Каторжанка

Глава одиннадцатая

Проглотив первую жертву, волна подлезла под нашу лодку, играючи вскинула ее к облакам, сыпавшим мелкой колючей крошкой, и я закрыла глаза: повезет — я смогу выплыть. Смогла бы, не будь на мне платье и цепи. Я не замерзну с токеном, но как плыть?.. Мы рухнули вниз, завизжала истошно беременная, нас окатило пеной и далеко отнесло от потерпевшей крушение лодки.

Два стражника, везшие нас, не проронили ни слова — не считая непрекращающейся ругани. Женщина вцепилась мне в плечо до боли, каторжники дернулись было к борту, и стражник заорал, замахнувшись на них веслом:

— Сиде-е-еть! — и выдал бранную тираду.

Головы и тела терялись в волнах — и навсегда пропадали. За опрокинутую лодку удалось схватиться стражнику, я всматривалась — где остальные, но они были, возможно, уже на дне, выбраться со скованными руками и ногами почти невозможно, плюс адский холод. Криков не было слышно — тонущие не кричат. Нас относило все дальше к берегу, лодку снова подкинуло на волне, и на самом верху я осознала, что мои желания поняты Вселенной неверно, но исполнены, я свободна — и я вдова. Один из каторжников рванулся и ткнул в воду ту самую трость с золотым набалдашником, которую я приметила раньше среди вещей, и я разглядела в толще воды все еще живого своего мужа. Лодку опять понесло на гребне, но полковник Дитрих успел уцепиться за трость.

Стражники не смотрели на нас — кто сдохнет, туда и дорога, они пытались удержать лодку от опрокидывания. Несколько метров нас тащило по верху с бешеной скоростью, волна у берега резко плеснула, лодка дала отчаянный крен, и спаситель вместе с моим мужем ушли под воду. От внезапного сильного толчка мы повалились друг на друга, лодку выплюнуло на камни, а два тела взамен уволокло на глубину.

Я чувствовала, что лодку тащат, и это было уже не море. Сперва на берегу очутилась лодка, потом схватили поперек спины лежащую поверх остальных меня — грубо, словно негодную вещь, и выкинули как на помойку. Я упала плашмя на мокрый камень, меня накрыло волной с головой, но море не рассматривало меня как добычу, удовлетворилось теми, кого уже сожрало. Было ли мне жаль людей?

Я понятия не имела. Не включалась эмпатия там, где я и себе не могла помочь. Я вся мокрая при такой низкой температуре, и даже токен не сможет меня спасти. Я извивалась, отползала от воды, и цепи тянули меня обратно.

— Эй, ты живая? — услышала я громкий окрик. Кто-то рывком поставил меня на ноги, хлопнул рукой по щеке. Я зашипела и вкатила ответную пощечину, плохо видя кому — море было соленым, как Красное, и разъедало глаза. — Ага, живая… Фокин, тащи сюда пузатую, пусть эта ее обхаживает, вон еще кто-то, ловите его!

Видела я размытые пятна. Под ноги с громким плачем свалилась беременная. Стражник толкнул ко мне еще кого-то, и тут же этот кто-то опрокинул меня на камни, схватил немощными ручонками за воротник и заверещал.

— Заткнись! — перекрывая все прочие звуки, завопила я, и руки мои кстати нащупали мокрую паклю волос. Выжила беременная и эта приставучая дрянь — а остальные? — Если ты не захлопнешься сию же секунду, я тебя закопаю!

Барышня Селиванова мечтала добраться до моей шеи — до шеи котенка Аглаи Дитрих, не зная, что Юлия Гуревич в два счета отвернет ей башку. В моем личном рейтинге идиотов Селиванова обошла всех на корпус — на пороге смерти лезть с пустыми разборками. На левую кисть я намотала длинные патлы, правой слегка заломила ей руку, и даже цепи мне не мешали. Хороший прием. Беспроигрышный, парализующий, Селиванова визжала, не в силах вырваться, любое движение причиняло ей дикую боль.

— Еще раз раззявишь пасть, еще раз я тебя здесь увижу, — шипела я, не уверенная, что она меня слышит за собственными ненормальными воплями, — еще раз! Уяснила? Тебе каторга покажется раем, клянусь. Поняла? — и я для эффекта дернула ее руку и волосы одновременно, а затем отшвырнула ее от себя. Час, два она ко мне не полезет, имелся бы у нее нож, уже пырнула бы.

Черт с ней. Я поднялась, шатаясь, слезы смыли наконец едкую соль, и видела я нечетко, но ориентировалась. Беременная — шубы на ней уже не было, ее муж и второй каторжник из моей лодки рядом со мной, все вымокшие, все дрожат. Как все это скверно. Корчится Селиванова, побывавшая в стылой воде, она тоже ведь не жилец. На берегу отплевывается стражник, второго вместе с опрокинутой лодкой вытаскивают на берег. «Принцесса» уходит, ей ни до чего дела нет, и тут я сообразила, что никто не выгрузил наши вещи. Такой мелочный способ обогащения?

Мои драгоценности. Впрочем, здесь я могу ими порадовать только чаек.

К лодке кроме стражника прицепился кто-то еще, и меня подмывало подбежать туда и посмотреть — кому повезло, кто любимец судьбы настолько, что она предпочла подарить его не костлявой, а каторге? Кто-то тучный и пожилой, похоже, один из ссыльных.

Но не мой муж. И не тот, кто протянул ему руку помощи и сгинул сам.

Дворянская честь и дворянская глупость. Я увидела собственными глазами то, о чем читала тысячу раз — насколько аристократия предсказуема, но использовать это вряд ли смогу. Здесь всем заправляют те, кто стоит за нашими спинами. Наши палачи, крупные мужики, похожие как братья, в одежде, которая удивительным образом не намокла — что это, магия? Такое возможно? На волосах и бородах стражников повисали свежие льдинки, а по курткам и штанам стекали струйки воды и высыхали на ветру, оставляя разводы.

— Все, пошли! — раздался хриплый окрик. — Что встали, колодники? Шевелитесь, если не хотите сдохнуть тут на радость ратаксам!

Как много желающих сожрать наши грешные души.

Дожидаться, пока я увижу ратаксов, а ратаксы — меня, я не хотела. Нас пинками, как стадо, погнали вперед. Берег был каменистый, неровный, с нанесенным за долгие годы крупным песком, и чем дальше нас отводили от моря, тем меньше становилось песка и появлялось все больше камня. Скользкого, покрытого солью, вот что здесь повсюду — соль, горькая, как слезы, и дорогая. Ноги то и дело теряли опору, над побережьем стояли стон, плач и как приговор — звон цепей. Из тех каторжников, кто оставался в сознании, я единственная молчала.

Токен по-настоящему волшебная вещь. Я будто попала на тропическом курорте под теплый освежающий дождь. Ветер дул мне в лицо, и я досадливо утирала рукавом выступавшие слезы. От песка и от ветра. Не жалко. Я клянусь, никого мне не жалко. Кто бы стал меня здесь жалеть.

Короткий путь до укрытия переживут не все. Я, возможно, не переживу его тоже, мне рано с надеждой смотреть в туманное будущее, его у меня запросто может не быть. Каторжники дергались как в припадке, с трудом переставляли ноги, падали, стражники подбирали их и ругались, орала и сотрясалась в судорогах Селиванова, беременная давно замолкла и рухнула, и тащили ее как мешок, ни о чем не заботясь. Идущий передо мной грузный стражник вдруг встал, замахал руками, останавливая остальных, и я обернулась, хотя и подозревала, что получу за это оплеуху. Два стражника побежали к кромке воды — там кто-то лежал, я вгляделась — человек в руках держит трость, и даже здесь, где солнца нет и в помине, золотой набалдашник блестит сам по себе.

Я посмотрела на старшего стражника — мол, хватит уже собирать гарантированных покойников, отведи нас куда-нибудь, пока и мы все тут не перемерли от переохлаждения, хотя и смерть всех — кроме меня? — вопрос времени… и сперва вздрогнул он и отвел взгляд, а затем вздрогнула я — когда стражник послушно, словно мысленно я отдала ему приказ, опять замахал руками, давая команду всем двигаться дальше…

Перед нами маячили развалины форта или замка — красные, но слишком темные, чтобы быть единственным ярким пятном, а за ними теснились невысокие, всего в несколько этажей, черные с белым скалы. Я видела маленькие фигурки, повисшие на веревках на белых пятнах, и догадалась, что пятна — соль. Снова соль. Соль и в моем мире некогда была дорогой редкой приправой, но здесь, скорее всего, на всей планете было единственное месторождение, и добыча соли была сопряжена с риском не только из-за монстров. Климат добирался до каторжников не хуже голодных тварей и истреблял их не менее беспощадно.

Под скалами виднелись низкие, в человеческий рост, бараки, и над одним из них ветер размазывал о скалы дымок.

Нас разделили неподалеку от форта. Не таким уж и развалившимся он был — обитаемым, кое-где горел в окнах свет, и мужчин потащили к баракам, а нас, трех женщин, затолкали в тесный кирпичный мешок и затем — в какую-то комнату. Лишь здесь я вернулась в реальность из своего уютного теплого кокона. Несчастную беременную бросили кулем у порога, Селиванова мычала, мелко тряслась и, хватаясь за деревянный стул, пыталась подняться. Низкий потолок, усыпанный кирпичными обломками пол, старая мебель, почти нет света, кроме как из окна, и свеча, как от озноба, икает на столе одиноко. И нет печи.

— Тепло! — крикнула я единственному оставшемуся с нами стражнику, который равнодушно застыл в ожидании прихода начальства и его дальнейших распоряжений. — Нужно тепло! Что вы стоите?

Стражник безразлично покосился на меня, потом, проследив за моим взглядом, на беременную женщину. Я не сказала бы, что срок у нее большой, но что можно рассмотреть под ее арестанским платьем? Селиванова поднялась, прибилась к столу, подальше от меня, утробно подвывала, ее колотила дрожь, но ее ненависть ко мне я чувствовала каждой клеточкой и не строила иллюзий на ее счет: она ждет, когда сможет до меня добраться.

Мне было не до нее.

— Ты! — рявкнула я стражнику, выбирая все же цензурные слова и кривя от досады губы: а ведь отличная идея могла бы прийти мне в голову немногим раньше — вывалить на графа фон Зейдлица весь словарный запас и посмотреть, что он будет делать, может быть, он решил бы, что настоящая Аглая сбежала, а вместе нее — нанятая уличная деваха? Вздор, нет, он все же ее отец… Никто не мешает мне здесь и сию минуту продемонстрировать крепкие выражения. — Смотри на меня, мешок дерьма, и мне плевать, твоя ли это забота, что половина каторжников передохла еще в пути?

Стражник нервно дернул щекой и сжал сильнее здоровенную, сантиметров сорок, дубинку. Сейчас у него дернется и рука, и это незатейливое оружие будет применено к одной не в меру наглой бабе.

Графине, допустим, но когда это было? Ах да, каких-нибудь семь дней назад… Я протянула руку и вцепилась в кожаный лацкан. Пальцы скользили, как будто куртка была пропитана жиром.

— Огонь, кровать и горячая сытная пища, — прошипела я, глядя стражнику прямо в глаза. — Сейчас же, или за твою продырявленную башку будут драться все местные твари!

— Отпусти… ме… ня… — прохрипел он, выпучив глаза, и я почувствовала, что он прилагает все силы, чтобы от меня отстраниться. Но я его не держу? Что я могу, меня легко зашибить до полусмерти одним ударом. — Кля…. клятая дрянь, отпус… ти! Ты же меня задушишь!

Я разжала пальцы, и стражник шарахнулся от меня как от прокаженной. Селиванова заткнулась, я быстро оглянулась на нее — выражение ее лица было брезгливым и полным страха и боли.

— Она клятая! — взвизгнула она. — Клятая! Почему ты не сдохла, ну почему?

За ее спиной изнемогала еле живая свечка. Я посмотрела на беременную на полу, и у меня окончательно сдали нервы.

— Огонь! — заорала я, вытянув руку к свече, и случилось то, чего я не ожидала никак.

Распахнулась дверь комнатки, чуть не ударив беременную, потом дверь входная, через короткий коридор влетел ветер с улицы, на столе закрутились смерчем листы бумаги, свеча полыхнула невероятно, и моментально стол занялся. Возгорание происходит не так, но я не изумилась, в моем мире существовали: умирающая женщина, нерожденный ребенок, источник тепла, бесполезный стражник и Селиванова, кинувшаяся от огня. Из-за цепей она потеряла равновесие и растянулась на полу с отчаянным криком.

— Сюда, — забормотала я, подтягивая беременную к горящему столу.

Я не подумала об опасности, что пламя охотно перекинется на что-то еще, что вес Аглаи никак не больше пятидесяти килограммов, а беременная тяжелее ее раза в два — она и без живота была женщиной в теле. Путались цепи на руках и ногах, цеплялись, я отпнула с дороги выпавший откуда-то старый кирпич и больно ушибла пальцы, но справилась, усадила женщину в метре от огня и принялась стаскивать мокрую, пропитанную солью одежду. Мне мешали цепи, что свои, что чужие, я лупила женщину по щекам — стоны, крики, звон металла и звук коротких сильных шлепков. Сработало.

— Сейчас, ну-ка, смотри на меня, смотри, говори со мной, слышишь? Тебя как зовут? Говори!

— Теодора. — Я прочитала ее имя по губам и озадаченно хмыкнула. Любопытно. Или нет. — Отойди. Отойди от меня. Отойди.

— Ага, — ухмыльнулась я и не подумала подчиниться. Теодора прерывисто дышала, дрожала, пыталась вырваться, подоспел стражник, тоже начал ее раздевать, еще один стражник приволок теплое одеяло и стоял над нами — слишком близко к огню.

Стол странно горит, отметила я мельком, ведь так сложно рассуждать и бороться с сопротивляющейся женщиной, но мне помогали, и опять — я не задавалась вопросом, что их заставило: сопереживание или… что? Теодора начала дико визжать, когда мы со стражником добрались до ее исподнего, она уже не вырывалась — озверела, но что говорить: мы сильнее. Стражник додумался разомкнуть на руках Теодоры цепи — я обратила внимание и выбросила из головы, что у охраны имеется универсальный ключ. Достать его возможности нет, он толстой цепочкой пристегнут к поясу. Уже два стражника сдирали с Теодоры остатки белья, один даже вытащил нож, резанул по спине некогда белую сорочку, и голое женское тело не вызвало у мужчин ничего, кроме сочувствия — что же, у каждого из них была, черт возьми, мать.

Обнаженную Теодору завернули в тяжелое, пахнущее зверем одеяло из сшитых шкур, я, почти теряя сознание, разогнулась и встала. Теодору, рыдающую еще пуще, чем прежде, теперь уже, наверное, от стыда, подняли и повели куда-то в глубь здания. Я осмотрелась — Селивановой не было видно, в небольшое помещение набилась тьма стражи, и я удивилась, как много их тут, одинаковых, бородатых, в разводах соли, а впереди всех стоял худой пожилой человек с серебряными эполетами на темной куртке.

— А теперь убери это, — негромко скомандовал он. Я нахмурилась. Какого черта он от меня хочет? — Потуши сейчас же огонь.

— Туши сам? — предложила я и перестала вспоминать правила этикета. Какой, к чертовой матери, этикет, здесь каторга, а не дворец, и я ссыльная, а не леди на королевском приеме. — Я устала, я голодна, я только что потеряла мужа, я чудом не умерла, покажи мне, где мы все будем жить, и принесите поесть! И снимите с меня эти проклятые цепи, я никуда отсюда не убегу!

Начальник стражи качал головой и усмехался, затем повернулся к стоящему рядом подчиненному и что-то негромко ему сказал. Тот передал команду дальше, за толпу, вышли несколько человек со старыми, разъеденными ржавчиной ведрами. Один за другим они выливали воду на пылающий стол, а до моего полуспутанного сознания дошло, что пламя и до вмешательства со стороны угомонилось и стало тише.

— Все цело, — сказал один из стражников, рассматривая залитый стол без малейших следов горения. — Намокло только, господин комендант. Высушить? И правда — она клятая. Огонь клятый. А ну как она нас всех тут уморит?

Мне бы в этот момент подумать, что я сотворила и как, но не осталось ни сил, ни желания. Нет у меня никакой магии, это ясно, иначе я сама бы сгорела в Святом Огне.

— Высечь ее, — коротко велел комендант, кивнув на меня, повернулся и вышел. Перед ним расступались, давая дорогу, а меня крепко взяли за плечи с двух сторон. Не вырваться.