Каторжанка

Глава четырнадцатая

Я пошла. В отличие от Теодоры, которая даже не стала одеваться и легла голая, как была, и Марго, которая в попытке защитить себя, а может, потому что ей было зябко, натянула на себя все, что было у нее из одежды, я надела лишь то исподнее, которое отдала мне Наталья, и нижнюю юбку. Я пошла, понимая, что сопротивление смогу оказать только на месте и что не так мне страшно само надругательство, как токен, черт его побери, все еще спрятанный в самом неожиданном месте. Старуха открыла дверь и втолкнула меня в небольшую комнату.

— Вот, устраивай тут ее, — приказала она. — Все равно третья девка пойдет в казармы.

— А я?

— А что ты? Кто тебя трогать-то будет, клятая? — перекосилась отвратительная старуха. Я подумала, что муж-то ее имел вполне представительный и даже располагающий вид. — Хотя на что-то, может, сгодишься.

— На что?

Зачем я спросила? И так понятно. Переживу, главное, чтобы без различных последствий.

— Чтобы баба не сдохла! Сама будешь подле нее скакать!

— Вас, госпожа, не поймешь, — съязвила я, осматривая комнатку. Окон нет — но и в нашей камере их не было. Лежак. Столик. Очень тесно, конечно. А что насчет тепла? — То лишний рот, то чтобы не умерла…

Старуха прислонилась к дверному косяку и наблюдала за каждым моим движением. Я все еще постанывала, я старалась об этом не забывать, но раз она уже заметила, что у меня практически нет следов наказания… Я склонилась над матрасом. Все та же шерсть. А что если…

— Есть сукно? — спросила я, указывая на матрас, потом — на свою одежду. — Такое же?

— Тебе зачем? Тебе больше, чем дали, не положено. Ишь, ходит, как девка гулящая, а ведь госпожа была…

— Не мне, — коротко ответила я. — Для матери и младенца.

Теплая, очень ноская, способная выдержать сильные нагрузки ткань. И да, она еще сохнет, как качественная спортивная форма. Я попробую что-нибудь сшить себе на случай, если токен перестанет работать или если у меня его отберут. Теодора крупная, я — нет, выкроить хотя бы рубаху, ладно, жилет, у меня должно получиться. Старуха проворчала что-то и ушла, я принялась обустраиваться: разобрала шкуры, вытряхнула матрас, с тоской прикинув ширину лежака: Теодора уляжется, а что делать мне? Старуха пришла снова, принесла связку серых свечей и таз из бани — не рановато ли она готовится? — и я попросила у нее еще какое-нибудь ложе, а также некоторое количество досок, чистых тряпок и пару ночных горшков.

Когда комендантша вышла, я побросала все и начала осматривать дверь. К сожалению, ничего, что могло бы запереть ее изнутри, но если подвинуть стол, хотя он очень тяжелый, то сюда никто уже не войдет, а если принесут вторую кровать — идеально, стол будет стоять где стоял, но сантиметров пятнадцать — и кровать надежно встанет между ним и стеной, заблокировав намертво дверь.

Я опасалась не надругательства. Я опасалась смерти. Марго была ненадежна — но и Теодора была ненадежна тоже, и все же, оценивая опасность, я склонялась к тому, что беременная повременит с покушением на убийство.

Прислушавшись и убедившись, что пока никто не идет, я выдохнула, присела, изрядно раскорячившись, и извлекла токен из собственного тела. Он занял привычное место на моей груди, а я, сползая по стене, беззвучно расхохоталась.

На эту ночь меня отвели обратно в прежнюю камеру и заперли нас снаружи, а наутро, после противного, несытного, острого завтрака, комендантша привела ко мне копию себя через десять лет — сморщенную, как печеное яблоко, посеревшую женщину, и обеих нас отправила устраиваться в комнате дальше. Я смотрела на новую старуху с сомнением, но она оказалась неожиданно разговорчивой и незлобной, хотя и недружелюбной.

— Не слушай Парашку, — говорила она, — сестра то моя. Вона, пристроила нас тут всех, вроде как при деле. А какие тут обычно дела? Приготовить, прибрать, это летом, когда не так стыло, и жены стражников приезжают, вот тогда — ой сколько всем дел. А зимой у тебя всего делов — выжить.

— Парашка — жена коменданта? — зачем-то уточнила я и посочувствовала мужику. Когда он на ней женился, не предполагал, что она в примерные сорок пять будет выглядеть на семьдесят с гаком.

— Пошто? — удивилась старуха. — Ключница она его. А я да Машка, да Феклуха, стало быть, ее сестры. Парашка ссыльная была, жила с комендантом… потом мы приехали. Ничего, жить можно. Кормят тут.

Я вспомнила завтрак и скривилась. Но все познается в сравнении, как ни крути, неизвестно, чем до каторжных мест питалась эта старуха.

— Но, но, рожу-то не строй! — прикрикнула старуха. — А все, господ тут тебе боле нет, теперь сама работать по-черному будешь. По весне огород, по весне по яйца ходят. Ратаксы весной яйца в камни положат да сами в море, а тут и ты — опаньки! Вона, молодая, резвая, бегаешь быстро.

— Я была графиней, дура, — повернувшись к ней, с насмешкой сказала я. — Как ты считаешь, насколько быстро я бегаю?

А это отличный вопрос, своевременный. Физическая форма у Аглаи не та, чтобы уповать на нее, когда придет время, и что делать?

— А делов? — не смутилась старуха. — Жистя-то дорога, так забегаешь! Все, вот это еехния кровать, а тебе вон сюда наложила. А вот это что Парашка велела принесть — не знаю. Пошто тебе сукна?

Мне и в самом деле приволокли кровать, и надо сказать, что та, на которой я спала этой ночью и несколько ночей до того, была больше и крепче. Мне предстояло уместиться на подобии детской кушетки, короткой и узкой, но она оказалась легкой, это я уже успела проверить. Достаточно легкой, чтобы я могла заблокировать ей дверь, когда будет необходимо, и когда будет нужно — вернуть на место.

— Беременной и младенцу буду шить, — отмахнулась я. — А то в холоде им не выжить. Неси иголку и нитки. И ножницы, если есть. А еще неси кирпичи и гладкие доски.

В такой тьме не пошьешь особо… Я с трудом разодрала прикипевшую связку свечей, долго грела их по очереди над свечой горящей, чтобы их можно было согнуть, и после пары часов мучений прилепила кривые свечи на стену на манер извращенного бра. Эстетика глубочайшей задницы мира, очарование ссылки, подумала я довольно, отходя на пару шагов и любуясь на дело рук своих, и одна свеча, будто издеваясь, тут же отвалилась — я едва успела выхватить сукна. Проклятье!

Еду мне принесли уже в новую комнату, а вечером пришла недовольная Теодора. Я показала ей кровать, которую соорудила для нее, призвав из памяти все виденные мной медицинские процедуралы. Доктор Хаус и доктор Мерфи получили бы обширный инфаркт, увидев плоды моих инженерных усилий, Теодора, как мне показалось, тоже была близка к обмороку, и я поспешила ее успокоить:

— Я это все сложу так, что ты до родов сможешь спать, — объяснила я. — Когда придет время рожать, ляжешь на спину, вот эти две доски я положу вот так, — и я продемонстрировала, как должна выглядеть доисторическая кровать Рахманова, — на них пристроишь ноги…

В схватках бедная Теодора обрушит всю конструкцию, но у меня было время довести ее до ума.

— Рожают стоя, Зейдлиц, — Теодора взглянула на меня с жалостью, я будто не слышала.

— Это когда есть повитуха. Здесь я буду вместо нее, — и, напугав ее еще сильнее, я отвернулась и сосредоточилась на будущих вещах, через некоторое время повернулась и приказала, держа в руках нитку: — Вставай, буду измерять тебя.

Никакого сантиметра не было — облезлая линейка с зазубринами вместо делений, и соответствовали они непонятно какой системе мер, и ни единого листка бумаги, чтобы записать измерения, но я полагалась на память. Ножницы мне тоже не принесли, только короткий и очень острый нож, что меня искренне насмешило. Резать ткани этим ножом немыслимо, да, лезвие длиной сантиметр, но неужели никто не понимает, что и этого хватит, чтобы убить человека, не всегда нужно вонзать клинок в тело! Иголки кривые, нитки толстые, не откусить, не оторвать, Теодора, пока я ее вертела, ворчала, капризничала, но чувствовала себя неплохо и даже разоткровенничалась.

Она жаловалась на еду — это с нее она так безобразно отекала; сказала, что повитухи на острове даже летом нет, промышляет этим жена какого-то стражника, но так, от случая к случаю, и сейчас она где-то в другом, более теплом и спокойном месте; заметила, что эта комната намного теплее и тише, чем та, в которой мы спали. Правда? Я безразлично дернула плечом, потому что холода с токеном не чувствовала, а звуки мне не мешали. Поспи три года в общаге с воплями, драками и телевизором, но у кого тут был такой опыт?

Впрочем, в одном Теодора была права: здесь ничего не грозило свалиться с потолка прямо на голову, эта часть форта сохранилась намного лучше, чем та, в которую нас поместили сначала. Минус я видела один — очень далеко идти до туалета. Выяснилось, что расстраивалась я преждевременно: явилась третья по счету старуха и грубо оттащила меня от попытки что-то скроить.

— Стол чего режешь, колодница! — рявкнула она. У нее был самый неприятный из всех старух голос — словно гвоздем проводили по стеклу. — Не умеешь, не берись! Переводишь сукно!

— Все я умею, — спокойно возразила я. Старуха оказалась нервной, и лучшим в моей ситуации было не поддаваться на ее провокации. — Мне темно и неудобно кроить, и резать неудобно, и мне бы бумагу.

— Ишь чего захотела, а корону тебе амператорскую не дать? — заскрипела старуха. Кто это — Машка или Феклуха? — Подымайся, пошла к себе!

— Я должна быть здесь, — я бросила быстрый взгляд на Теодору, но она спала или делала вид, что спит: постоянно кряхтеть, если ты в принципе здорова, утомительно. — А если у нее начнутся роды?

— А я на что? — скрежетнула старуха. — Ты колодница! Скажи спасибо, что тебя к прочим не отправили, и то — вона, ты клятая. Уж загубишь, так хоть одну. Пошла!

Я подчинилась. Я понимала, что ничего эти старухи тут не решают — ни ключница Парашка, которую и Марго, и Теодора принимали за жену коменданта, ни ее сестры. Каторжная… Парашка была каторжницей и вот осталась тут насовсем, привезла сестер. Что с ними было, если этот беспросветный край, полный холода и голодных монстров, сошел за рай? И как сделать так, чтобы облегчить свое положение? Комендант казался очевидным решением, но я помнила, кто приказал швырнуть меня под розги, и не сомневалась, кто отдал Марго страже. Лучше он мне не сделает, а вот Парашка — может, если я найду с ней общий язык, если я дам понять, что признаю ее старшинство, что покоряюсь, готова выполнять все ее распоряжения и не перечить ей. Такая власть — кому какую удается заполучить, и мне теперь есть с чем сравнивать. Мое полунищее детство и мой второй шанс — кто скажет, что оказалось хуже?

Я не только бесправная каторжанка, но и в любой момент могу умереть. Надо мной властвуют бывшие заключенные, и бог знает что еще может превратить мое существование в ад. Болезни, ратаксы, розги, пищевые отравления…

Старуха привела меня в комнату, где сидела на своей постели Марго, впихнула меня и заперла на засов дверь. Я прошла к своей кровати, чувствуя, что не закончились еще события этого дня, а может, даже и ночи. Марго как змея, свернувшаяся перед броском, и глаза ее в свете свечи блестят очень недобро.

Но Марго не сказала мне ни слова и легла в кровать. Я тоже залезла под шкуру, соорудив подобие подушки из шерсти. А еще здесь, под матрасом, остался нож — я сунула руку и проверила. Я каждый раз его проверяла и удивлялась — надо же, снова на месте, беззаботность или безалаберность нашей охраны?

Чего опасался мой муж? Зачем Марго убивать кому-то? Почему сама Марго хочет меня убить? Или этот нож не для того, чтобы я могла защищаться, а для того, чтобы той же Марго было проще перерезать мне горло?

Я не могла найти ответы на эти вопросы. Я даже не знала, что мне готовит следующий день.

Наверное, я провалилась в сон, потому что открыла глаза от звука открываемой двери. Не шевелясь, все еще притворяясь спящей, я прислушалась к шагам и неразборчивым голосам. Кто-то прошел в комнату — под ногой хрустнули обломки кирпичей, кто-то негромко переговаривался у двери.

— Поднимайся, — тихо, видимо, чтобы не разбудить меня, приказал Марго мужчина. — Давай, девка. Сегодня наша очередь, вставай, пошла.

Какие нравы! А в каком дворце кто считал, что в моем мире они другие? Да, там, где оказалась в итоге я, на вершине мира — что оставалось, уже никому из смертных не одолеть, и то бывали такие случаи, от королевской короны до шальных миллионов, случайно выигранных в лотерею — на вершине мира все было иначе для тех, кто там свой человек. Спустись чуть ниже, и точно так же: кто сильнее, тот и прав.

Марго плакала — я это слышала. Плакала, но поднималась, и стражники у двери уже довольно хмыкали, предвкушая предстоящее развлечение. Марго плакала и не торопилась, она всеми силами хотела оттянуть еще одну невыносимую ночь, какую-то из них она, возможно, не переживет, но я сомневалась, что думает она сейчас об этом.

Кто сильнее, тот и прав?.. Но кто сильнее?

— А эта? — услышала я и перестала дышать, хотя это как раз и было моей ошибкой. — Эту что, не возьмем?

— Она клятая, — возразил кто-то. — Комендант ее, вон, к прочим бабам не хочет отправлять, бунта боится. Думаешь, что ты ей больше каторжных баб по душе придешься?

— У нее вроде муж есть?

— Кажись, есть, среди тех, кто помер тогда, его вроде не было? — то ли ответил, то ли спросил кто-то еще. — А может, и был, какая разница? Я к клятой близко не подойду, хочешь, сам тут ее пользуй.

С одной стороны — тоже шанс, подумала я с тоской. Мои варианты: выбрать кого-нибудь себе в покровители и надеяться, что мной не поделятся по дружбе или как проигрышем, и как ни смешно сквозь невыплаканные слезы, стражник надежнее, чем мой муж. Как минимум у него есть права и хоть чего-то стоящее слово. Деньги, возможно. Он человек, а все мы здесь — расходные материалы.

— Ну, долго сидеть будешь? — стражник нетерпеливо дернул Марго, поднимая с кровати, и я не увидела — почувствовала, как она беспомощно сжалась, а сразу после услышала крик.

— Клятая!..

Меня подбросило на кровати, я резко села, на миг ослепнув от неожиданно яркого света. Стражник, стоявший на коленях возле кровати Марго, стонал, закрыв лицо руками, ко мне дернулся один из тех, кто был возле двери, но резкий окрик кого-то, оставшегося в тени, его осадил. Я сжимала правую руку — не пустую, сжимала нож, не понимая, как он у меня оказался. Моя рука лежала совсем не так, чтобы я могла вытащить его как спецназовец, моментально.

Свеча полыхала, словно факел, и все, что я сознавала в тот момент — что свечи так гореть не могут: ровным пламенем до самого потолка, вот-вот грозя превратиться в напалм, только дай приказание.

Стражник, стоявший на коленях, отнял руки, уставился на них, и мне казалось, он не верит, что все еще способен видеть белый свет. Не белый, тут он везде серый, везде, куда ни кинь взгляд, и пятна здесь — белые или кровавые, других цветов в этом мире нет.

Я вытянула руку с ножом в сторону двери, и стражники попятились, даже тот, кто застыл возле Марго, поднялся, начал отступать к остальным. Могла ли я ударить ножом? Возможно, в этот момент я плохо соображала, что есть я. И что есть то, что меня ведет, когда я…

Когда я в гневе.

Вот о чем говорил Филат, осенило меня, вот эмоции, которыми не умеет владеть опасный клятый. Магия Аглаи никуда и не пропадала, она перезагрузилась как операционная система, потому что тело осталось тем же, но с обновлениями — новым разумом, новым опытом, и, может быть, так она появляется у новорожденных, когда единственный знак того, клятый младенец или же нет, это пеленка — рубашка, и после — Святой Огонь. Который мать с ребенком не сжигает… Но больше нет никаких сомнений, пожар в день моего приезда — дело моих клятых рук.

Прошло время, магия вернулась ко мне со всей восхитительной, разрушительной силой, и некому научить меня, некому объяснить, как управляться с ней, как обратить ее себе во благо. Мне нужно беленое золото, его нет и взять его совершенно негде.

Но сейчас мне хватало гнева. Возможно, страха. Мой гнев и страх повергали в бегство моих врагов.

Дверь закрылась, мы остались одни. Марго, упав на кровать, рыдала, я смотрела теперь на свечу — пламя становилось все меньше и меньше, и пока оно не превратилось в привычный дергающийся огонек, я так и сидела с ножом в руке. Лишь потом я спрятала его на прежнее место, поднялась и села на постели Марго.

Мой шанс. Я умею использовать их так кстати, и неважно, чего это стоит кому-то еще.

— Хватит рыдать, — приказала я, наклоняясь ниже. — Я не дала им забрать тебя. Все, что я хочу от тебя в ответ — объяснений, так скажи, почему ты хотела меня убить?