулировки, от меня никто никогда их не требовал. Руки и вкус — и, ах да, кому здесь нужно мое умение, разве что когда-нибудь там, где солнце никогда не прикрывается стыдливо тучами, я вновь возьму в руки ножницы и макияжную кисть. Нет макияжной кисти? Изобрету. — Послушай, я не держу на тебя зла. Мне очень жаль, что все так случилось, и если бы я могла, если бы я имела такую возможность, я сделала бы все как… сейчас, чтобы этого с тобой не произошло. Но, к сожалению, теперь тебе стоит подумать, как бы не понести, это раз, два — хочешь ты или нет, но придется тебе поделиться со мной всем, что ты знаешь. Давай. Если ты хочешь узнать ответ, почему ты меня не убила, то я скажу.

Наступило молчание. Я не торопила Марго, пусть соображает, ей необходимо определиться, на чьей она стороне. Да, принять помощь от человека, которого ты ненавидишь, сложно, но я не спросила ее, я сделала, и если у нее сработает механизм слабо изученной психологической защиты, она пойдет по самому простому пути: найдет во мне что-то хорошее, попытается разглядеть во мне друга, чтобы не спятить окончательно от осознания, что я ее просто подчинила себе.

— Скажи, — предложила Марго, не глядя на меня. — И скажи, почему ты сейчас прогнала стражников.

Хочет узнать, на что я способна, больше, чем мою мотивацию, или наоборот? Что я могу, я сама не знаю, но соврать меня права никто не лишил.

— Потому что мне не понравилось то, что они делают, — без малейших раздумий отозвалась я, и я могла растекаться мыслью дальше, но чем скорее Марго получит конкретный ответ на свой вопрос, тем большее я буду иметь преимущество. Паршиво, что мне приходится выдумывать на ходу. — Мое проклятье сильнее, вот и все. Ты убедилась, как я управляюсь с пламенем.

— Но это был Святой Огонь, — с сомнением напомнила Марго. Она напряглась, но и я видела, насколько моя версия криво пошита. Прости, дорогая, ничего умнее мне в голову в пришло.

— Или просто огонь, — кивнула я, опуская детали. — На этой развалине был самый обычный огонь. Как в этой свече. — Вранье. Святой Огонь, потому что гнев Филата был непритворен, потому что он ударил Марго за кощунство, обмануть бывшего монаха ни один капитан бы не смог. — Итак? Моя смерть против твоей смерти?

Марго наконец села, а я, возможно, впервые смогла ее как следует — как вышло в полутьме — рассмотреть. Красивая, вероятно, красивее самой Аглаи, а как, кстати, выгляжу я? Молодая, но постарше Теодоры, первые морщинки уже пробиваются. Жизнь у нее была нелегка или генетика, которую никто никогда ни в одном из миров не отменял? И волосы, отметила я удовлетворенно, у Аглаи волосы намного лучше, потому что у Вселенной дурацкое, как выяснилось, чувство юмора, и здорово, что Юлия Гуревич была парикмахером, а не системным администратором или проктологом, хотя для того, чтобы раскопать эту задницу, проктолог — самое то…

— Когда арестовали полковника Дитриха, — Марго смотрела в сторону — преувеличенно, — последнего из всех, это стало ясно всем. Мне сказал Станислав, его нет в живых, твое слово против моего. Но это неважно.

Да из тебя все придется тянуть клещами, вздохнула я. Ничего, у меня времени очень много, вся ночь и еще бог знает сколько. Итак, здесь все, если верить Марго, желают не ее, а моей смерти. И даже не каждый второй, вот такая несправедливая арифметика.

— Что именно он тебе сказал?

— Что об участии полковника никто из арестованных на допросе не говорил. Все знали, что он не связан с покушением на императора напрямую, его не привечали при дворе после того, как он на тебе женился, — и тут она соизволила повернуть голову в мою сторону, — это фрейлина Дивеева постаралась.

— Да черт с ней, — буркнула я и мысленно отвесила себе такую затрещину, что, будь она настоящей, я слетела бы с кровати в дальний угол. — Плевать, — перевела я. — Значит, никто из заговорщиков не упоминал имя моего мужа. Потом его арестовали, и кто-то решил, что это я проговорилась.

Марго продолжала смотреть на меня, и я догадалась, что она хочет встать с кровати, но боится попросить отойти. Хорошо, я поднялась, пересела к себе, презрев все условности, забралась на кровать с ногами, поджала их под себя — Марго промолчит? Да! — стала ждать, что она собирается делать. Марго села, помолчала, взяла еду. Проголодалась, бедная кошечка, хмыкнула я, или очень быстро придумывает, что ляпнуть, пока ест.

— Кто-то, — поторопила я ее, — решил, что я хочу избавиться от мужа. А заодно от имени, денег, теплого дома, положения в обществе. — Марго перестала жевать, криво усмехнулась. Нет? Я не там копаю? — Понимаю, звучит нелепо. Но у тебя есть ответ, надеюсь, правильный.

— Ты считала, сундучок достанется тебе? — перебила меня Марго, и я моментально натянула на лицо полнейшую бесстрастность. Конечно, деньги. Без денег перевороты не вершатся. Даже не начинаются. — Останешься свободной и богатой. И независимой от отца. Не вышло, клятая?

А возможно. Вот это очень возможно, и мотив, который озвучила мне Марго, прост, понятен и очевиден. Большие деньги, с учетом времени они — не карточка, не счет, не вклад, а примерно пара килограммов металла. Что бы там Марго ни несла: если все тщательно скрывали от властей участие в заговоре моего мужа, стало быть, он должен был повлиять на судей взяткой. Может, и повлиял, но кому и когда мешало взять деньги и поступить по-своему. А может, и не повлиял.

А Аглая? Если деньги хранились в доме полковника, она знала про них. Или нет? И интересно, сколько там было денег — однозначно немало, — где они, кто ими сейчас владеет. Забавно будет, если у меня еще появится шанс до них добраться, очень забавно.

— А ты? — прищурилась я, ни опровергнув ее слова, ни согласившись. Она вольна думать что пожелает, или что пожелаю я, к примеру: такая версия меня на данный момент устроила. — При чем здесь ты? Твоя смерть кого порадует? Ты никто. Ты даже попасть сюда была не должна, ты невеста.

Марго оставила еду, выпрямилась, гордо вздернула голову. Ого! Прикрытые глаза, лилейная шейка, высокомерно поджатые губы. Так в плохих фильмах королевы выражали презрение к черни, а еще с такими лицами приходили ко мне в салон нуворишки с неустойчивым финансовым положением. Времена меняются, люди нет, так Марго даже не аристократка, в лучшем случае — дворянка из тех, кого и на порог не пустят: нищебродка с самомнением сэлф-мэйда и титулом, полученным за личные заслуги.

— Есть честь, — прошипела она сквозь зубы, — и любовь. Тебе неведомо, клятая. Ты не сгорела, твое притворство разоблачили, ты на месте, которого ты достойна. Уже ради этого я готова была тысячу раз попасть на каторгу и миллион раз в руки к страже.

Облив меня, как она полагала, дерьмом, Марго легла и отвернулась, а я хмыкнула: какие твои годы, миллион не миллион, но с десяток раз еще будет. Врала она или привирала, мне было над чем подумать.

Увы, для того, чтобы разобраться во всем, мне все еще недоставало информации.

На следующий день я, позавтракав, отправилась в комнату Теодоры — шить. Теодора привычно стонала — похоже, у нее это стало как дышать, старуха убралась восвояси, я кое-как закончила раскраивать будущую рубаху для молодой матери и принялась за детский конверт.

Свои навыки я оценивала трезво: ничего сложного я не сошью, меня учили чему-то в школе, но с тех пор миновало столько лет, что я с трудом вспомнила, где уток, где основа. Скорее всего, ошибалась. Зато, и я сама не могла себе объяснить почему, я загодя надергала из своей постели шерсти и, отобрав у протестующей Теодоры настой, который ей притащили вместе с завтраком, налила его в таз и вымочила в нем шерсть. Если у меня после этой гадости драло во рту и во всем теле, и если это запланированный эффект, не окажет ли пойло влияние и на дополнительный обогрев?

Я не знала и легкомысленно надеялась, что у ребенка ничто не вызовет аллергии. По диплому о высшем образовании я химик, только вот неорганик, и до применения моих знаний этот мир не дозрел.

Для себя я припасла сукна пока на жилет, который предполагала надевать под платье. И еще надо извернуться с тканью на штаны, зима, черт бы ее побрал, очень близко.

А «Принцесса» — я ее, конечно, ждала. Уже со дня на день. И потому, когда после обеда пришла Парашка и приказала мне идти за ней, я бросила шитье и ждать себя не заставила. За пределами форта я была один раз, этого недостаточно.

Ветер стал сильнее и холодней. Скалы покрылись инеем, под ногами хрустел легкий наст. Снега не было, но температура была минусовая, и да, даже с токеном… Если здесь зимой минус двадцать, насколько долгосрочно будет тепло, которое дарит мне артефакт моей бабки? Парашка привела меня к одному из бараков, и я от отчаяния заскрипела зубами. Черт. Черт!

Я должна была это предвидеть!

Здесь жили ссыльные женщины. Немного их было, и да, сразу отпал вопрос, почему стражники обходили их стороной. Возможно, что через пару лет мой муж тоже утратит свою красоту, да не возможно, а непременно. Две каторжанки что-то варили в тесной кухне, закопченной, пропахшей тухлятиной, и при виде меня подняли крик.

— Дурная! Вон! Вон пошла! Вон обе!

Хриплые, будто пропитые, голоса, лица покрыты струпьями и морщинами, волос почти не осталось, глаза пустые, пальцы словно у зомби. Бабы размахивали руками с вялой агрессией. Так гонят шелудивое животное со двора — не со страхом, а с омерзением, каторжницы уже ничего не боялись, но видеть рядом с собой не хотели, скорее всего, меня. Парашка смотрела на них намного злее, но сдалась, дернула меня за рукав, потащила из барака обратно, а вслед нам неслось:

— Клятая! Клятая!

— Ну вот и стоило послушать его, — раздраженно выдала мне Парашка, когда за нами захлопнулась дверь. — Куда мне тебя, негодную, деть? Стражники от тебя отказались, бабы вон… а, — она махнула рукой, — ну полгода ты еще будешь барынькой, а потом? Да чтоб ты сдохла!

Да. Я неудобный ссыльный, ухмыльнулась я. Наглый, умный, циничный, не сортирующий вас всех тут на друзей и врагов. Я сама по себе, мне бы выжить, хорошо бы узнать, что с деньгами, были ли они, есть ли еще, но деньги всегда — наживное. Жизнь, самое главное — жизнь.

— Сколько им лет? — спросила я. — Тем двум бабам?

Прочих я как следует не рассмотрела. Дом призрения из кошмарной антиутопии — все, что я могла сходу сказать. Отвратительное зрелище, лепрозории, наверное, были приятней глазу, даже жалости никакой нет.

— Я почем знаю? — окрысилась Парашка. — Двадцать семь? Тридцать? Эти лет пять как тут, все никак не скопытятся. Обычно бабы за год край мрут. Ну, чего встала, рот разинула? Пошла, пошла!

Тридцать, подумала я отстраненно. Всего тридцать. Но замерла я совсем по другой причине: я видела отсюда берег и море, и там, где-то далеко, на самом горизонте, была точка.

О, боже, да. И ты мне, старая дрянь, сейчас мешаешь.

— Пошла, пошла! — прикрикнула Парашка. — Ноги держат, так иди, слуг у тебя тут больше нет! Вон в крепость, пока ратаксам не сгодилась на обед!

Проваливай к черту, нетерпеливо думала я, не смотря уже на горизонт открыто, но и не теряя темную точку из виду. Она приближается, мне не кажется, мне совершенно не кажется, и волнение на море все еще сильное, но не такое, какое было в тот день, когда меня выкинули в этот ад. Если «Принцесса» пристанет к берегу, я обязательно на нее попаду. Если нет… Не может быть никакого «нет», просто не может, но если баржа пристанет, на нее погонят стражников или каторжников, там сундуки и, может, что-то насущное для крепости, и да, соль, баржа должна забрать груз соли.

Проваливай! Просто убирайся отсюда, ведьма. Вон!

Парашка не торопилась. Видела она плоховато, потому что тоже взглянула на море, но ничего ей стоящим внимания там не показалось, и в конце концов она ушла, толкнув меня в плечо. Ушла в сторону женского барака… Унимать ссыльных баб. Насколько каторжанки ее ненавидят?

Я могла попробовать пробежать огромное расстояние до берега. Метров пятьсот, восемьсот, пожалуй, но меня заметят, если я побегу открыто, и вернут обратно, и высекут. Из форта отправят подводы? Здесь лошади есть? Сомнительно, их надо кормить и климат не располагает, значит, впрягут в телеги колодников. Я рассматривала бараки, в мужских не было никакого движения, дымок, как и в первый день, стелился только над женским, где кухня, а кормят заключенных таким дерьмом…

Если есть сарай для телег, то он в форте, и я, пока никто заинтересовался, какого черта я тут делаю, поспешила к развалинам.

Вот вход, дверь, в которую нас втолкнули в первый день, я ее узнала — темная, будто мокрая, и засов — насквозь ржавые скобы. Крыльцо, точнее, его остатки, кто и зачем построил тут крепость? За месторождения соли шла война, был гарнизон, были военные, но потом экономика сказала свое веское слово, все поняли, что за некоторые вещи лучше пусть дорого, но платить, и теперь крепость рушилась на глазах, кирпичи, что пошли на ее постройку, привезенные неведомо из каких краев, казалось, шевелились от ветра, а может, и нет, в самом деле так было, я шла, наступая на бесконечные осколки, и хруст и треск преследовали меня.

Еще одна дверь — сарай? Нет, заперта, и давно, никто здесь не ходит, и грязная соль лежит у порога как осевший по весне снег. У следующей двери я остановилась, взялась за ручку, я, в конце концов, могу сказать, что мне нужны бумага и чернила, если окажется, что я случайно забреду куда-нибудь не туда. И если мне их дадут, замечательно.

Я посмотрела на море. Точка? Она не двигается, застыла на том же месте, что-то произошло, это другой корабль или мои видения? Не может быть, я просто не хочу думать о том, что я ошиблась.

Я, пригнувшись, но не сказать чтобы ловко, проскочила под окном — к воротам, укрытым в красной нише, одна створка казалась мне приоткрытой, и я побежала туда в поисках места, куда я смогу спрятаться: телега, бричка, хоть что-нибудь, сани, дровни, черт знает, на чем они тут ездят. Или я снова спешу и стоило бежать в сторону добычи соли, там наверняка есть что-то, что довозит ценный груз до корабля?.. Я приоткрыла дверь, прислушалась — никого, и скользнула внутрь.

Есть! Две телеги, на одной навалены какие-то тряпки, и в них я могу зарыться и замереть. Неизвестно, сколько мне ждать, есть риск, что меня обнаружат, но он сравнительно меньше, как если бы я со всех ног бежала к берегу. Стараясь убедить себя, что мерзкая вонь — то, к чему я должна взять и привыкнуть, что противные даже на ощупь тряпки — благо и заботить меня должно лишь то, чтобы их никто не вздумал ворошить, я принялась готовить себе укрытие. Этого мало, нужно навалить на телегу дерьма еще. Где оно?..

За хрустом вездесущих обломков кирпичей под моими ногами я не услышала новой опасности.

— Аглая!

Черта с два!..

Мой муж был в полном расцвете сил, крепкий, готовый ко многому. Я повела рукой, проверяя, подчинятся ли мне расколотые кирпичи, и тут же оставила эту мысль. Если я не попаду на «Принцессу», если меня поймают, если, если… так много «если», а страх перед клятой может уйти или Марго наскучит страже, но что мой муж делает здесь?..

По крайней мере, «здесь» — на воле. Условной, но и не возле скал. Намерения полковника Дитриха были ясны как день, а я приняла твердое решение ему не перечить.

Молодой организм Аглаи уже намекал, что именно сейчас подходящее время, что рисков меньше. Не сегодня, так завтра мне придется подумать, где взять привычные для любой цивилизованной женщины средства, где взять их мало того что среди дикарей — на каторге.

Думаю, эта проблема тут отпадает у женщин в течение месяцев трех-четырех.

— На тебе бабье исподнее, — удивленно сказал мне полковник, быстро освобождая меня от него, и я чуть не рассмеялась: опыт с бабами у него был, как он ни отрицал. На мелочах сложно не проколоться. Что ему возразит баба? — Ты все так же прекрасна, Аглая. Моя жена.

Ну ведь не ради этого ты тащил меня за собой, думала я и отворачивала лицо от вонючих тряпок. Все желания, кроме «поесть», в этих краях тоже пропадали достаточно быстро, и у стражи, возможно, тоже, иначе бы комендант не стал разбрасываться столь ценным призом, как красавица Марго, нет, не стал бы, а я, а что я, да, я довольно отметила, что полковник легко мог дать фору всем, с кем я была близка раньше — в той жизни. Ему удалось почти невозможное. Я тоже хотела получить свою долю — еще бы поза была удобнее и место почище. Не каторга. Но была бы не каторга — я на это бы и не пошла.

По итогу я оказалась зла, и будь это та, моя прежняя, жизнь, полковнику ко мне был бы ход заказан, но условия диктовала не я. Я могла только выпытать у него информацию.

— Марго все знает о деньгах, — заметила я раздраженно, оправляя одежду. Полковник застыл на мгновение в глупом положении, но быстро очнулся, стоило мне прояснить: — О деньгах, что ты оставил на всякий случай.

— Вот и помалкивай, милая, — нежно предложил он и вроде бы без угрозы, чмокнул меня в щеку и пропал за скрипнувшей дверью.

Откуда он меня увидел, подумала я, где был он сам, он не мог прибежать в этот сарай за мной от скал, или?..

Мне пора прятаться, решила я, и в этот момент заметила странный предмет. Тот, которому вообще не должно было здесь, в сарае, быть места.