Каторжанка

Глава десятая

Я подумала, что вариантов немного, и тот, что Филат мог посчитать за самый плохой, для меня оказался бы самым лучшим. Но Филат не возразил, и я пошла за матросом, насвистывающим какую-то песенку, по уставшей за день, кряхтящей барже, по деревянным лестницам и узким коридорам, вперед, вверх, вниз, снова вперед и вверх, пока матрос не указал мне на необычно солидную дверь с блестящей ручкой. Из каюты очень вовремя вышел боцман, и он тоже мне ничего не сказал, только ободряюще улыбнулся. Я взялась за ручку, все еще утешая себя — капитану я интересна как женщина. Почему нет, если я и без того есть на корабле, и, в конце концов, любовница в моей ситуации — не так плохо, к тому же любовница человека спокойного и образованного. Внешность могла быть обманчива, спору нет, но что я не видела за свою жизнь? Вот каторги, пожалуй, что не видала — и не хочу.

Но мои надежды растаяли, когда я вошла, поклонилась и увидела, что капитан с непонятной улыбкой указал мне на стул.

Ничего личного, просто бизнес, и хорошо, если он предложит мне сделку. Я сделала шаг и остановилась. Ничего еще не потеряно, если я смогу убедить его, что он ошибся.

— Я не смею, господин, — я снова поклонилась, а капитан махнул рукой и поморщился.

— Полно, ваше сиятельство. Скажите мне только одно: зачем вы тайком пробрались на баржу? Все права состояния вы все равно потеряли в момент гражданской казни вашего мужа, раз не пошли раньше на Тронный Двор. Вас не разлучили бы и высадили вместе. Так зачем?

Если предположить, что он неглуп, то я все еще могу с ним торговаться.

— Вы не думаете, что я не хотела ехать на каторгу, капитан? — с высокомерной грустинкой хмыкнула я, прошла-таки и села. Теперь хмыкнул капитан. — У меня было все — дом, семья, достаток, а сейчас моя задача — не сдохнуть. — Капитан никак не рассчитывал услышать от графинюшки емкое грубое слово. — Меня никто не спросил, мне не дали возможности воспользоваться правом, которое Святой Трон предоставил абсолютно всем женам.

— Предать мужей с дозволения Святого Трона? — капитан чуть склонил голову, но осуждения в голосе я не слышала. — На борту семнадцать каторжников, из них женаты были семеро, и вот поехали три жены. Вы, ваше сиятельство, беременная жена поручика Мезенцева и невеста поручика Седельского. Вы не поехали, конечно, вы бежали, если я правильно понял вас, и бежали совсем не на каторжные острова. Остальные жены — да, в тот же день, как дозволение вышло, отправились на Тронный Двор.

Вот туда и надо было идти. Моя ошибка. Не с того я начала, но кто знал, сложно сделать верные шаги там, где ты оказался за час до принятия важных решений.

— Влюбленная дура, беременная без средств к существованию и я, — перечислила я, противопоставив себя подружкам по несчастью. Какие они мне подружки, одна чуть не убила меня. — Выкинем первую, это она швырнула в меня Святой Огонь. Вторая могла бы явиться ко мне, тогда еще не утерявшей свое положение, за защитой, и как минимум я устроила бы ее к кому-нибудь в кормилицы или компаньонки. Кто еще на барже знает, кто я такая?

— Боцман все понял сразу, — не стал увиливать капитан. — И не запирался. Остальные — думаю, нет, иначе команда не приняла бы вас так тепло. Пока они считали вас такой же, как они… Признаюсь, я восхищен тем, как вы держитесь… держались, — поправился он, — но обязан сказать: я ничего не могу для вас сделать.

Я выпрямилась, вздохнула, положила натруженные, в кровавых мозолях, в песке, руки на стол так, чтобы капитан их видел. Я смотрела ему прямо в глаза и ожидала, что он сдастся. Нет. Бесполезно.

— Если мой сундук на борту, — начала я, — я могу…

— Я не нуждаюсь в деньгах, ваше сиятельство.

Очень жаль. С обеспеченными людьми гораздо сложнее, у них свои принципы и идеалы. С теми, кто ждет как манны каждый случайный грош, договориться легче — и надежней, особенно тогда, когда никто не может перебить твою ставку. Впрочем, кто мешал бы капитану получить деньги от меня и тут же продать меня за новые тридцать сребреников?

— Вы обращаетесь ко мне так потому, что я все еще имею право на титул? — безразлично спросила я.

— Нет, из уважения к вам. Точно так же я мог бы назвать любую деревенскую бабу, — капитан поднялся. — Мне жаль, но все, чем я могу вам помочь, это поселить вас отдельно от прочих каторжников, и то потому, что мне не нужно повторное на вас нападение. Кстати, — он почти отошел к темнеющему иллюминатору, но обернулся, — почему барышня Селиванова сочла вас клятой?

«А ведь он очень хочет получить ответ на этот вопрос», — осенило меня. Что здесь за тайна? Шехерезада, первая из — бесславного ныне — рода сказителей-сценаристов, каждое утро обрывала историю на клиффхэнгере и этим спасла себе жизнь. Да, но ее потомков клиффхэнгеры не спасают.

— Спросите у нее, — посоветовала я и тоже поднялась. — Так что будет дальше?

— Через четыре дня, по моим расчетам, мы будем на Соляной гряде. — Капитан смотрел куда-то поверх моей головы, и меня подмывало оглянуться. — Вас высадят, а дальше — помогай вам Всевидящий.

Он замолчал, и я догадалась, что наш разговор закончен. Не прощаясь, я подошла к двери и уже тронула золоченую ручку, как капитан произнес:

— Спустя неделю после того я могу пристать ненадолго к берегу. И там, ваше сиятельство, поступите, как сами сочтете нужным. Всего доброго.

Я лишь кивнула и не поняла, заметил капитан мой безмолвный ответ или нет, и вышла. Меня ждала стража — два крепких, заросших бородами мужика, и один из них, продемонстрировав тяжелые цепи, жестом велел мне приподнять юбку.

Возможно, их удивило то, с каким равнодушием я оголила ноги. Один браслет закрепили на моей правой щиколотке, другой — ниже колена левой ноги, это для того, чтобы я могла подниматься по лестницам, сообразила я. Ходить в цепях было практически невозможно. Затем скрепили и мои руки — оба запястья, и от правого цепь протянули к левому плечу. Один стражник пошел вперед, другой толкнул меня — мол, за ним, и я пошла, и мысли мои занимали слова, сказанные капитаном.

«Принцесса» снова пристанет к острову через неделю после моей высадки. Он сейчас это решил или раньше? Зачем? Что повлияло на такое решение — то, что я поехала на каторгу не по своей воле? Да полно, как будто все здесь с готовностью идиота пошли как бараны на убой. Каждый сбежал бы, имей он такую возможность. Или?..

Или капитан подозревает, что не так все просто со мной и я могу устроить побег или смуту? Ерунда полная, я что, темный маг из подросткового фэнтези и не понимаю, что вся моя магия бессильна против того, что к острову пригонят пару фрегатов и жахнут из всех орудий по кучке вооруженных камнями повстанцев?

Досадно, но, похоже, он думает именно так. Досадно, когда тебя принимают за дуру тогда, когда ты ее из себя не строишь.

Видимо, капитан приказал приготовить мне помещение еще до того, как я к нему явилась. И, скорее всего, именно боцман и выкинул из каморки все, что мне могло помешать, и приволок чью-то вполне новую шкуру, швырнув ее на лежак. И еще — мой горшок, трогательный жест необходимой заботы, кувшин с водой и даже еда. Меня завели, закрыли снаружи дверь, и я осталась одна считать часы до дня, когда «Принцесса» причалит к первому из каторжных островов.

Я растянулась на лежаке, укрылась шкурой. Мне и без нее было тепло, к тому же я начала замечать, что управляю температурой гораздо лучше, чем поначалу, но магия ли это Аглаи или просто я притерпелась к токену?..

В моей изоляции был единственный плюс: выспаться, наесться и быть вне досягаемости ненормальной барышни Селивановой и моего мужа. Я подумала — он точно считает меня погибшей? — и больше не вспоминала о нем.

Мимо каморки часто раздавались шаги, на следующий день я услышала размеренный звон цепей — это каторжан повели на прогулку. Еду мне приносили утром и вечером боцман и Филька, который больше со мной не разговаривал, убегал, лишь вручив мне узелок с провизией, и каждый раз я надеялась найти там что-то: нож, ключ, Кольцо Всевластия, а обнаруживала только хлеб, рыбу и овощи.

Илья Ильич был единственным, кто приносил мне «весточки с воли».

— Вы не серчайте, — смущенно бормотал он. — Капитан сам бы догадался. Умный он у нас, Орест наш Прокопыч, тю-у… Да и, милая госпожа, вам так лучше и безопаснее.

— Безопаснее, — оскалилась я в стену. Под самым потолком был крошечный иллюминатор: как раз для того, чтобы опорожнить туда мой горшок. С каким удовольствием я это делала! Кроме дерьма, этот мир ничего не заслуживает. — Я могла оказаться на юге, в Рувии, а теперь сгнию средь камней.

Боцман что-то проговорил неразборчиво. Может, просил прощения, может, привел какой-то непререкаемый довод. Мне было уже все равно.

— Команда, та на вас обижена, — рассказывал Илья Ильич. — Они-то вас — тю-у! — за свою считали. А вы вона, госпожа. Хоть и ссыльная.

— Пошел вон, — не стерпела я. Оскорбился он или нет, мне было без разницы. Я не хотела никого видеть, ни с кем говорить, но боцман оказался, в отличие от команды и в частности Фильки и Филата, не гордый, и продолжал приходить и приносить вести.

Меня даже на прогулку не выводили. Как я узнала, это было распоряжение капитана. Здесь его слово было закон, а ему не хотелось отвечать за погибшую каторжницу, да и тело ее везти предъявлять, наверное, не хотелось тоже.

— Они там, каторжные-то, — говорил боцман, неспешно у меня прибираясь — сама я была лишена этой возможности из-за цепей, — все предателя ищут. Так-то вот, кто-то выдал их государевой страже, но кто? Говорят, что вы. Тю-у! А вы разве что-то знали?

Ничего себе, подумала я, но в лице даже не изменилась. Так вот чем вызвана твоя доброта, сукин ты сын, и чем же они тебе заплатили? Мерзкая крыса.

— Мое дело мужа ублажать и танцевать, — выдавила я с непередаваемой брезгливостью. — Так им можешь и передать.

Донес он мои слова до ушей каторжников или нет, я не узнала. С меня хватило понимания, что мой муж уверился — он не вдовец. Больше эту тему боцман не поднимал, а в последний день перед тем, как нас высадили на берег, вместе с Филькой пришли Филат и два матроса, которым я щедро клала мясо в скупую корабельную еду.

Ни слова не говоря, они отдали мне чью-то шубу — шубу, черт ее возьми! — после чего Филат коротко пробормотал молитву. Они ушли, шубу я бросила на пол и услышала, как что-то будто ударилось.

Нож?..

Небольшой, не кухонный, не кинжал, возможно, охотничий, без рисунков. И что они хотели мне этим сказать? Намекнуть, что таких как я земля носить не должна или вложили в руки оружие? Кое-как, потому что цепи мешали, я умудрилась сунуть нож под гетры — будут снимать цепи, заметить по идее ничего не должны, — и легла спать. Последнюю ночь в тепле и безопасности.

Наутро шторм плескал на палубу, ветер зверствовал как в последний раз, я, кажется, покрылась инеем и со злорадством наблюдала, как трясутся остальные каторжники. Перед нами вставал оскалившийся черный остров — скалы, развалины форта и белый флаг. Был он, конечно, не белым, но соль покрыла его за столько лет.

«Принцесса» не смогла пристать к берегу, а может, не захотела. Она бросила якорь в бухточке, где шторм был слабее, и две широкие лодки отделились от берега. Я смотрела на них и ждала, что они перевернутся, но нет, и смешно было на это надеяться. Наверняка лодки, как и люди, на острове есть еще…

Под визги барышни Селивановой, под пристальный, полный странных эмоций взгляд моего мужа меня затолкали в первую лодку вместе с беременной женщиной и ее мужем, а также еще двумя каторжниками. В другую лодку усадили моего мужа, истеричку Селиванову и трех каторжников, и мы поплыли, проваливаясь в саму преисподнюю при каждой набегающей на берег волне. Токен работал — даже ледяная вода не причиняла мне беспокойства, а шубу, которую я все же решила забрать с собой, я протянула беременной подруге по ссылке.

Еще бы я дождалась от нее хотя бы «спасибо».

«Принцесса» издала короткий гудок и стала сниматься с якоря.

— Клятая! Изменница! Будь ты проклята во веки веков! — донесся до меня знакомый противный визг, и волна, внезапно выросшая позади второй лодки, словно слизала ее языком.