Конец эпохи

Глава 22 Колыбель революции

— Алло, Жора, это правда?

— Привет, Женя! Давно не слышались! Как дела?

— Привет, привет! Ты скажи, в Комсомолке про тебя правду написали?

— Если ты про дурацкую статейку «Не на того напал!», то правду. Но стиль пошловат, мне кажется. Лучше бы я сам написал, сотня рублей гонорара бы не помешала.

— Как ты всё время на деньги ухитряешься всё перевести! Как ты вообще опять попал в такую ситуацию?

— Женечка, я тебе уже рассказывал, как это происходит обычно. Сижу на базе, а народ идет и идет. То телефон установят, то поцелуют жарко, то ножиком пырнут. Оно само так бывает. Вот ты позвонила, ругаешься. А ведь могла приехать и тоже чего-нибудь сотворить несусветное. Трудно с человечеством, странное оно мне попалось в этот раз.

— Ты на Седьмое ноября к родителям поедешь или в Туле останешься?

— К родителям схожу, в Туле останусь. Не говорил еще, мои мама-папа тоже в Тулу переехали. А Тула не резиновая, прикинь, кому-то пришлось в Верхнепупинск переезжать на их место. А что, планы какие-то?

— Ну еще не знаю. Я хотела к подружке с ночевкой завалиться, если ты на праздники не уезжаешь.

— На все четыре ночи с ночевкой?

— Нет, одну какую-то давай выберем, а то надоем тебе. Или помрешь от перегрева.

— Хорошо, записал себе в ежедневник — не помереть от перегрева в субботу пятого ноября.

— Чего, серьезно?

— Ну да, я самые важные дела помечаю у себя на столе. А не перегреться чуть не самое важное дело.

— Кобель!

— Блондинка!

Мне тут в парикмахерской объяснили, что волосы по цвету делят всего на три типа: блондин, брюнет, шатен. Брюнет — понятно черный, шатен — это рыжий по-умному, а блондинами называют всех остальных. И никаких русоволосых не бывает в мировом волосостроении. Получается, Россия страна поголовной блондинистости. А про блондинок давно все всё знают.

На юбилейной десятой тренировке бойцы меня почти не доставали вопросами о «героическом подвиге комсомольца», но старательно осматривали помещение базы. Кто-то даже кровь нашел на плинтусе. «Свежая отделка, темное пятно. Братцы, то не кровь ли? А впрочем, всё равно». Парни молодые, захотели и назначили первое попавшееся пятно кровавым следом неравной борьбы. Зато половина истязаемых грозным Жоржем уже в псевдоисторичных тренировочных костюмах. А вторая сама видит, что они выглядят как лузеры в своих трениках с растянутыми коленями и фуфайках. А когда начнут в поддоспешниках тренироваться, да сталь возьмут в руки, будет совсем кисло будет в спортивках. А вообще, молодцы, просыпаются потихоньку. Еще и тренер у них оказался выдающийся, хотя и ниже некоторых по росту. А еще моложе всех, но бойцы не спрашивали, я не говорил. Биологический возраст не всегда решает.

Про то, как у меня порой всё хорошо в личном плане, я рассказывать не буду. Во-первых, у гусаров так не принято (Ржевский, молчать!), а во-вторых, не настолько я хорош как рассказчик некоторых подробностей. А фраза «день Седьмое ноября красный день календаря», пришедшая в голову поутру шестого числа мне почему-то показалась верхом неприличия. Ну бывает, это нормально. Ненормально другое — если в Ленинграде бывают белые ночи, то почему там в декабре не наступает ночь полярная? Мне кажется, это добавило бы городу дополнительный шарм и очарование вампирской столицы. Раз в звании Культурной столицы я им отказал, Северной Венецией я тоже запретил называть Питер, когда слетал в простую Венецию. Так пусть будет полярная ночь и титул Вампирской столицы России. Или Вампирьей?

Что делать молодому небогатому и непьющему заочнику в Ленинграде на сессии? Правильно, смущать остальных студентов своим рвением в учебе. Ну ведь реально больше нечем заняться. Опять же привычное стремление сдавать экзамены максимально успешно. Да, порой тройка тоже успех. Но и к тройке надо стремиться. А то обычная формула сдачи экзамена во всех институтах страны выглядит так: «Знал на два, надеялся на три, когда получил четыре, возмутился — почему не пять?». Народ меня сторонится, пить не зовут уже, да и раньше не шибко упрашивали. Они все взрослые спортсмены, выбравшие тренерскую карьеру в перспективе. А я комсомольское недоразумение, чья-то проходная пешка.

Когда совсем надоедает сидеть с методичками, иду шляться по городу. Только не на Невский, чур меня! Под моросящим дождем, по скользким булыжникам мостовых, которых тут вместо асфальта еще много, по чуть менее ноголомной брусчатке иду и в сумерках разглядываю трупы зданий в стиле Модерн. Сто лет назад вас тут не было, а вот восемьдесят годочков тому вы шикарно выглядели. В сущности, эти дома такие же хронопутешественники. Они родились в столице империи, чуток покрасовались, а потом внезапно оказались на задворках истории в голодной непонятной стране. Кроме бомбежек и блокады в Великую Отечественную вокруг них ничего не происходило. Их не любили, за ними не ухаживали, бедные осколки прошлого. В СССР таким людям дали хлесткое и образное имечко — «бывшие». Люди с воображением чуть не всерьез считают, что эти дома умеют высасывать из своих жильцов жизнь, чем и поддерживают как-то себя. Бред. Но готичненький. Я и раньше также бродил по таким вот улицам. Раньше — это потом. Вдруг всплыло:

Никогда нигде не напишу это на бумажке, это слишком личное. Город, которому я изменил с Венецией, меня нарочито игнорирует, ему всё равно, что измена еще не состоялась. Ведь изменишь? Изменю! Ну и всё, не смотри на меня.

Долбаный цыган Тобар достал меня и тут. Или Тобар не виноват, а виноват журналист? А причем тут журналист, если ему положили на стол выписку из уголовного дела и велели состряпать статью? Писака этот настолько не при чем, что даже в далекую Тулу из своих московских далей не смог вырваться, интервью провел виртуально, по Вотсапу. Вотсап еще не загрузили? Тогда что получается, он из пальца высосал всё? Или она. Онопко С. — оно. А еще вариант, оно по бумажкам и в Тулу скаталось, и командировочные себе получило, и проживание в гостишке подтвердило… Что я, москвичей не видел, сам таким был. Так или иначе, в техникуме сопоставили героя статьи из Тулы и меня. Студенты отодвинулись еще дальше, но хоть презирать перестали. По их мнению, если подвиг совершил, то вроде и человек, хоть на нашего не похож. А преподаватели проявили нездоровый интерес к моему спортивному направлению.

— Так что вы, молодой человек, за новое направление в фехтовании развиваете? Чем вам классические виды не нравятся? — это меня на зачете по теории и методике физического воспитания препод-дедок начал пытать.

— Прошу прощения, это уже по зачету вопрос?

— Считайте, что так. Отвечать готовы?

— Как вы сказали, классические виды фехтования ушли как от классики, так и от фехтования. Современный спортивный поединок заставляет спортсмена делать ставку на одно быстрое касание. Эдакие салочки прутиком. Если ты успел, то от контратаки можно не защищаться. Тогда что? Тогда вообще не занимаемся защитой в классическом виде, а все силы на скорость атаки. Опять же, о какой защите клинком можно говорить, если вы его не контролируете на последней трети клинка. Клинок ведет себя как хлыст и перестает быть колющим, режущим или рубящим оружием. Нет, батенька, у нас с вами нет фехтования. Я уже не говорю про возможность продолжения боя после получения ранения или касания в данном случае. Спортивная игра, не имеющая никакого отношения к единоборству.

— Ну а как же красота движения, мастерство, интерес у зрителей?

— Вы про гимнастику? Поддерживаю! На фехтование-то уже никто не ходит.

— Какой вы злой. А куда предлагаете деть всю советскую фехтовальную школу?

— Вы про мастеров, тренеров, начальников команд, руководителей зарубежных делегаций? Они пользу народу приносят или удовольствие получают за народные денежки?

— Как вы с таким взглядом на жизнь не убили этого рецидивиста?

— Так вышло. Верите, когда по черепу бил черенком от лопаты, вообще не сдерживался.

— Верю, молодой человек! И такой спорт вы хотите видеть в списке видов советского спорта?

— Всё веселее, чем ядро толкать.

— Поживем-увидим, Милославский. Давайте зачетку.

Почему-то из больше занимало моё отношение к старому фехтованию, нежели концепция нового. Только препод по спортивному совершенствованию по избранному виду спорта реально пытался разбирать со мной этот вопрос. У него возник профессиональный интерес. Покрутили методику, рассмотрели работу группы мышц. Ради этого дела меня гоняли по типовым движениям. Точнее, раздели до трусов и заставляли махать палкой, а вместо щита дали гантелю. Глядишь, на самом деле помогут чем умные люди.

Онегин нарисовался внезапно. Вот я лежу одинокий на койке в общежитии, листаю конспект, а вот уже в комнате на одного человека больше. Постучаться — это не к нему, раз и так не заперто, зачем стучать?

— Здорово! Чего лежишь киснешь?

— Претворяю в жизнь вашу идею о получении мною среднего спортивного образования.

— Ну я же не думал, что ты на самом деле будешь конспектировать предметы и готовиться к экзаменам. Думал, как в Школе организуешь очередной дурдом.

— Ошибочка вышла, Петр. Когда я учусь, я учусь. А на каникулах я отдыхал в поте лица своего.

— Тоже верно. Гулять пойдешь?

— Мячик брать?

— Бери, чего уж!

Когда я застегивал на левой руке кожаный наруч с кистенем в петельках, Петр хмыкнул в своей манере, мол не осуждаю, но учту. Дождался, когда надену куртку и общупал левое предплечье:

— Толково, при беглом обыске не заметят. Ты всегда вооружен, Жора?

— Почти. Бывали случаи, когда привычка пригодилась, бывали, когда надо было что-то иметь под рукой, но не оказалось. И еще ни разу не случилось, когда наличие оружия доставило проблемы.

— То есть на базе осенью ты того цыгана не палкой бил.

— Добивал как раз палкой. А вначале кистенем, как-то неожиданно началось, неудобно было гостя просить подождать, пока я за дрыном схожу.

— Притягиваешь ты всё вот это как магнит. Или провоцируешь?

— Скорее притягиваю. Хотя иногда не без провокаций. Тут такая тонкая грань. На тебя надвигается нечто, и ты его провоцируешь, чтоб оно ударило не по другим, которые не справятся, а по тебе. Но изначально ты это нечто не звал. Я понятно излагаю, Петр?

— Понятно. Курить только от объяснений хочется. Бросил давно, в училище еще, а тянет почему-то.

— Бывает. Я вот не курил никогда, а к хорошему табаку тоже тянет. Трубочный и сигары обожаю. Даже просто резаные листья люблю нюхать. Мимо фабрики «Явы» или «Дуката» иду и дышу этой тонкой взвесью. А когда рядом кто хороший табак закурит — сказка! Мечтаю себе сигарную машину построить.

— Как это?

— Представь, вставляешь сигару, включаешь вентилятор маленький как в фене и поджигаешь. Машина то включает моторчик, то выключает, словно затягивается, а сигара дымится…

— Вот ты, Жорка, выдумщик! Нет таких машин, чтоб зря сигары переводили.

— Знаю, может сам построю, как руки дойдут. И сигары будут доступны. А может на Кубу полечу и буду сидеть в баре, где курят сигары.

— Фантазер! — мы шагали по темным улицам совершенно расслаблено, несли всякую ерунду как друзья и ровесники. Думаю, если бы кто-то за нами шел с нехорошей целью, он бы почувствовал, что тут не вариант, отнять нечего, огрести можно. Движения вечером никакого, прохожих мало, я иногда по Узловской привычке сходил на проезжую часть, обходя лужи, и продолжал идти по дороге, пока не натыкался на лужу там.

— А как на самом деле было, скажешь?

— А надо?

— Надо.

— Реально ворвался, вбил меня вместе с дверью внутрь, начал кричать, угрожать. Когда попытался избить, я отходил его кистенем. Когда он за нож схватился, добил урода. А потом ему организовал состав преступления, чтоб посадить надолго.

— Жестко. Но по-нашему. Видишь врага — уничтожь. И честность оценил, Жора.

— Я за понимание и взаимное доверие, насколько оно может иметь место. Говори, Петр, ты же не погулять приехал.

— Помнишь, ты говорил про очередную смерть дедушки. Точнее можешь сказать?

— Могу, девятого февраля помрет. Они все, кто девятого, кто десятого…

— А следующий кто будет?

— Черненко, такой же полутруп. Десятого марта восемьдесят пятого побежит друзей догонять.

— У тебя совсем нет уважения к руководителям, Жорж?

— А есть за что? Отдал всё, что мог Родине, отойди в сторонку, не мешай! Они то ли за жизнь цепляются до последнего, то ли за власть. За её призрак. И перенаправляют все ресурсы на грызню между собой. А чьи ресурсы? Чьи люди как дрова в топке горят? Наши, советские. Вот Щелоков с Андроповым стрельбу в центре города устроили, под пули кинули самых лучших. Коммунисты стреляли в коммунистов. Вот ты, Петр, «Ты за большевиков али за коммунистов?»

— Умеешь всё с ног на голову поставить. Все расклады дал, только что делать, неясно.

— А что тут сделаешь, когда гниль кругом. Ты вот зачем выпытывал, ищешь, к кому пристроиться? Так сразу скажу — не к кому. Эти два трупы практически, с после них такой придет, что вся страна потом тридцать лет будет ему углей пожарче в аду желать, а он в своей Германии будет только поплевывать.

— Как в своей Германии? Генеральный секретарь?

— И президент Советского Союза до кучи. Как Союз в девяносто первом расформируют, так он в Германии и окажется. Его там любить будут сильно.

— За что? За упразднение нашей страны?

— В первую очередь, за объединение Германии.

— Да чтоб тебя! Он хоть выторгует что-то за это нам?

— Гражданство для себя. Разве не удачный размен?

— Да как ты с таким знанием можешь жить спокойно?! Ты, блин, просто сопляк, ты не представляешь, что тут твориться будет! А то бы так не говорил с высокой жердочки. Это же… я даже не знаю.

— Во-о-от! Кто там удивлялся, почему я приключения на свою задницу ищу? Не знаю я, что твориться будет. А если знаю уже? Ты помнишь, мы Боинг сбили с пассажирами недавно над Сахалином?

— Это американская провокация. Ты заранее знал?

— Угу, провокация или разведка, что получится. Понимаешь, что у американцев таких южнокорейцев полмира, никого не жалко. Будут бросать на наши пулеметы, пока не захлебнемся. И что я со своим знанием? Куда пойду? Ты вот сейчас что можешь?

— Не знаю, но что-то могу. Побольше тебя, уж во всяком случае.

— Повыше тебя люди ничего не могут. У вас в КГБ даже со своими предателями сделать ничего не могут.

— Ты что-то знаешь?

— Всплыла одна фамилия в голове. Генерал КГБ Калугин Олег то ли Данилович, то ли Иванович… какое-то отчество такое, посконное. Вроде кто-то подозревает, что предатель, а вдруг нет? Так и сидит в каком-то кабинете, трудится на благо врага.

— А он точно предатель?

— ФБР завербовало еще в первую поездку больше двадцати лет назад. Ох, что он потом творить будет! Под крылом у Горбачева, последнего дядюшки.

— После Черненко Горбачева выберут? Не путаешь?

— Ну, если Андропов не помрет, путаю. Только он и не встает уже. Ты его на трибуне мавзолея видел Седьмого числа?

— Нет. Говорят, болеет.

— Угу, болеет. Под аппаратом искусственного поддержания работы почек. Сам уже не может. Такие вот дела, Петя.

— А когда он умрет…

— Начнут зачищать его ставленников и возвращать тех, кого он ушел.

— А потом ставленников Черненко. Это же полная задница, Жор!

— Да у самого Черненко небось уже и ставленников не будет. Хотя, кто этот змеюшник знает. Короче, ты верно понял и изложил внутреннюю политическую ситуацию — полная задница.

— И что делать?

— Отмахнуться или пристрелить меня при попытке обоссать историческое здание в Колыбели Революции. И жить дальше какое-то время.

— Сука ты. Ты меня спросил, мне это надо?

— Петь, давай вон на тот мостик поднимемся.

— Зачем?

— Ты дашь мне в морду. А то мы прямо копируем прошлую беседу. Пусть уже традицией будет — беседы на мосту. Только города менять будем.