Конец эпохи

Глава 9 Крымский мост

Это я удачно зашел, полтыщи на дороге не валяются. А если где валяются, то их просто так не поднять. Я убираю денежку в бумажечку из блокнота, а бумажечку в карман. Родимцев в это самое время уносит части доспешного гарнитура в кабинет. Его супруга разглядывает подаренный пояс.

— Жора, это что, серебряный набор на поясе? Откуда такая прелесть?

— Нет, Елена, это посеребренная бронза. Всё производится в нашей школе по старинным рисункам. У вас в руках реплика женского пояса северных славян одиннадцатого-двенадцатого века. То есть налицо влияние культуры викингов. Самое удивительное, что классические растительные орнаменты норманнов активно использовались и перерабатывались в эпоху модерна в начала двадцатого века. Такая вот связь времен.

— Мне очень понравилось. Еще не знаю, с чем буду носить, но точно буду! И я не помню этот пояс на фотографиях с Илюшиной выставки.

— Этот пояс изготовлен специально для вас. Так что его еще никто не видел. Возможно, потом появится что-то похожее. Но пока нет, уверяю вас.

— А вот это вдвойне важно! Я даже не знаю, что приятнее, быть единственной обладательницей эксклюзивной вещицы или первой владелицей вещицы модной. Жора, что вам мешает делать украшения из серебра по-настоящему?

— Всего две мелочи: отсутствие серебра и боязнь связываться с криминалом. Частный оборот драгметаллов в СССР под запретом.

— Всё верно, Жорж! Так всем и говори! Нет, не был, не привлекался! И Лену не слушай, она дама со вкусом, но без юридического образования. И вообще, пошли уже погуляем. Когда ты еще по вечерней Москве погуляешь не спеша?

— Илья Борисович, пойдемте на Крымский мост, почему-то люблю его. — Мы уже вышли из подъезда и Родимцев явно не имел перед собой конкретной цели прогулки.

— Отличный выбор, только там дует вдоль реки. Не замерзнешь в своей куртке?

— Натуральный мех, плотная ткань, уверен в ней на сто процентов. Не замерзну. — Мама к зиме сшила мне новую куртку на новый размер, конечно же фирмы «ORBEO». Так пойдет дальше, придется регистрировать торговую марку.

— Да, куртка у тебя отличная. Где купил, не поделишься наводкой? И вообще, чья она, не встречал раньше эту фирму в СССР.

— Это моя куртка.

— Узнаю Жорж Остроязыкого. Ни часа без иронии.

— Как раз без иронии. Вы спросили, чья куртка, что за фирма. Отвечаю — моя. Я разработал дизайн, мама технологию. Логотип тоже мой. Мы сели и сшили. А когда денег было маловато, сели и сшили еще несколько на продажу. Подкладка из натуральной овчины отстегивается, носить можно и зимой, и осенью.

— Опять удивил. Сколько в тебе талантов скрыто всяких.

— Угу, я их старательно прячу, а они высовываются. Боюсь, похитят меня однажды такого замечательного.

— Всё шутишь. Давай теперь серьезно. Что ты имел в виду, когда говорил ту фразу про перенос выставки? Ты ведь не просто так это сказал.

— Жорж Милославский просто так не скажет, так говорят в моем городе. Я знал, что выставку в ранее назначенный срок отменят. А уж перенесут на позднюю дату или совсем, не знаю. В любом случае я считал, что лучше организовать открытие пораньше, чем сильно позже.

— Ага, и Онегин тебя поддержал. Вы с ним что-то знали?

— Я его убедил, он мне поверил. Как видите, мы не прогадали.

— Зачем ты мне это рассказал?

— Чтоб вы знали: когда я говорю что-то очень странное или неприятное, я не шучу. Если я на чем-то настаиваю, есть очень важные для того причины. Такая ситуация может повториться. И еще я почти уверен, сказанное, по большей части, остаётся между нами. Потому что вы умный рассудительный человек.

— А вы, Жорж, человек-загадка. Слегка мистикой попахивает, не находите?

— Это потому, что ветер вдоль реки, запах в сторону сносит. А так бы пахло сильнее. Я порой дома долго не могу оставаться, так пахнет мистикой. И серой.

Москва-река в центре Москвы-столицы уже замерзла, чернота под мостом не была такой пугающей, какая она бывает ночью в другое время. Но на перила облокачиваться было по-прежнему опасно. Тянуло и звало вниз со страшной силой, как всегда. Даже на вертолетной площадке небоскреба меня никогда так сильно не манило прыгнуть, как у перил Крымского моста. За это его и люблю — за сильные эмоции.

— Илья Борисыч, а хотите стишок?

— Валяй, уже ничему не удивлюсь.

— Ошибся, удивил опять. Это твоё?

— Угу, из еще ненаписанного.

— Как это?

— Когда поживу тут, разочаруюсь в себе и людях, захандрю… тогда и напишу. А сейчас повода нет.

— Снова запахло серой?

— В точку, Илья Борисович! Читали «Жук в муравейнике»?

— Не очень люблю фантастику, но да, читал.

— По мне, самое талантливое произведение Стругацких. За него я им многое прощаю.

— Что ты им прощаешь?

— Не берите в голову, брюзжу по-комсомольски. Братья нив чем не виноваты, они сначала честно фонтанировали энтузиазмом, а потом честно скатились в уныние. А уныние это грех. С точки зрения комсомольца, в том числе.

Илья Борисович стоял рядом с этим внезапно погрустневшим пареньком и смотрел вниз на едва проглядывающие льдины. Ему пришло в голову, что рядом с ним не восьмиклассник, а поживший мужчина, на плечи которого свалилась какая-то огромная тяжелая глыба. И что этот мужчина боится скинуть эту глыбу с себя. Боится за ноги? Или за тех, кто рядом? Так может и Илье стоит отойти подальше, чтоб не попасть под обвал? Но ведь интересно! Рядом опять интересно как в молодости. Он же не кривил душой, когда говорил Жорке, что рядом с этим парнем воздух свежее. А сера, видимо серу не каждый может учуять. Не все обучены.

— Так к чему мы пришли, а Жорж?

— К чему? Знаете, Илья Борисович, есть такое выражение «Давай останемся друзьями». Так вот, когда его говорит женщина мужчине, оно означает ничего. Просто пустое место. А когда то же самое мужчине говорит другой мужчина, в нем весьма много смысла. Иногда прямо жуткого, но никогда это не пустота. Замечали?

— Замечал. После этого порой врагами становятся на всю жизнь. А иногда прощают друг друга. Ты к чему ведешь?

— Давайте, не взирая на разницу в возрасте, попробуем строить отношения так, чтоб потом не требовалась эта формулировка.

— Мудрено. Но, по сути, верно. Давай. И сразу, Онегин сегодня хочет с тобой пересечься на нейтральной территории, погулять или посидеть где-нибудь.

— Ожидаемо. Когда?

— Через час он должен позвонить мне домой.

— Тогда пошли греться.

— Замерз? А как же хваленая куртка?

— Надо уходить с улицы до того, как замерзнешь, пока комфортно. Это снижает нагрузку на печень. Береги платье снову, а печень смолоду.

— Целиком поддерживаю. Где подписаться? Хотя уже не так актуально, молодость прошла.

— И не жалейте. Тогда всё было впереди, а сейчас всё со всех сторон, это удобно.

— Интересный ты собеседник, Жорка.

Так, перебрасываясь шуточками, мы и дошли до дома. Мама дорогая, я же не позаботился о месте ночлега, начал привыкать вешать часть забот на взрослых. Ладно, авось мир не без добрых людей, кто-нибудь приютит. А то к тетушке поеду, она настоящая москвичка уже. Примет в любое время суток и чем-нибудь накормит. И неважно, что наполовину бурятка, что выросла в Китае — москвичка! До нее по Садовому кольцу меньше семи километров, пешком дойти можно и не замерзнуть в пути.

А вот теперь чаю! Если мне не дадут сейчас этого изысканного, а главное, горячего напитка, я попрошу кипяточку, как в дни Гражданской войны.

— Жора, чай будешь?

— Конечно буду, Елена! А то так кушать хочется, что переночевать негде. Ой. Шутка.

— А вопрос-то серьезный. Вечер уже совсем. Ты где планировал остановиться?

— У тетки, она на Садово-Каретной живет.

— Смотри, конечно, как тебе самому удобнее, но лучше оставайся сегодня у нас. Ладушки?

— Спасибо за предложение, я могу подумать? — Может и правда у Родимцева заночевать? Мысли насчет грабежа хорошего человека отметаем как несерьезные. Помогаем друг другу потихоньку, а денежки, они счет любят.

Ага, Родимцев зовет: «Тебя к телефону!» Мы с Петром оба, не сговариваясь, начали общаться без имен:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте.

— Какие планы на вечер?

— Чаю попил, пойду гулять. Бабу снежную слеплю во дворе. Или на Крымском мосту обычную склею.

— Жаль, что я не застану тебя. Ты же уже через полчаса уходишь. Кстати, снег сегодня нелипкий, так что со снежной бабой ничего у тебя не выйдет.

— Ну и ладно, не больно хотелось, они холодноваты для близкого общения. На мост пойду. В крайнем случае утоплюсь. Прощевайте.

— Пока, племянничек!

На мосту не стало ни теплее, ни многолюднее. Онегин пришел со стороны Парка Горького по моей любимой стороне моста, которая смотрит на парк и министерство обороны. Подошел и тоже уставился вниз.

— Как там, всё в порядке?

— Ледоколов не наблюдаю.

— От слежки проверялся?

— Оно мне надо? Я подросток никому ненужный. Опять же тут невозможно подслушать. Если только направленным микрофоном, но и его неоткуда направить. В принципе, можно из машины, да тут останавливаться нельзя — мост.

— Ты поэтому выбрал это место?

— Нет, я его просто люблю. Давай уже перестанем тянуть кота за резину, Петр. Зачем я тебе понадобился?

— Мы после того еще не общались. Ничего сказать не хочешь?

— Так я всё сказал до. У тебя заранее была нужная информация. Или я и про Щелокова должен был предупредить? Так это вроде и так читалось, хлопковое дело Андропов не вчера завел.

— То есть ты знаешь? Его совсем?

— Если это важно для тебя лично, то да. Уже не выкарабкается. Но вряд ли это теперь важно.

— Почему?

— Ты видел Новогоднее обращение к Советскому народу? Есть что сказать?

— Что тут скажешь, смотрелось не очень. Я так и не понял, кто это придумал и зачем. Похоже на идеологическую диверсию.

— Хуже, Петр. Это похоже на маразм. Причем выглядит как маразм и крякает как маразм…

— И что будет дальше?

— Не боишься? Во многом знании много печали.

— Ты же держишься как-то. Я помню, как ты вскрикнул по поводу приятеля, который скоро умрет. Но делаешь что-то, шутишь. Не ты один смелый.

— Дедушка через год помрет.

— И он? Когда?

— В следующем феврале. А следующий еще через год. Ты понимаешь, что происходит?

— Их убирают?

— Их время прошло. А они цепляются мертвой хваткой за власть как за руль. Им кажется, что хватка мертвая. А пальцы коченеют, глаза стекленеют, мозг почти умер. Вся надежда на коней. У Волги под капотом чуть не сотня лошадей, сотня слепых лошадей. Петя, ты конь в упряжке или лошадь под капотом?

— Сука, так меня еще не вербовали. Ты кто?!

— Я комсомолец волею судьбы. В белом плаще с кровавым подбоем шаркающей кавалерийской походкой пришел на Крымский мост спросить тебя, Петр: нахрена это тебе? Куда ты лезешь так упорно, мотылек?

Ну, это было почти ожидаемо, я скрутился и удар в челюсть всего лишь скользнул по моей скуле. Продолжая движение, чуть качнулся дальше и покатился по тротуару. Сто процентов, выглядело со стороны, словно я отлетел от удара. Встал, отряхнул брюки и куртку, подошел к собеседнику:

— Петь, отряхни спину, а то я извалялся весь, как школьник.

— Продолжаешь издеваться?

— А ты думал, я обращусь в монстра, выпущу когти и вспорю тебе брюхо от паха до грудины?

— Ну хоть бы и так. Это было бы естественно в такой ситуации.

— В какой ситуации? Подумаешь, избил высокопоставленный комсомольский работник ученика восьмого класса, с кем не бывает. Наверное, школьник сам виноват. Уроки не выучил или в Уставе ВЛКСМ путается.

— Тебе совсем не больно?

— Мне за державу обидно. Я тебе рассказывал, у меня во всех поколениях предков мужчины за Родину защищали, воевали, гибли за неё. И что? То Романов просрёт, то Троцкий, то теперь эти. Больно, Онегин. А сделать ничего не могу. И ты не можешь.

— Но попробовать-то надо.

— Ну попробуй. Готов убивать без приговора суда, без приказа, без состава преступления? Чисто по наводке пацана или за деньги?

— Это поможет?

— Нет. Так что давай жить как раньше и делать хоть что-нибудь. Делать, что умеем.

— Напьюсь сегодня.

— Видишь, у тебя уже план вырисовывается адекватный. Осуществимый как минимум.

— Жор, помнишь, ты говорил про проверку ОБХСников. Активность закрыта.

— Вот и хорошо, спасибо.

— Там помимо инициативного идиота из местного КГБ какой-то Рапопорт засветился из горкома комсомола, чем-то ты ему насолил.

— Всё-таки ваши отметились. С какого-то перепугу.

— Мы тебя проверяли через них. Хотелось понять, что за человек так ярко дебютировал на ниве общественной деятельности.

— Поняли?

— Так точно. Наш человек оказался, комсомолец с активной жизненной позицией.

— Таких и надо бояться. Вдруг их позиция не совпадет с генеральной линией. Вдруг они сдохнуть не захотят, к примеру. Товарищам что, одним подыхать тогда? Непорядок, дорогие товарищи! В то время, когда мы все умираем от старости, некоторые комсомольцы не считают нужным поддержать линию партии.

— Ну всё, Жора включил клоуна! Значит еще побарахтается. Прыжки с моста отменяются. — И ведь прав, скотина. Я сегодня не буду прыгать с моста, я буду жить. Пускай сдохнет кто-то другой, не настолько нужный миру вообще и одной шестой части суши в частности.