Каторжанка

Глава шестая

Я вышла в студеное темное утро, и улицы выстилал туман там, куда не добирался стылый ветер. Серые клочья прятались по углам, скрывая всех и вся, и у меня родилась мысль о побеге.

За какие-то полчаса с момента, как я открыла глаза, все мои прожекты пошли прахом.

Священник велел мне встать на колени, его не смущало, что я толком не одета, он даже не отвернулся, пока новая служанка набрасывала на меня накидку. Он помахал надо мной руками и прочел краткую молитву — я не разобрала его бубнеж, я и не слушала, только сжимала что-то тяжелое и теплое в кулаке и думала, как это надежно и незаметно спрятать.

Священник ушел, забрав с собой Наталью, и больше я ее не видела. Вторая служанка начала собирать мои вещи, монахиня вручила мне грубое темно-серое рубище, смотря на меня с сочувствием и явно не понимая, откуда радость на моем лице. Одежда теплая! Я пальцами ощущала, что она из той же шерсти, что и мои гетры, панталоны и лонгслив. И я позволила служанке натянуть на себя рубище, оказавшееся вполне удобным платьем, а затем она кое-как подколола мне косы, оставшиеся нерасплетенными с вечера.

Затем монахиня увела и меня, и оставшееся время я провела в молельне. Опять бубнеж, опять стояние на коленях, причем монахиня и священник стояли на ногах, и занята я была не молитвой, а тем, что впитывала тепло, как земля воду. Когда же еще я смогу согреться и что мне делать теперь?

Ни священник, ни монахиня не дали понять, что со мной что-то не так. Руку совать в огонь возле статуи Всевидящего меня не просили, и я воспользовалась тем, что на меня наконец никто не смотрит, и опустила подарок Натальи за пазуху. Я так и не рассмотрела, что это, он провалился к поясу и застрял там, я ощущала тепло и тяжесть при каждом своем движении. Молитва закончилась, священник дал мне маленький позванивающий мешочек и завернутый в тряпку кусок хлеба — довольно большой, но сыт не будешь. Меня вывели в зал перед главным входом, пришла служанка и, накидывая на меня мой бабий плащ, шепнула:

— В сундуке, ваше сиятельство. Храни вас Всевидящий.

Я благодарно улыбнулась. Эту женщину, скорее всего, мой отец приставил следить за Натальей, но она пренебрегла его указаниями и сложила все, что я приготовила в дальний путь, в сундук. Может, Наталья успела ей что-то шепнуть. Я хотела на это надеяться…

Отец не пришел со мной проститься. Мешочек я сунула за пазуху, хлеб передала монахине, она не возражала. Открылись двери, и я под конвоем служителей Всевидящего вышла к двум ожидающим меня стражникам.

Ни экипажа, ни завалящей телеги, только сумрак, ветер, холод и туман из углов.

Побег.

Да, у меня лишь немного денег и подарок Натальи. Она сказала — я не выживу без него, значит ли это, что в этой вещи — моя сила? Что за сила, как работает — в моей памяти не было ничего. И тело ничего не подсказывало, кроме как напоминало, что тяжелая теплая штука стала еще горячее. Она работала как грелка, и я не мерзла, спокойно шла, невзирая на ледяной ветер.

Так вот как Аглая справлялась с холодом? Моей внезапной нетерпимости к климату очень удивилась Наталья, привыкшая, что графиня не трясется даже в тонкой шелковой тряпке. Это действие моей силы, моего колдовства или штуки, которая жжет теперь уже в полную силу мой живот?..

У меня есть еще драгоценности — в сундуке, но где он, я не знаю. Возможно, его давно увезли и сейчас грузят на на корабль. У меня есть ноги, подарок Натальи и мой собственный дар, и желание жить. Нет паспорта, почти нет денег, нет понимания, куда бежать и что делать. Была не была? Надо дождаться подходящего уголка с укромным туманом. И поскорее, пока не ушли утренние сумерки.

Роба, которую на меня нацепили, не доставала до земли сантиметров десять. Я была одета уже не как аристократка, а как простолюдинка, и в этом были сплошные плюсы: одежда не продувалась ветром, не стесняла движений, позволяла относительно беспрепятственно передвигаться. Вокруг нас не было никого, если не считать попадающихся иногда извозчиков, редких прохожих — молочников или возвращающихся досыпать повитух, и далеких городовых, или как здесь назывались местные полицейские. Мы никого не интересовали.

Священник и монахиня шли позади, стражники впереди. Мне казалось странным такое обеспечение моей сохранности, но спорить с ними по поводу разумности сего действа — избавьте, я же не дура. Сделав вид, что мне что-то натирает ногу, я подотстала от стражников метра на два и заставила священника и монахиню тоже увеличить между нами расстояние: так у меня появлялось пространство для маневра. Усыпляя возможные подозрения. я выждала какое-то время, минут пятнадцать, может, больше, чтобы все привыкли: дамочка капризничает. Она не привыкла гулять изнеженными ножками.

Наверное, все должно было выглядеть иначе: скопление народа, совсем как на казни, церемонии, барабанная дробь. Граф фон Зейдлиц говорил, что после казни пройдут еще сутки, прежде чем я покину родной дом, но ветер — и я уже слышала, как ревет море — смешал все. И где-то сейчас торопливо ломали шпаги, а может, и нет, кому нужны ритуалы, когда нет времени, а я шла по городу к собственной плахе.

И не видела пока ни единого места, куда я могу свернуть. Были дворы, и туман в них заманивал, но я опасалась, что они не проходные. Туман лежал нетронутый, что означало — ловушка, туда нельзя. Переулок, мне нужен…

Я не увидела, что переулок есть, я услышала, как где-то там, за туманом, процокала лошадь. И кинулась туда, не медля больше ни секунды.

Я моментально потеряла ориентацию. Мне ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки, но я не сбавила скорость, рискуя со всего маху налететь на каменную стену. Так почти и получилось — какой-то уступ возник прямо перед глазами, но я успела пригнуться и проскочить.

Вслед мне неслись крики и проклятья.

— Держи ее!

— Берегись, она клятая!

— Хватай, хватай девку!

Вот так, думала я, выбегая на соседнюю улицу. Уже «девка» — все мои привилегии остались в отцовском доме. Меня поймают, и мне не поздоровится. Я дала себе буквально мгновение осмотреться и тут же нырнула в новый туман слева метрах в двадцати.

Я, конечно, оторвалась, сработал фактор внезапности. Никто не ожидал, что графинюшка сделает ноги так резво. Но это не значило, что погони нет и меня оставят скитаться по городу; больше того, погоню я уже слышала, они проскочили переулок и пытались понять, куда же я делась.

— Дом баронессы Жестовской! Туда побежала! Туда, туда!

— Здесь смотри!

Преследователей по голосам уже было трое или четверо, кто-то присоединился к ним или священник оказался куда как бойчее, чем я рассчитывала. Я уткнулась в стену, шарила по ней руками, сдирая их в кровь, и осознавала — все, я в капкане. Но, вероятно, если я найду укромную норку и пережду, они уйдут?

Хлопнула дверь, раздались шаги, кто-то прошел совсем рядом со мной, и я уже не раздумывала. Понимая, что в тумане все расстояния искажены, я пробежала вперед, беспрестанно щупая стену, и наконец мои руки скользнули по мокрому дереву. Ручка!

Я толкнула дверь — заперта. Я дернула ее на себя и, даже не успев перевести дух, скользнула в помещение.

Дворницкая или что-то такое. Смрад, вонь от поганого крепкого алкоголя. На кого-то я могла и наступить, но это меня волновало мало. Найти окна, который выходят на другую сторону, или, может, еще одну дверь?.. Есть!

Дверь была закрыта на засов, я навалилась на него и стала давить из пазов. Если мои преследователи поймут, куда я делась, то быстро найдут, как и куда я направилась, потому что дверь я уже не запру. И все равно я выскочила, проклиная все на свете, и оказалась на неширокой улице, сонной и респектабельной. В двух шагах от меня дворник разгонял грязь по брусчатке.

— От окаянный! Федька, распутник! — заворчал дворник, лениво бросив на меня взгляд. — От он гулящих девок водит! А господин спит себе.

Я возблагодарила Всевидящего за сотворение такого Федьки. Если дворника спросят, не видел ли он беглую графиню, он ответит — нет, окромя бабы уличной, никого не было. И вряд ли начнут спрашивать мое описание и трясти Федьку.

Только сейчас я начала чувствовать, как у меня колет в боку и каждый вздох до крика дерет легкие. Холодно мне не было, наоборот, я взмокла, поэтому в плащ я завернулась плотнее: воспаление легких здесь тоже приговор. Впрочем, месяцем раньше, месяцем позже?

Мне нужно было отдышаться. И укрепить дворника в его подозрениях насчет моей разгульной натуры.

Здесь остров, но мне совершенно точно не нужно в порт. Или?.. Или мне необходимо попасть туда раньше, чем прочим ссыльным?..

— Как до порта дойти, батюшка? — спросила я, подражая интонациям Натальи. Дворник оглянулся на меня и сплюнул.

— Тьфу, пропащая! Туда иди, туда! — махнул он рукой. Я не стала задерживаться, помня о погоне.

Когда я шла под конвоем, слышала шум моря. Гневное оно сегодня, если мне еще раз повезет, корабль, на который я сяду, уйдет раньше, чем тот, на который доставят ссыльных. Да, то, что может ждать меня впереди, не лучше ссылки: кораблекрушение. И что тогда — спрятаться в порту и переждать?

Я еле успела отпрыгнуть в очередную туманную подворотню. Из-за угла вышла точно такая же процессия, как моя, и, скользнув по ней взглядом, я узнала ту самую женщину, которая накинулась на меня с обвинениями возле тюрьмы.

В таком же рубище, как и я, она шла, опустив голову, и дрожала. Монахиня и священник безразлично вышагивали за ней. Они идут в порт, они точно идут в порт, так мне туда надо или не очень?

Решить было сложно. Но порт во все времена, даже, возможно, мои бывшие, — место, где можно скрыться надолго, если не навсегда. Целое государство со своими законами. И я пошла следом за процессией, не приближаясь и делая вид, что иду по своим делам.

Город просыпался, светало, туман клочьями отрывался и улетал. Какая-то торговка швырнула в ссыльную яйцо, не попала, оно разбилось в паре шагов, и стражники даже головы не повернули.

— Цареубийца! — взвизгнула торговка. — Люди добрые, цареубийцу ведут! Цареубийца! Ишь, от нас спрятать хотели! Ишь, что удумали! Цареубийцу ведут!

В несчастную полетели еще яйца. Не так они плохо тут и живут, думала я, раз кидаются продуктами себе на потеху. Вот, значит, что бы ждало меня, но я иду метрах в тридцати и — и что? Меня спасает плащ. Я похожа на обычную портовую девку.

Стражники чуть разошлись, священник и монахиня подотстали и завели заунывную песню. Люди высовывались из окон и норовили кинуть что-то в ссыльную, свистели, хохотали, а она только ниже опускала голову.

А через что пройдут сами приговоренные?

Я не страдала гуманизмом. Я видела девяностые в своем не самом благополучном районе, напротив моего первого места работы нередко бывали драки на остановке, а ПТУ — что говорить? Клеймо похуже каторжанки, нас не считали за людей. Мою однокурсницу нашли избитой, растерзанной и полуживой, и хотя преступников скоро поймали и осудили, чувство несправедливости во мне росло, особенно когда я узнала, что они оба рецидивисты. Я не считала, что тюрьма должна исправлять. Это ересь, придуманная ради продвижения чьих-то политических интересов. Тюрьма должна изолировать преступников от общества, должна давать людям гарантии, что тот же самый человек не повторит злодеяние с кем-то еще, но гнать осужденных на потеху публике — какой смысл? Это разжигает лишнюю злость, вызывает желание поглумиться. Закон часто суров не там, а дело граждан — информировать власти, а не примазываться к правосудию.

Я и мужа своего не считала невинным. Убить императора — здравствуй, Люк, дорогой, давно не виделись, кстати, он твой отец, ха-ха. Ничего не изменишь такими дорожками. Разве порадуешь тех, у кого в жизни недостаточно прочих зрелищ.

Что-то похожее на тухлый помидор шлепнулось и перед моими ногами, я резко встала и посмотрела в сторону, откуда бросали. В окне дебелая баба отвесила подзатыльник такому же дебелому молодцу.

— Куда кидаешь, бестолочь криворукая? Не видишь, честная потаскуха идет! — И крикнула уже мне: — Прости, девка, он не со зла! — И опять молодцу прилетела затрещина.

Что-то в этом есть. Гулящая девка и впрямь закона не нарушает, но как забавно изворачивается мораль: сравнение по степени общественной опасности, причем народ его проводит намного точнее, чем те, кто законы пишет…

Кидание тухлой едой прекратилось вместе с последним домом улицы. Дальше был долгий спуск по размокшей грунтовке, по обочинам стояли телеги, и с правой стороны я услышала недовольное:

— Чего возишься? Пароход уйдет, хозяин сдерет с нас три шкуры!

Кричал парень своему товарищу, стоявшему равнодушно ко всем спиной, и я побежала к телеге, махая рукой.

— Куда идет пароход? — требовательно спросила я. Вот так, не девка и не госпожа, пускай гадают. — Тот, на который вам надо?

— Нам не надо, — уставился на меня парень. — Вон шкуры. Их грузить будем.

— Пусть шкуры. Куда их повезут?

— На юга, — дернул плечом парень, — откуда мне знать?

— Я дам тебе два медяка, если ты быстро доставишь меня на пароход. И не задавай мне вопросов.

— Три медяка, — а парень оказался сговорчивей, чем Микита, и даже помог мне вскарабкаться на телегу. — Петька! А ну иди!

Мы тронулись. Телега обогнала мою недавнюю противницу и ее конвой, лошадка споро трусила по грунтовке. Рев моря стал настолько громким, что с трудом можно было расслышать, что говорят.

— Не уйдет! — проорал мне Петька. Он был как родной брат похож на своего напарника. — Слышите, госпожа? Говорю — может, пароход сегодня и не уйдет! Вон волна какая!

Я уже и сама видела. Волнение было сильным, в море рискнет выйти только умалишенный. Стоило глянуть вниз, туда, где море пыталось сокрушить скалы. Я опоздала?..

На меня никто не смотрел, парни занялись своими делами. Я сидела на куче шкур, воняющих мочевиной, и решила воспользоваться передышкой — достать обещанные медяки и глянуть, что за рецепт спасения подарила мне Наталья. И если мешочек с деньгами я вытащила быстро, наградив своего высокородного батюшку всеми неценурными словами, которые знала — кроме медяков, ничего практически в мешочке и не было, то с подарком Натальи вышла заминка. Я никак не могла подцепить его пальцами, а когда мне наконец это удалось, телегу тряхнуло, и что-то горячее и тяжелое опять скользнуло под пояс юбки.

— А ну стой! Стой, кому говорю! — И путь нам преградили двое мужчин в военной форме.