Каторжанка

Глава восемнадцатая

Кошмар закончился, и никто не умер. «Никто не умер», — повторяла я как заведенная, слизывая кровь с исколотых иголками пальцев, запихивая в себя еду, которая с каждым днем становилась все скуднее и отвратительнее, объясняя Парашке, как ухаживать за младенцем, и получая от нее ехидные, часто обидные комментарии. Никто не умер, даже я, пусть и добавила к своим страхам новый страх, но за все в жизни нужно платить. Мне приходилось платить за магию.

Теодора в своей конуре то спала, то качала, то кормила ребенка. Первые сутки у нее шло небольшое кровотечение и толком не было молока, но стараниями Парашки она «раздоилась». С первых часов, несмотря на кровотечение, старухи заставляли ее ходить взад-вперед по коридору — зачем, я так и не добилась внятного ответа, но кровь идти перестала, страшные дородовые отеки сошли, и хотя поначалу передвигалась Теодора через крики и слезы и только с посторонней помощью, ходьба помогала. Дней пять мы по очереди дежурили в ее комнате и все это время выносили капризы матери, плач малыша и духоту. У меня терпения оказалось намного меньше, и я манкировала: меняла себя на старух, льстя им, что у них больше опыта. Старухи велись, я без проблем высыпалась у себя в камере.

Ни Парашка, ни ее сестры все-таки злыми не были, озлобленными, это правда, но кто в таких условиях не озлоблен? Он или святой, или дурак, или хочет тебя убить.

Теодора наконец смогла сидеть и добираться до сортира самостоятельно. Парашка велела ей одеться и отправила ее на улицу — гулять с ребенком пару часов. Я как раз дошила слинг, и случилась наша с Парашкой первая стычка: я настаивала, чтобы младенца не пеленать и тем более не давать ему сосать кусок квелой синей картофелины, Парашка отбрехивалась — сперва для проформы, потом обозлилась по-настоящему, мне прилетело ссаной тряпкой — это была не метафора, и я капитулировала. Выросли бессчетные поколения за пятьдесят тысяч лет существования homo sapiens, и не стоил еще один младенец того, чтобы я оказалась у старух в опале.

Ребенок был крупный, молчаливый и темненький. Атташе приехал из южных стран, и я, вспомнив арапа Петра Великого, а также судьбы его любовниц и жен, лишь вздохнула. Цвет кожи малыша меня не беспокоил, но причина, по которой Теодора бросила все и сбежала на каторгу, стала ясна как день. Останься она в столице, кто знает, не побили бы ее еще и камнями, потому что эта славная традиция и Ганнибала пережила лет на двести пятьдесят.

История, черт ее трижды дери, повторяется, в каких эпохах и мирах ее ни крути.

— Как ты назовешь ребенка? — спросила я, когда прохаживалась с Теодорой и малышом. На прогулку мы выбирались за казармы — длинные, неплохо сохранившиеся одноэтажные строения, там постоянно висела кирпичная пыль, зато не так зверствовал ветер.

— Александр, — дернула плечом Теодора. — Может, он станет великим?

Я припомнила известные мне исторические факты и не согласилась.

— Или просто богатым и благополучным, — кивнула я. — Это неплохо.

Знакомый мне темнокожий Александр был, бесспорно, велик, только я бы не обольщалась: не всякий император будет согласен дважды гасить из собственного кармана долги твоей семьи в сумме, равной почти двум миллионам привычных мне долларов.

На прогулке я подкралась к одежде стражников, которые развлекались чем-то вроде шутливого — слава богу! — кулачного боя, и, состроив доверчивую физиономию, поинтересовалась, чем же обработана их одежда, что с нее стекает вода. Стражники были немолодые, уставшие, к каторжанкам относились по-отечески и мне объяснили, что это специальный жир. Мои глаза стали совсем умоляющими, я затараторила, что жир мне жизненно необходим, и вечером мне принесли похожий на огромную мутную медузу кусок. Полночи я топила на кухне жир, оказавшийся страшно вонючим, вываривала в нем пеленки, превращая их в аналог клеенки, остатками обмазала конверт, защитив его таким образом от дождя и ветра.

Несмотря на конфликт из-за пеленания и соски, я продолжала причинять этому миру добро и измучила баб, принуждая готовить Теодоре отдельно и сытнее, чем мне, стирать пеленки, высушивать их, затем прокаливать, положив на сковороду. Совершенно ненужная вещь в двадцать первом веке и первоочередная там, где даже антибиотиков не было. Я понимала, что однажды кто-то из старух не выдержит и сковорода вместе с пеленками полетит мне прямо в голову, что оскал и недобрый взгляд из-под остатков косм — предвестники, и, качая головой, выходила на улицу и смотрела на горизонт.

Надежды у меня никакой не осталось, но я приказывала себе верить в то, что уже никогда не случится.

Я узнала, где находится церковь, дошла до нее, опираясь на трость, и никто не сказал мне ни слова, хотя видели меня и стража, и каторжники. Разбитые колени полностью зажили, но расставаться с тростью я не видела оснований и старательно хромала. Я обязана была убедиться, что беленое золото «держит силу в узде», впрочем, я сомневалась, что именно это заставило моего мужа сберечь трость в пучине волн и передать ее мне, нет, что-то иное, я не знала, конечно, что, а встречаться с мужем пока избегала. Не время, хмыкала я, глядя, как он, замечая меня в окне, дергается и скачет, но почему-то сидит, как на привязи, в своем кабинете.

Пусть сидит. Казалось, он ждет чего-то, и этим чем-то была не я, или что-то ему мешало, но вряд ли совесть или какое-то благородное чувство. Иллюзии, если и были, давно растаяли, мне было смешно и становилось смешнее с каждой минутой — ничего, вообще ничего, совсем ничего нет в дворянстве заманчиво-притягательного. Если бы этот класс не ликвидировали, если бы оставшиеся аристократы в некоторых странах не адаптировались к меняющимся обстоятельствам, мир бы сдох под их гнетом, только и всего.

В этот раз я увидела спину мужа. Он шел по направлению к скалам, и я безразлично посмотрела ему вслед.

Итак, церковь… барак, только чище, чем остальные. Одно из помещений отдали под религиозные нужды. Я постояла, глядя на Святой Огонь у двери. Он не манил меня, не пугал, но чувство было все равно неприятным, а взгляды людей на меня — крайне косыми. Я дождалась, пока из низкого строения выйдет священник, спросила, когда он придет к младенцу, получила закономерный ответ, что не моего окаянного ума это дело, и, изящно хромая, пошла назад.

Ветра не было — он утих, пока я пряталась между бараками, и потому я с тревогой смотрела на небо, зная, что нехороший знак, когда внезапно стихает ветер. Влажный воздух разрезали частые удары сигнального гонга, и я оторвалась от созерцания пустоты над головой, вгляделась в форт, в бараки, перевела взгляд на скалы — люди кидались врассыпную, кто куда, в спасительные каменные узкие щели, те, кто оставался наверху, спешили слезть, некоторые даже спрыгивали. Я прищурилась, вглядываясь — высота метра два, у них должна быть веская причина рисковать переломать себе ноги.

Гонг не смолкал, бил в уши. Десятка два человек что есть мочи бежали от скал к баракам, кое-кто безнадежно отставал. Я оглянулась на церковь — мелькнула чья-то спина, захлопнулась дверь. Что-то происходило, я решила, что снова драка, и вдруг смолк гонг и тишина настала такая, что я услышала, как хлопают крылья.

Я представляла ратаксов огромными. Нет, они были как крупные птицы, но их было так много, что небо над скалами стало черным как ночь. Люди торопились укрыться — те, кто бежал от скал, почти достигли бараков, пора было и мне позаботиться о себе.

Ближе всего ко мне стоял женский барак. Я бросилась туда, сознавая, что никто не отопрет мне, клятой, дверь. Как говорят — не плюй в колодец? Но пугала я или нет каторжных баб, для меня ничего бы это не изменило, и я, не сбавляя скорости, свернула к другому, мужскому бараку. Вряд ли каторжники запирают дверь — красть тут нечего, продать негде.

Ратаксы снижались, воронкой кружили над скалами. Вот тварь молниеносно сорвалась вниз, за ней по спирали спикировали еще несколько, и раздался новый звук — человеческий крик. Последний. Я дернула на себя тяжелую дверь, и она отворилась, впуская меня в убежище. Я закрыла ее, сильней сжала трость, кинулась к окну, замызганному, серому, влекомая парализующим любопытством, начала оттирать стекло от соли и слоя пыли. Что-то там — и кто-то там, такой ненормальный, зачем-то бежит, оглядываясь то на форт, то на отставших.

Этот человек опередил прочих бегущих. Оторвались от скал человек двадцать, до площади перед фортом добежали не больше десятка. По форме я узнала с пяток стражников, остальные были каторжниками. Вот двое и рванули к баракам, за ними все стражники, что было умно — неважно, где спасать свою жизнь и в какой компании, одобрила я. Но трое каторжников — бегущий первым и двое за ним — продолжали путь к форту.

Я прилипла к стеклу, догадываясь, что сейчас увижу развязку. На барак налетела тень — ратаксы заметили новых жертв и вились над ними, выбирая момент для нападения. Человек, бегущий первым, остановился, и я с удивлением узнала своего мужа.

Он спятил?..

Я вцепилась в трость. Он творит абсолютно не то, что поможет ему выжить. Забиться в щель, слиться со скалами менее глупо, потому что там больше людей, многие от падения обездвижены, какого черта он понесся на открытое пространство? Странный способ проститься с жизнью, когда есть море и скалы. Комендант с розгами, наконец, есть.

Полковник постоял мгновение и кинулся сломя голову к форту. За ним ковылял, задыхаясь, толстый каторжник, плывший с Дитрихом в одной лодке. Третий каторжник отстал, и я поняла, как ратаксы намечают себе добычу.

Они брали количеством — десятки против одного. Черный смерч закрутился над обреченным, впился в него острием, затянул жертву, превратился в муравейник, затем — в пирамиду, после — в кокон. Все заняло доли секунды, но я потеряла ощущение времени. Молча наблюдать за чужой гибелью очень странно, даже если ты знаешь, что все вне твоих сил.

Стекло лопнуло, словно по нему ударили кулаком, осколки высыпались наружу, одна рука вытянула вперед трость, другая нащупала токен через одежду. Я не отдавала себе отчет, я даже не понимала, какое действие будет следующим, меня вело нечто, не известное мне, а я не сопротивлялась.

Пальцы, сжимавшие токен, обожгло, меня ударила в грудь страшная сила, пробила разрядом тока, сверкнула на конце трости. Светло-синяя молния вырвалась из окна и полетела в шевелящийся кокон — ратаксы обратились в перья и тлен, но времени не хватило.

На то, что осталось от пира монстров, я не стала смотреть.

От слабости я не держалась на ногах. Меня шатало, как после затяжной и тяжелой болезни, я не могла осознать, где я, что я творю, что происходит. Мне недоставало воздуха, я горела, пот заливал глаза, тряслись руки. Но мне надо было снова сотворить колдовство — ратаксы разлетелись от моей магии, но не ретировались, а мой муж и второй каторжник были от форта еще далеко.

Твари стягивались для атаки. Я собрала последние силы, вытянула руку, стиснула токен, и ничего не произошло. Эмоции, подумала я, эмоции. Магия — это эмоции, не рассудок, она не подчиняется приказам… у меня. Аглаю учили, а я была той клятой, которой не поможет ни токен, ни беленое золото.

Беленое золото сдерживает меня?.. Я бросила трость, полезла за пазуху. Толстый каторжник замер, принимая неизбежную участь, мой муж продолжал бежать. Токен ускользал, я бесилась, но смогла подцепить его, сжала в кулаке. Не было ни удара в грудь, ни жара, одно отчаяние: я ведь могу, только не знаю, как это сделать.

Даже молнии не было. Ратаксы закувыркались, разлетаясь в разные стороны, каторжник тоже не устоял — сила вызванного мной ветра была такой, что его потащило, я повела рукой вверх, пока магия не пропала, навела ураган на темную тучу — слава Всевидящему, она не такая большая, между мной и тварями нет преград, и еще — я владею пока этой силой, и мне легче. Взмах вправо, влево, снова вправо — ратаксы теряли опору в небе, я нарушала им аэродинамику и пространственную ориентацию, они метались и издавали крики — скрипы, очень громкие скрипы, досталось и каторжнику, и моему мужу — порыв ветра настиг его, сбил с ног, я не справилась с магией, ветер пошел выше, до облаков, всю площадь усеяло дохлыми монстрами, оставшиеся пытались скрыться и не могли, я сшибала их, размахивая рукой… срывала с бараков крыши, вспыхнул на церкви Святой Огонь добрые метров на пять в высоту, на него как на стену налетели ратаксы…

Но это была уже агония. Слава Всевидящему — не моя.

Я сползла на пол, сжимая токен. Я устала, очень устала, но сейчас мне не было так погано, как при колдовстве с тростью.

Я понимала, что за мной явится обозленная стража. Это уже не испуг, не отчаяние, это сознательное колдовство. Зачем я это делала? Неизвестно. Ведь я же знала, чем мне это грозит.

Скорее всего, подумала я, уронив бессильно руки на голову, необученный клятый отчета не отдает, но по приказу, по собственной воле я не могу и ничтожной мелочи. Это послужит мне оправданием или стражу не убедить? Держать меня на острове — все равно что подогревать на костре связку гранат. Или что там может рвануть в любую минуту?

Я подняла голову, выглянула в окно. Мой ураган гуляет по площади или вернулся ветер? Похоже, да. Опасность миновала, стражники выбегали из форта и из бараков, Святой Огонь свернулся у входа в церковь, я тоже встала, кинула токен за пазуху, схватила трость — мне предстояло пройти мимо Огня — и вышла, пошатываясь, на улицу. Слабость была отголоском первого колдовства, с тростью с беленым золотом, с синей молнией. Второе, напротив, придало сил, но все вокруг казалось бесцветным и схематичным. Как комикс, и вместо звуков — реплики в выносках.

Дерьмо.

Дохлые ратаксы валялись повсюду. Некоторые еще были живы, и стражники остервенело лупили их палками. Ратаксы издавали предсмертный крик — мне их было бы жаль, если бы я не видела, на что они способны. Или люди, или они, но кто на этих островах лишний?

Стражник в паре шагов от меня накрыл первую жертву дерюгой, постоял, посмотрел на погибшего, потом на меня. В глазах его я не увидела страха, лишь удивление. Пускай… Может быть, он замолвит за меня слово, я ведь полезна.

Мой муж меня мало интересовал. Не сговариваясь, мы со стражником побежали к раненному каторжнику. Ратакс на моем пути расправил кожистые крылья, выпустил когти, раззявил зубастую пасть, и стражник добил его одним ударом. Второго он сбил с окровавленного тела, и я присела рядом.

Плохо. Плохо.

Твари рвали вены и лакомились кусками мяса. Даже скорая, даже хирурги уже ничем не могли помочь. Серая от соли земля пропиталась кровью, но каторжник был еще жив.

— Зачем ты… — прохрипел он. — Зачем ты здесь?

— Я не хотела, — сказала я, и это было, конечно, правдой. Разве я стремилась на острова? Сгнить здесь, превратиться в подобие живых мертвецов, жить ссыльной, бесправной, ничтожной, попасть на пир тварям — не достижение. — Я не хотела.

— …императору, — разобрала я и затрясла головой:

— Что?..

Подоспели стражники со стороны форта, хотели поднять раненого, я протестующе замахала рукой, потом рявкнула. Бесполезно. Меня не слушали, что говорить, какая-то ссыльная баба, и я набрала в грудь побольше воздуха:

— Не-е-ет!

От меня отшатнулись. Неудивительно, если все знают, что значит клятая. И трость, у меня все видели теперь эту трость. Я опять тряхнула головой — мир походил на порванную картинку: деталь, обрывок, еще деталь…

— Ты доносила на всех императору. Я знаю. — Говорил он громко, но из последних сил, и из горла его шла кровь, не успевшая вытечь на землю.

— Я?.. — сорвавшимся голосом пискнула я и в испуге оглянулась на стражу. — Нет, нет. Я просто… я не хотела. Я не хотела, не хотела сюда!

Меня подняли — не грубо, но так, что я не могла ни вырваться, ни даже сопротивляться, и передали в руки другому стражнику. Каторжанина собирались переносить… он молчал, грудь его вздымалась, но надолго ли его хватит? Конечно, нет. Я оглянулась пару раз, стражник отводил меня к форту, а я гадала — какого черта, зачем этот каторжник меня оговорил? Он не в своем уме, он бредит, что могла кому донести Аглая, особенно с учетом того, что фрейлина Дивеева позаботилась, чтобы ее близко не подпускали ко двору? Наталья бы не преминула напомнить, что у меня есть высокие покровители, и раз она промолчала — это предсмертный бред…

Знать бы, чем он для меня обернется. Возможно, смертью. Обрывки мира складывались в мой похоронный саван.

Стражник оставил меня возле двери, посчитав, что я сама найду дальше дорогу, и ушел. Я приоткрыла дверь — какая разница, лучше скрыться, пока обо мне, может быть, не забудут. Но где, чтобы ему пропасть, мой муж?

Он меня ждал и не схватил лишь потому, что боялся. Глаза его горели почти что ненавистью, губы были сжаты, он пылал гневом.

— Ты меня едва не убила, Аглая! — прошипел он, не подходя близко, но преграждая мне путь. — Что ты натворила?

— Зачем ты бежал? — крикнула я, и вышло испуганно, словно я боялась за его жизнь — пошел он к черту! — Зачем ты бежал к форту?

Протянутая ко мне рука моего мужа дрогнула. Он перевел взгляд на трость, покачал головой. В глубине форта раздались шаги — наша беседа не могла продолжаться долго.

— Мы все решили с тобой, Аглая, — он говорил, и его трясло от негодования. — Ты согласилась! Ты знала, что я не смогу без тебя, что мне не выжить, ты предала меня!

— Пошел вон.

От негромкого голоса я вздрогнула. Комендант стоял в проеме, ведущем в глубь форта, и смотрел на нас, скрестив на груди руки. Я отступила назад, мой муж вскинул голову. Красив, конечно. Если бы знать, что за планы у тебя были, обольститель.

— Ефимов! — не поворачиваясь, крикнул комендант. — Этому всыпать двадцать плетей. И не так, как вы любите, дармоеды. По-хорошему.

— Будет исполнено, господин комендант! — отозвался кто-то из полутьмы. Комендант прошел мимо нас, мельком глянул в окно, как бы то ни было, он хотел убедиться, что ратаксы больше не атакуют. Я проскользнула мимо мужа и стражника, даже не посмотревшего на меня, побежала к себе.

В чем меня постоянно все обвиняют?.. Кто я такая? Глупая салонная куропатка! Все, на что я способна, танцы и женские сплетни — кто, с кем, как долго, есть ли рога…

А если нет?..

Мне стоило о многом подумать, очень о многом. Но едва я упала на кровать, едва вспомнила, что поела с утра какую-то ерунду, только подумала, что Парашка принесла мне что-нибудь вкусненькое со стола, как она делала это каждый день в последнее время — как я вырубилась. Возможно, от шока, от колдовства, от того, что из меня оно вытянуло все чувства, все эмоции, от ненависти до страха. Мне было решительно наплевать, что меня ждет, я коснулась головой подушки и уснула.

Глаза я открыла, поняв, что выспалась. Силы были, я ощущала, что я жива, силы были, вот мыслей — ноль, в форте стояла тишина, на кровати Марго сидела Теодора и ела мясо. От возмущения я задохнулась, открыла рот, признала, что молодой матери надо питаться лучше, чем мне, облизала губы, посмотрела на свечу.

— Сколько времени?

— Он умер.

— Мой муж? — уточнила я. Надо же, запороли до смерти. Почему не на той же площади, где казнили его соратников? От скольких проблем меня бы это избавило!

— Нет, — Теодора была кратка. Она отложила недоеденный кусок, решив, что хватит крысятничать, посмотрела на меня. — Я лягу здесь.

Я кивнула, перевернулась на спину, полежала так. Она устала, я не знала, что значит быть матерью новорожденного ребенка, но у Теодоры хватало помощниц, так уже легче. И все равно: она может хоть немного спокойно поспать.

Я уже спать не хотела. Можно пройти в казармы, где обычно всю ночь играет в кости дежурная стража, и спросить, правда ли, что умер каторжник, разорванный ратаксами, и как перенес порку мой муж. По себе я знала, что это больно, а у него не было ни магии, ни токена.

— Ты куда, Зейдлиц?

Я не ответила. У меня еще шитье, много шитья, старухи не особо смотрели, что я делаю, и поскольку сейчас глухая ночь, я смогу еще выклянчить у стражников немного жира и выварить его, пока в кухне никого нет. У меня раскроен и наметан жилет, а времени до утра, чтобы закончить работу, не так и много.

— Эй, клятая! — услышала я старушечий визг. — Ты куда? Бабу свою не видела?

Я рассмеялась. Да чтоб ты сдохла, вешать на меня такой крест. Я обернулась, старуха на ходу вытирала о рубаху жирные руки, перекладывая свечу из одной в другую, и что-то жевала.

— Где она? — опять проскрипела старуха. Машка, кажется. Все они на одно лицо. — Куда делась? Что молчишь, окаянная? Скорбна стала? Куда она делась вместе с дитем? Третий час ее по всей крепости ищем!