«И вновь я возвращаюсь…»

ДОРОГА ВТОРАЯ,

А Петербург все такой же. По-прежнему на Невский выкатываются лихие и степенные экипажи, неспешно фланируют разодетые люди, январское солнце сверкает в бесчисленных стеклах витрин. Как быстро отвык он видеть все это и как легко пришло ощущение, что никуда отсюда не уезжал…

Да только ненадолго такое чувство: скоро опять потянет из города неодолимая сила. И до чего же хорошо отдаваться во власть ее, заранее предвкушая простые радости жизни среди природы…

Два с лишним месяца Пржевальский безвылазно работал над отчетом о путешествии и в марте сделал сообщение в Географическом обществе. Он рассказал обо всем, что удалось ему узнать и увидеть: о геологическом строении Уссурийского края, о его природных богатствах, об изобилии птиц и зверей, об удивительном соседстве растений юга и севера и, конечно, о трудной жизни и бедности русских переселенцев.

Он говорил, что большая часть их не имеет куска хлеба насущного, что многие вынуждены примешивать к пище семена различных сорных трав и, случается, даже глину. Он говорил о том, как потрясли его дети казаков — грустные, вялые, неигривые дети… Все это он видел своими глазами.

Но Пржевальский не просто описывал, он объяснял, почему у первых переселенцев сложилась такая жизнь: в корне ошибочным со стороны правительства было само отношение к заселению Уссурийского края. Именно оно и «довело население до того безвыходного положения, в котором оно находится ныне». Так и сказал.

Ведь как же у нас делается — спешно, не успев все обдумать и взвесить, без желания трезво оценить настоящее и без попытки предвосхитить хотя бы ближайшее будущее… Переселение, по сути дела, осуществлялось насильственно. Якобы по жребию, а по сути насильственно. Забайкальские казаки тянули жребий: богатые, бедные — все, да только богатый, вытащив «дорогу», разве оставит свой хутор? Он нанимал бедняка и посылал вместо себя. А тот, прибыв на место и не имея за душой ничего к обзаведению хозяйством, был обречен на голодную жизнь.

Пржевальского внимательно слушали. Но ему не верили. Раздавались голоса, обвиняющие его в клевете. Горькую правду проще выдать за ложь, чем поверить в нее.

Николай Михайлович удручен, но не теряет уверенности. В Географическом обществе его научные изыскания оценены по самому высокому счету. Он доказал свое право и умение работать самостоятельно. Теперь он может рассчитывать на помощь общества в организации экспедиции в Центральную Азию.

При поддержке Семенова Географическое общество стало хлопотать об ассигновании путешествия молодого исследователя Уссурийского края в Центральную Азию. Гам Пржевальский готов был на все, лишь бы добиться осуществления плана — подать в отставку и навсегда отказаться от военной карьеры, если бы начальство стало возражать против такой экспедиции. Наконец он готов был вложить и свои деньги в ее организацию.

В отставку идти не понадобилось. Наоборот, военное министерство назначило средства для экспедиции, Географическое общество и Ботанический сад добавили, что смогли, и Пржевальский понял: сейчас он близок к заветной цели как никогда прежде. Еще не вполне веря себе, пишет в дневнике: «Я получил назначение совершить экспедицию в Северный Китай, в те застойные владения Небесной империи, о которых мы имеем неполные и отрывочные сведения, почерпнутые из китайских книг, из описаний знаменитого путешественника XIII века Марко Поло, или, наконец, от тех немногих миссионеров, которым кое-когда и кое-где удавалось проникать в эти страны».

О тех краях, куда он стремился, действительно было известно очень немногое. Да и эти сведения, отрывочные, поверхностные, не могли дать более-менее полной картины громадного пространства от гор Сибири на севере и до Гималаев на юге. Об этой области Центральной Азии было известно так же мало, как о Центральной Африке, где едва не осталась навсегда экспедиция отважного Ливингстона, и как о Центральной Австралии, в пустыне которой погибли Роберт Берк и его товарищи.

Русские бывали в этих местах. Брат Александра Невского Константин, посланный отцом своим — великим князем Владимирским Ярославом Всеволодовичем, добрался в 1243 году до Каракорума — столицы монгольского великого хана. Побывал здесь и сам Ярослав, и братья его — Александр и Андрей, В глубине диких степей лежала столица…

Позже сюда пришел Плано Карпини — папский посол, еще позже, в XIV веке, в Тибет пробрался францисканский монах Одорико из Порденоне, побывавший в Лхасе — столице Тибета. Однако Одорико оставил после себя такую живописную смесь были и вымысла, что и все им описанное многие исследователи оценили как не вполне вероятное.

После францисканца ни один европеец не мог проникнуть в Тибет в течение трехсот лет, пока это не сделал иезуит Антоний Андрада. В 1624 году он вышел из Индии, преодолел Гималаи, дошел до истоков Инда и добрался до Кукупора. О своем путешествии Андрада издал в Лиссабоне книгу. Но самое ценное из того, что было известно о Тибете, добыл монах Орацио делла Пенна. Он прожил в Лхасе четверть века, основал в ней католическую миссию — за тем и прибыл, овладел языком тибетцев и изучил их жизнь и обычаи.

Это было в начале XVIII века, а в XIX веке в Тибет стали пробираться и англичане — Томас Маннинг, чуть раньше и Джордж Богль. Но лишь самые поверхностные, случайные сведения добыли они. Вот почему Пржевальский всей душой стремился в те земли, для европейцев загадочные и недоступные уже столько времени.

В начале сентября 1870 года Пржевальский вместе с молодым своим товарищем, бывшим учеником его в Варшавском училище, а теперь подпоручиком Михаилом Александровичем Пыльцовым выехал в Иркутск из Москвы.

В это же время из Кронштадта выходит корвет «Витязь», взявший курс к берегам Новой Гвинеи. На его борту находится молодой человек — ему всего двадцать три— темноволосый, курчавый, с умным взглядом глубоких выразительных глаз. Миклухо-Маклай, как и Пржевальский, на пороге осуществления давней мечты. В разные стороны повели их дороги, а к цели одной.

Никто из них не ведал, что встретит в пути, но оба были готовы к любому повороту судьбы. Трудностей, неожиданных, которые и предусмотреть невозможно, у каждого было достаточно — преодолевать их приходилось едва ли не на каждом шагу. Возможно, Миклухо-Маклаю временами пришлось тяжелее — он был один и мог рассчитывать лишь на себя самого, но на дороге Пржевальского часто случались минуты смертельной опасности, когда и сам он не мог ничего предпринять.

…В тот день из-за гор наползли внезапные тучи и разразился ужасный ливень. Из всех ущелий и прямо с отвесных скал хлынули потоки воды, превратившиеся на дне ущелья — как раз там, где путешественники разбили палатку, — в бурный селевой поток. Он несся, выворачивая и увлекая за собой огромные камни, сотрясая землю и заполняя ущелье грохотом. Лес, только что стоявший по краю ущелья, мгновенно исчез, как будто его и не было, и только в разных местах грязевого потока виднелись вырванные с корнем деревья. Большинство же из них камни перетерли в щепу.

Пржевальский, глядя на стремительно несущийся поток, думал о том, что вот пройдет еще несколько минут, грязевая лава слижет их лагерь. Коллекции, собранные пеной стольких усилий, лишений, должны будут погибнуть… Положение таково, что если ливень не прекратится, то и сами люди окажутся в смертельной опасности, Еще до конца не веря в возможность такого исхода, люди стояли, с отчаянием ощущая свое бессилие… Всего несколько метров отделяло ревущий поток от палатки…

Спас их случай. Перед палаткой нагромоздилась груда камней, образовав довольно прочную стену, которая и отвела опасность. Но только к вечеру дождь ослабел, поток скоро иссяк, ручьи, сбежавшие с гор, тут же растворились в сыпучих песках. Оглядывая уютное, еще недавно зеленое ущелье, путники не узнавали его…

Где-то в начале ноября, преодолев на почтовых пространства Сибири, Пржевальский с Пыльцовым прибыли в Кяхту. Отсюда путь лежал в Пекин, где их ждал русский посланник, генерал-майор Александр Егорович Влангали. Вез него, без его советов, помощи в путешествии не обойтись, и прежде всего нужно получить в китайском правительстве паспорт — разрешение на поездку во внутренние области Небесной империи.

Только получив паспорт, они двинулись в путь. Позже, предъявляя паспорт тибетским властям, Пржевальский заверил их: «Самовольно мы никогда не пошли бы в Тибет», не имея на это «дозволения китайского государя».

А в Кяхте они сразу почувствовали, что погрузились в чужую, незнакомую жизнь. Вереницы верблюдов на улицах города, непривычная речь. Здесь с внезапной ясностью Пржевальский вдруг осознал: теперь он надолго расстается с родиной и всем дорогим для него. И только одно окрыляло: путешествие, которого он столько ждал и о котором столько мечтал, уже началось!

И вот караван из восьми верблюдов тронулся в путь. Один из них был впряжен в китайскую телегу на двух колесах, на которой покоился низкий квадратный ящик, служивший дорожным экипажем Пржевальскому и Пыльцову. Сидеть в нем не позволяли размеры, можно было только лежать, да и то скрючившись, поэтому путешественники залезали в свой ящик на ночь, а большую часть дороги шли пешком.

Где-то через неделю пути на берегу Толы перед ними открылась Урга[1] — столица Монголии. Войлочные юрты и глиняные фанзы, в беспорядке разбросанные вдоль реки, зубчатые стены храма, сверкающие золотом купола кумирен.

Собственно говоря, Ургой этот город прозвали русские — от слова «урго» — дворец, у монголов же он назывался Богдо-курень — священное стойбище. Город был наполнен слухами о восстании дунган — народа, говорящего по-китайски, но исповедающего мусульманскую религию. Восстание охватило уже громадную территорию и подкатилось к главному монгольскому городу.

А Пржевальский с Пыльцевым шли, ничего толком об том не ведая… Впрочем, вряд ли бы удалось врасплох их застать: под рукой у Николая Михайловича всегда был скорострельный и дальнобойный штуцер, незадолго до отъезда из Петербурга заказанный у знаменитого лондонского оружейных дел мастера Ланкастера. Бешеные деньги пришлось отдать, да штуцер и стоил того.

Тридцатиградусными морозами путешественников встретила Гоби. Низкорослая, ломкая от холода трава редкими и чахлыми пучками росла вдоль дороги. На всем обозримом пространстве ни единого куста и ни единого дерева. Унылое, угнетающее однообразие… Лишь изредка на вершине холма прорисуется изящный силуэт легконогого дзерена — пустынной антилопы размером с косулю. Часто возле норы путники видят любопытных пищух — оготоно, близко подпускающих к себе человека, а потом мгновенно пыряющих в норы. Зверьки, состоящие в близком родстве с нашим зайцем, размером своим не больше крысы.

Пржевальский с Пыльцовым обыкновенно шли впереди каравана, и иногда, словно бы позабыв о дороге, Пржевальский часами, а то и с утра до вечера гонялся за пугливыми дзеренами. Не мог он, конечно, упустить такую возможность…

Шли дни, похожие один на другой, холодные ночи в насквозь промерзшем ящике сменяли друг друга. Однажды расстилающаяся перед путешественниками равнина, о которой они уж привыкли думать, что ей нет ни конца ни края, вдруг оборвалась, открыв обнажившиеся ущелья и пропасти. А дальше островерхим частоколом, подпирающим небо, выросли горы. Это был хребет, служащий естественной границей между холодным монгольским нагорьем и теплыми долинами китайской земли.

По гребню хребта неодолимым, казалось, препятствием тянулась Великая стена. Пирамиды, циклопические сооружения египетских фараонов, меркли перед этой стеной, насчитывающей пять тысяч километров и наверху которой свободно могли разъехаться две телеги.

Пржевальский глядел на нее, поражаясь труду, вложенному в ее сооружение, и наивности правителей, полагавших, что воздвигнутая стена защитит государство от набегов врагов. Разве может какая-либо стена удержать орды воинственных пришельцев, накатывавшихся, как волны прибоя…

Караван перевалил через хребет и вошел в город Калган. Здесь, несмотря на конец декабря, царила весна. Пять дней, проведенных в этом городе, позволили хорошо отдохнуть и дать роздых верблюдам, отогреться и выспаться в тепле, распрямив усталые ноги. Так надоел этот тряский холодный ящик…

Встретив в Калгане русских купцов, торгующих чаем, обрадовавшихся неожиданному появлению соотечественников, Пржевальский с Пыльцовым становятся желанными, дорогими гостями. И сами они с такой же искренней, теплой радостью слышат родную речь и вкушают плоды гостеприимства. Так уж устроены русские: на чужбине и вдали от дома мы отчего-то любим друг друга сильнее.

Районы, куда он собирался идти, были охвачены дунганским восстанием, и безопасности ради следовало основательно вооружиться. Кроме того, Пржевальский знал, что кормить в основном их будет охота. Поэтому он тщательно упаковывает десять новеньких ружей, пятнадцать револьверов, пять с половиной тысяч ружейных патронов, десять пудов дроби и пороху столько, чтобы при любых обстоятельствах не ощущалось нехватки.

Позже он убеждался не раз, что поступил в высшей степени предусмотрительно.

Когда со сборами было покончено, дело оставалось лишь за одним: за паспортом для путешествия. Задача получить его далеко не простая, поскольку богдоханское правительство с большим недоверием относилось к иностранцам вообще и, в частности, к этому странному русскому, который мало того что собирался идти в места, для европейцев совершенно неведомые, но еще и навстречу дунганам.

Уклончивые обещания, бесконечные проволочки — неизвестно, сколько бы еще все это продолжалось, если бы не самое активное вмешательство и помощь русского посланника.

Наконец выхлопотан и паспорт. Можно трогаться в путь. В середине февраля небольшой караван покинул пределы столицы и направился на север, к озеру Далай-нор.

Что искал он там и на какие вопросы ждал ответа? Пржевальский хотел определить географические границы Монгольского нагорья, о которых имелись лишь смутные представления, и, главное, пробиться во внутренний Тибет. Поэтому он наметил для себя два пути: один — к Далай-нору и другой — вдоль южной границы нагорья, в срединный Тибет.

На берегу озера они простояли недолго, да и то потому лишь, что Пржевальский не смог удержаться и не поохотиться. Это озеро — единственный водный оазис среди иссушенных морозом и солнцем степей Монголии. Великое множество птиц оседало здесь по пути своего перелета. Кого только не встретишь в этих местах: гуси, лебеди, утки, чайки, бакланы, журавли, цапли, шилоклювки и колпицы. Сто тридцать различных птиц добыто здесь для коллекции.

Но охота охотой, а исследования Пржевальский ведет неустанно. На всем пути он делает глазомерную съемку местности, снимает на карту малоизвестную для европейцев страну. И дальше к берегам Желтой реки, вьющейся вдоль южных границ Гоби, ведет их путь.

Трудно же было ему все это время работать… Люди, встречавшиеся по дороге, с подозрением присматривались к пришельцам, мешали проводить глазомерную съемку в открытую. Буссоль приходилось прятать или выдавать за обыкновенный бинокль. Николай Михайлович пробовал даже торговать всевозможными мелочами, прихваченными из Пекина, но вскоре бросил это занятие, убедившись в том, что только теряет и время и деньги.

Нужной дороги, несмотря на разрешение к путешествию, им тоже никто не показывал. Так и шли, сами на себя полагаясь.

По пути к верховьям Желтой реки караван снова завернул в чайный Калган, где Пржевальского ждали два забайкальских казака, присланных из Урги, чтобы сменить уставших товарищей. Пройдет время, и Пржевальский испытает, поймет, как это важно, чтобы в пути рядом были верные товарищи, безропотно делящие любые тяготы походной жизни, бесстрашно встающие рядом в минуту опасности, разделяющие вместе с ним страдания от жажды и голода, изнуряющей жары и сковывающего движения холода и готовые, если понадобится, умереть за него. Но нужно время, чтобы узнать человека и понять, какой из него получится спутник.

Написаны и отправлены последние письма на родину. Теперь после Калгана не скоро предоставится такая возможность. Пополнены запасы съестного. И снова дорога.

Что может быть лучше дороги, ведущей в неизвестные страны, ведущей к открытиям!

Караван шел к Желтой реке, избегая селений, жители которых, как путешественники уже убедились, были столь же любопытны, сколь подозрительны и недоверчивы. И вновь, чтобы избежать однообразных расспросов и скрыть истинные — исследовательские — цели путешествия, Пржевальский с неохотой развязывает тюки с остатками товаров, приобретенных в Пекине, и выдает себя за купца. А что еще остается делать в таком положении?

Торговля же у него опять плохо идет, хотя один из казаков и изощряется как примерный приказчик, продавая товары в четверть настоящей цены. Покупатель придирчив, прижимист: одному нужен был для чего-то магнит, другому — игрушки, третьему — медвежья желчь и лечебные снадобья. И в результате, поторговавшись не менее часа, все трое ушли, ничего не купив.

Пржевальский сердится, нервничает и, потеряв остатки терпения, решительно прикрывает лавочку. Лучше чем так-то мучиться, выдать себя за чиновника, странствующего без каких-либо конкретных целей, просто ради удовлетворения своего любопытства. Очень уж не правилось ему играть неподходящую роль.

Как же легко и свободно он себя сразу почувствовал! Не любил, да и не умел он притворствовать.

Однако еще одну роль пришлось все же сыграть, хотя и против желания и ожидания. Заметив, что Пржевальский собирает всякие травы, местные жители тотчас стали стекаться к нему, требуя излечения от всевозможных болезней или, на худой конец, чтобы он раскрыл какие-нибудь из врачебных секретов.

Никакие увещевания и объяснения не помогали, и Пржевальский, раскрыв походную аптечку, как мог пользовал своих пациентов.

Караван продвигался вперед с огромным трудом. И дело даже не в том, что наступили жаркие месяцы, солнце раскалило землю, еще не успевшую покрыться свежей травой, и путникам пришлось держаться ближе к колодцам и, значит, к селениям, а в том, что люди в этих селениях встречали их настороженно, враждебно даже. Просто оттого, что не видали никогда европейцев. Показывая дорогу, старались нарочно запутать и часто показывали в сторону, противоположную нужной. А дорог протоптало великое множество, и все они, пересекаясь, вели неизвестно куда.

Спрашивал ли он себя, откуда такая враждебность? Кажется, нет. Он воспринимал такое отношение к себе как нечто естественное и неизбежное. Людям, живущим в пустынных местах, свойственно настороженное отношение к чужеземцам. Ведь и сам он далеко не всегда их понимал и уж тем более далеко не всегда с должным почтением относился к обычаям хозяев здешних земель. Знал ведь, к примеру, что вблизи святилищ-кумирен буддийские священники — ламы запрещают охоту, а он, пренебрегая запретом, охотился. Видел и ропот ответный, и недовольствие, а все равно делал так, как хотел, не желая противиться соблазну добыть редкого зверя.

Все дальше и дальше идут четверо русских. Реже стали попадаться на их дороге селения, взбудораженные появлением странных людей, все дольше делались переходы от колодца к колодцу. Когда впереди показался хребет Муни-Ула, Пржевальский подумал: «Ну вот и последняя преграда к долине Желтой реки. Теперь только и осталось перевалить через этот хребет…»

Горы зачаровали его своей красотой. Целыми днями он лазил по скалам, выслеживая добычу, таился в засаде, выжидая момент для точного выстрела. Но горная антилопа ловка, осторожна, не подпускает близко охотника — мелькнет и исчезнет среди беспорядочного нагромождения камней — и уж не знаешь, была ли она… Неутоленная охотничья жажда делается острее, сильнее, да и не простой это азарт уже, а охота пропитания ради: ламы запретили жителям продавать чужеземцам продукты. И вот вся надежда на штуцер…

А он тяжел, от беспрестанного лазания по скальным кручам дрожат усталые руки. Трудно быстрое животное выследить, но еще труднее верно прицелиться… Но даже если выстрел и был удачным, животное нередко падает в неприступную пропасть. Зато и один единственный выстрел может доставить несказанную радость.

Иногда, устав от бесплодной погони, Пржевальский опускался на землю на высокой вершине и долго неподвижно сидел, наслаждаясь тишиной и покоем. Узкие мрачные ущелья лежали у него под ногами. Остроконечные скалы громоздились во всех направлениях, запирая проходы в пропасти и венчая вершины. Вечная, нетронутая тишина… Лишь изредка пропищит где-то клушица, проворкует каменный голубь или гриф, с шумом вспарывая воздух могучими крыльями, упадет с неба к гнезду. Безмятежно, покойно делается на душе в такие минуты…

Пройдя перевал и оставив позади леса и цветущие луга, караван вышел в гладкую песчаную степь. Сделав за один день пути переход в сорок верст, путешественники пошли в небольшой город Баотоу, лежащий неподалеку от мутных вод Хуанхэ — Желтой реки.

Едва только они прошли через городские ворота, как им предложили спешиться, сдать оружие и явиться ко двору мандарина. А тот уже ждал незваных гостей, стоя и дверях своей фанзы в парадных одеждах, важный и недоступный.

Он хотел знать все и, приказав поставить перед Пржевальским с Пыльцовым по чашке чая, стал выпытывать, кто они такие, откуда идут, куда и зачем. Узнав о намерении путешественников идти к Алашаню через пустыни Ордоса, он категорически заявил, что ни в коем случае не может их пропустить. И главным образом из-за того, что по дорогам шляется много разбойников.

В который уж раз приходится слышать все это… Самый главный довод, чтобы не пустить, запугать. Быть может, одумаются, повернут назад — все меньше хлопот… Да только напрасно они на это рассчитывают. А что касается разрешения, то его можно добыть старым испытанным способом. И Пржевальский вручает мандарину карманные часы на цепочке. Тот, однако, находит в себе силы сделать вид, что не может принять подарок, но тут же уступает и обещает выдать пропуск в Ордос.

Ордос… Давно мечтал Пржевальский увидеть его пустыни. От Гоби его отделяют горы, возвышающиеся к востоку и северу от Желтой реки. Быстрее, конечно, было бы пересечь Ордос по прямой, но Пржевальский избрал другой путь — по долине вдоль берегов Хуанхэ, поскольку долина давала возможность вести исследования растительного и животного мира. И кроме того, тем, кратчайшим, путем до него уже прошли другие.

Пройдя почти пятьсот километров, Пржевальский установил, что в этих местах у Хуанхэ нет никаких ответвлений, которые можно увидеть на картах, и, кроме того, сама река переменила свое течение. Он радовался открытию и считал, что уже поэтому оправдал пройденный путь.

Он не только наблюдает, он исследует, пытается найти причины, оказавшие столь большое влияние на жизнь Желтой реки, и дает убедительное объяснение всему происшедшему. Здесь же, в долине, ему посчастливилось найти редчайшее растение — пугионий рогатый, известное науке лишь по двум экземплярам, что еще за сто лет до пего отыскал в Сибири известный естествоиспытатель Гмелин. Не знал Пржевальский тогда, что пугионий как величайшая ценность хранится в музейных коллекциях Лондона и Штутгарта, а то бы обязательно взял еще в свой гербарий.

Внимателен, проницателен взгляд Николая Михайловича. Он охотится, собирает растения, снимает местность на карту, ведет метеожурнал, дает геологическое описание пород, слагающих горы, и никогда не забывает о людях, в чьи земли пришел. Нравы, обычаи монголов, китайцев, их взаимоотношения в семье, друг с другом — он все успевает увидеть, все подмечает.

Случались в дороге и радостные минуты. Иногда после долгого и утомительного перехода, взмокшие от пота, в насквозь пропитанной пылью одежде они набредали на какой-нибудь ручей. С каким наслаждением сбрасывали они отяжелевшую одежду и погружались в чистую, оживляющую прохладой воду… Возле одного такого ручья они стали лагерем ради небольшого отдыха и ради охоты.

Монголы предупреждали его, что в этом ручье водятся хищные черепахи, с особенным удовольствием нападавшие на людей. Убивать их нельзя, поскольку они священны, ибо на их панцирях начертаны загадочные тибетские письмена. Единственное средство спастись — подвести поближе белого верблюда или белого козла, и тогда черепаха немедленно выпустит жертву.

Пржевальский посмеивался, выслушивая подобные увещевания, а казаки стали с опаской поглядывать на ручей: что бы там ни было, а береженого бог бережет.

А Николая Михайловича после его пренебрежения к святым существам и после прочих подозрений у местного люда, утвердившихся в то время, когда выискивал он растения, стали считать колдуном. Иначе откуда бы в нем такая сила и зачем ему всякие колдовские растения?

Подозрения утвердились, когда его увидели на берегу озера, занятого астрономическими наблюдениями. Вспомнив, что в то время года по ночам наблюдается множество падающих звезд, Пржевальский объяснил местным жителям, что занимается научными изысканиями, и в доказательство рассказал о звездах, которые каждый сможет увидеть ночью. Триумф был полный…

В другой раз, когда собравшимся любопытным не поправилось, как он «колдует», измеряя температуру кипящей воды, а нужно это было для определения абсолютной высоты местности, он объяснил, что совершает богоугодный обряд. Так и приходилось хитрить, где невозможно было попросту все объяснить, выдумывать всякое, лишь бы отвести подозрения и получить возможность спокойно работать.

Августовский зной застал их в дороге. Остались где-то позади развалины некогда оживленного города, одни лишь степы напоминают об ушедшей в прошлое жизни…

Путешественники вставали с рассветом, вьючили отдохнувших верблюдов, пили чай, неизменно любимый напиток, и выходили в дорогу. Пржевальский, выезжая во главу каравана, с тревогой глядел на небо и, если видел его чистым, безоблачным и если воздух лежал недвижным пластом, знал: день будет знойным, тяжелым.

Лишь первые два-три часа дороги сохраняли блаженную прохладу раннего утра, а потом наступала изнуряющая жара, от которой тяжелела голова, в глазах все плыло, и путников охватывало расслабляющее состояние, оставлявшее только одно желание: укрыться от жгучего солнца и пить, пить… Молчат казаки, обычно поющие в дороге казацкие песни. Медленно, как во сне, движется вперед караван… Тяжело ступают верблюды, обильно политые потом, и верный Фауст еле плетется, понурив голову…

Знойно летом в пустыне. Даже и не верится, что зимою здесь гуляют морозные ветры.

Только возле колодца люди и животные приходят в себя.

Один из казаков уже возится возле костра — и как только терпит близость огня в такой-то день — варит суп из зайца или куропаток, подстреленных по дороге. Если бы не охота, неизвестно, чем бы кормились… И вот обед готов наконец. Подняв крышку котла, казак снимает пробу, довольно покрякивает, и крышка тут же перевоплощается в блюдо, а в деревянные чашки, из которых утром чай пили, наливается суп… Странно, что в этакую-то жару хочется есть…

Во время одной из таких стоянок лошадь Пыльцова сорвалась с высокого берега в реку и утонула. Это стало большой потерей для экспедиции, поскольку другую лошадь купить было негде, и Пыльцову пришлось продолжать путь верхом на верблюде.

В первых числах сентября караваи подошел к степам Дунху. Обитатели города, привлеченные появлением каравана, почти все высыпали на высокую городскую стену, откуда хорошо просматривался противоположный берег Желтой реки, к которому и подходил караван. Вскоре через реку переправилась барка с солдатами, тут же потребовавшими у Пржевальского паспорт.

Город невелик и сильно разрушен дунганами. Жители, те, что спаслись, покинули город, остался в нем лишь гарнизон. Знал бы Пржевальский, в какую тяжбу ему здесь придется вовлечься, постарался бы обойти Дунху стороной…

Сначала мандарин, встретивший гостя напыщенно, долго вопрошал, кто этот человек с голубыми глазами и зачем пришел в чужие края. Пржевальский знал уже, как вести себя с такими людьми, и ответил, что путешествует исключительно ради удовлетворения своего любопытства, собирает всякие растения на лекарства, охотится, чтобы набить чучела птиц и показать их на родине.

Потом, расправив складки своей желтой мантии и придав лицу еще большую важность, мандарин выразил сомнение в подлинности паспорта, предъявленного Николаем Михайловичем. Можно было предположить все что угодно, только не это… Далее градоначальник проявил доскональный интерес к товарам, которые везли с собой русские, и прежде всего к их оружию.

На другой день в лагере появился чиновник и сообщил, что мандарин хочет повнимательнее осмотреть штуцер и револьверы. Не хотелось отдавать их Николаю Михайловичу даже на время, да пришлось. Взамен на свою уступку он выторговал разрешение переправиться на другой берег реки.

Во время следующей аудиенции мандарин объявил что намерен сам провести ревизию вещей путешественников, и, не откладывая, сразу взялся за дело. Те из вещей, которые ему почему-то понравились, он передавал своему слуге якобы для того, чтобы получите рассмотреть их дома. Это был откровенный грабеж. Да только не тот человек был Пржевальский, чтобы спокойно смотреть, как его обирают. Самым решительным образом воспротивился он, заявив, что прибыл в город вовсе не для того, чтобы его ограбили. Мандарин нехотя уступил, однако отобранные вещи прихватил с собой.

Потеряв всякое терпение, махнул Пржевальский рукой, велел вьючить верблюдов и, несмотря на вечер, выступил из постылого города.

Догнавший их монгол рассказывал, как гневался мандарин, узнав, что русские ушли без его разрешения, и как грозился отрубить голову этому «заморскому черту». Да где там! Все дальше и дальше идет караван, давно уж не слышно путникам злобного собачьего лая. Впереди страна песков — Алашань.

На многие сотни верст протянулись сыпучие пески южной части высокого нагорья Гоби. Монголы называют ее «тынге-ри», что значит «небо», — столь обширна эта страна, источающая иссушающий жар. «Нигде нет ни капли воды, — пишет Пржевальский в своем дневнике, — не видно ни птицы, ни зверя, и мертвое запустение наполняет невольным ужасом душу забредшего сюда человека».

И все-таки и здесь живут люди…

На огромном пространстве Алашаня после набега дунган осталось всего около тысячи юрт. Лишь один город выстоял здесь — Дунюаньин, неизвестно как уцелевший при всеобщем вокруг разорении. В этот город и новел Пржевальский свой караван.

Дунюаньин оказался небольшим городком, обнесенным крепостной стеной, всего около двух километров длиной. Приблизившись к нему, путешественники увидели на стенах груды камней, бревна, приготовленные для отражения штурма. Незадолго до того побывали дунгане здесь — разрушили жилища, расположенные за городскими степами, сожгли загородный дворец амбаня, увели с собой скот и исчезли. Зная их нравы, оставшиеся обитатели города в любой момент ждали их появления.

Имя и титул князя гости узнали не сразу: монголы во избежание греха никогда вслух не произносили его. Амбань собственноручно, по просьбе Николая Михайловича, старательно вывел: Олосон-Тушие гун дурбан дзыргэ Нэмэнсэн Балчинбандзаргучан.

Несмотря на приветливую встречу, оказанную князем, Пржевальский очень скоро составил не слишком лестное мнение о его личности. В свои сорок лет он был заядлым курильщиком опиума, человеком, который не в состоянии управлять настроением. Гнев и милость у него мгновенно сменяли друг друга. Вздорная прихоть, случайное желание, порыв ярости — вот чем руководствовался князь в своем правлении. Не говоря уже о том. что по характеру он был взяточник и деспот самого первого разбора, как записал о нем Николай Михайлович. Впрочем, им вместе не жить и детей не крестить. У каждого жизнь своя.

Трое взрослых сыновей владетельного князя изнывали от скуки. Старший терпеливо ждал, когда время милостиво сделает его наследником князя, жил уединенно, держался важно. Средний в двадцать один год был гыгеном — святым отцом и, убивая время, травил лисиц в окрестностях города. А младший, Си Я, вообще не занимался ничем. Однако именно он питал самую теплую симпатию к русским.

Встретился здесь и еще один человек — лама Сорджи, посильно помогавший гостям и советом и делом. Для Пржевальского он оказался чрезвычайно полезен, поскольку был доверенным князя и, судя по всему, оказывал на него влияние. Еще неизвестно, как бы их принял амбань, не будь в городе Сорджи.

По поручению своего владыки он часто ездил в Пекин за покупками, бывал даже и в Кяхте, и ему приходилось и прежде встречаться с русскими. Именно он и объяснил амбаню, что у него в гостях действительно русские, а не какие-нибудь другие европейцы. Для монголов тогда всякий европеец был русским. Они так и говорили: русский-англичанин, русский-француз, полагая, что и те и другие являются вассалами цаган-хана — белого русского царя.

Амбань и его сыновья с возрастающим интересом слушали рассказы Пржевальского и Пыльцова о России, о ее городах, железных дорогах, о морях, по которым ходят большие пароходы, о телеграфной связи. То, что они слышали, казалось им сказкой, им не терпелось увидеть все это своими глазами. А молодые люди всерьез просили взять их с собой в Россию — в эту удивительную страну, где столько всего чудесного!

Никогда прежде не бывали здесь русские, и князь с радостью их теперь принимал. Он простер свою щедрость и дальше, разрешив гостям поохотиться в соседних горах.

Совсем другая жизнь пошла теперь! С утра до вечера пропадали Пржевальский с Пыльцевым в лесистых горах, выслеживая баранов — куку-яманов. Прекрасна была охота в этих местах…

А время меж тем не стояло. Две недели охоты в Алашаньских горах пролетели будто во сне. Так трудно уходить от такой жизни и погружаться в палящие жаром пески пустыни… Однако надо и дальше идти: цель — Кукунор — уж близка. Шестьсот верст пути — месяц в дороге, не более. Но, подсчитав оставшиеся деньги, Пржевальский видит: их едва хватит, чтобы дойти до Пекина. Хоть и на всем экономили, во многом себе отказывали, а меньше сотни рублей осталось… С самого начала ему было ясно — мало денег, слишком уж мало, да все на что-то надеялся…

Пришлось продать пару ружей, еще кое-что, лишь бы наскрести на обратный путь. Подумав, Пржевальский решил: может, все это и к лучшему. Все равно надо казаков сменить — ленивы довольно, да и не слишком надежны. С такими людьми пускаться в новый путь, гораздо более опасный и трудный, было бы и вовсе рискованно. К тому же и действие паспорта уже истекало. Да, хочешь не хочешь, а пора возвращаться.

С печалью на сердце пишет он строчку за строчкой в путевом дневнике: «С тяжкой грустью, понятной лишь для человека, достигшего порога своих стремлений и не имеющего возможности переступить через этот порог, я должен был покориться необходимости — и повернул в обратный путь».

Теперь он спешил. Нужно было успеть переправиться через Хуанхэ, пока она скована льдом, нужно преодолеть быстрее пустыню, которую уже овеяли холодные ветры.

Не везло им на обратном пути. Сначала вскоре после выхода из Дунюаньина заболел Пыльцов. Скрывал нездоровье, крепился и вдруг так расхворался, что не мог и подняться. Девять дней пришлось простоять в ожидании, пока он поправится. Николай Михайлович, сидя подле него, думал с тревогой о том, что не дай бог товарищу станет и вовсе плохо, а помочь будет нечем. Врача негде взять, да и тем скудным запасом лекарств, который у них имелся с собой, умело распорядиться некому было.

Дождавшись, когда Пыльцов смог держаться на лошади, двинулись дальше. Он был совсем слабый еще, иногда случались с ним обмороки, но выхода иного не оставалось, кроме как идти. От восхода солнца и до заката идти.

Кончались продукты, исчезли птицы, попряталось все живое, охотиться было не на кого. Случалось, после перехода верст в сорок ужином им служил только чай. И то не всегда было на чем его вскипятить. Тогда Пржевальский, махнув рукой, говорил: «А, ладно, бог с ним, рубите в костер седло…» Засыпали голодные, улегшись в холодной палатке, поставленной на мерзлой земле, кое-как очищенной от снега. Пыльцов, чтобы как-то пригреться, зазывал себе под бок Фауста, и тот, благодарно лизнув ему руку, затихал, тесно прижавшись.

На этой дороге несчастья следовали одно за другим. Однажды морозным утром исчезли семь верблюдов, отпущенные попастить возле палатки. Поиски ни к чему не привели — так и остались с одним больным верблюдом. В довершение всего замерзла ночью одна из двух лошадей. Да и другую удалось спасти от голодной смерти сеном, которое выменяли у проходивших той же дорогой китайцев на издохшего таки от болезни верблюда. Отдав все последние деньги, с огромным трудом купили тощих верблюдов и смогли продолжить свой путь.

В это время Николай Михайлович почти ничего не писал: чернила замерзали, и их приходилось отогревать на костре. Обмакнутое в чернила перо тоже застывало немедленно, и, прежде чем записать хотя бы слово, перо тоже надо было подержать возле огня. К тому же во время работы с буссолью Пржевальский отморозил пальцы обеих рук, и они теперь болели на холоде, становились негнущимися, словно чужими.

Дрожа от пронизывающего насквозь ветра при тридцатиградусном морозе и с тоской оглядывая пустынное, покрытое снегом пространство, Пржевальский думал: неужели как раз в этих самых местах, на этой дороге их изнурял сорокаградусный зной…

И вот наконец показался Калган. С великим нетерпением ожидая встречи с соотечественниками, поздно вечером, как раз в канун нового, 1872 года, ступили они за городскую черту.

Как же отрадно видеть знакомые лица, слышать из уст их родную речь… Право же, все эти люди, заброшенные судьбой куда как дальше от родины, кажутся близкими…

Здесь Пржевальский оставляет все снаряжение и имущество экспедиции, а коллекцию, собранную за десять месяцев путешествия — около двадцати шкур крупных животных — антилоп, диких быков, аргали, косули, горного оленя и горных баранов, степного волка, кроме того, около двухсот экземпляров всевозможных грызунов и около тысячи чучел птиц, — все это забирает с собой и один поспешает в Пекин.

А деньги, которых он так ждал, и без которых чувствовал себя связанным по рукам и ногам, еще не пришли. Пржевальский изнервничался, не зная, что предпринять и отчетливо представляя бессмысленность длительного ожидания и сидения без дела на месте. С горечью пишет в Россию М. П. Тихменеву: «Вы не можете себе представить, сколько хлопот требует снаряжение при нищенских средствах моей экспедиции. Да и этих-то денег не высылают в срок. Так, например, на нынешний год не выслали ни копейки».

Понимал, конечно: сидит себе какой-то чиновник в тепле, а нужная, необходимая как воздух бумага затерялась среди прочих в его столе. Ему и невдомек, как ждет ее намучившийся Пржевальский за тридевять земель от России…

Будь другой человек русским посланником в столице Небесной империи, а не Влангали, совсем бы плохо пришлось Пржевальскому.

Александр Егорович Влангали, в то время генерал-майор, был по образованию горным инженером, во время Крымской войны руководил в Севастополе оборонительными работами. Будучи геологом, он и сам многократно бывал в экспедициях и потому хорошо представлял, каково это в России ее снарядить, и лучше многих понимал заботы Пржевальского. Из средств русской миссии он вторично ссудил Николаю Михайловичу необходимую сумму и, кроме того, выхлопотал паспорт на путешествие к озеру Кукунор и в Тибет.

Правительственные чиновники, выдавая паспорт, заявили, однако, что в связи с дунганским мятежом гарантировать безопасность путешественникам не могут.

Ну что ж, такое ему тоже приходилось выслушивать. Знал превосходно: рассчитывать следует лишь на себя самого.

Вооружается он на этот раз еще более основательно: куплено пятнадцать револьверов и пистолетов, несколько скорострельных штуцеров и охотничьих ружей. В прошлом году, слава богу, обошлось без стычек, а как будет теперь, еще неизвестно. Говорят, дунгане нападают на все караваны, которые им попадаются, и грабят до нитки… И оружие пускают в ход не задумавшись…

Обоих казаков, прежних своих спутников, Николай Михайлович отправляет на родину, И в деле не очень се бя показали: пока чаю не попьют, ни за что с места не сдвинешь, и без дома истосковались так, что более терпеть, кажется, не в состоянии.

Из Урги по его просьбе выслали двух новых казаков. Одному было всего девятнадцать и звали его Панфил Чебаев, а другого, из бурятов, звали Дондок Иринчинов. Сколько раз Пржевальский будет потом благодарить свою судьбу за то, что послала ему этих двоих… Редкое получилось везение: ведь он не выбирал их, не приглядывался — просто возможности такой не имел, а люди оказались надежные, верные. Таких он видел с собой рядом лишь в самых смелых надеждах. Это о них, об Иринчинове и Чебаеве, Пржевальский позже напишет: «В страшной дали от родины, среди людей, чуждых нам во всем, мы жили родными братьями, вместе делили труды и опасности, горе и радости. И до гроба сохраню я благодарное воспоминание о своих спутниках, которые безграничной отвагой и преданностью делу обусловили как нельзя более весь успех экспедиции».

Был вместе с ними и еще один новый участник: в товарищи своей легавой, верному Фаусту, Николай Михайлович купил огромного злющего монгольского пса Карзу. Думал, собаки вскоре подружатся, а получилось наоборот: с первого дня и до самого конца экспедиции они были врагами. Что ж, собаки тоже бывают ревнивы…

В конце мая они снова у порога Дунюаньин. Узнав о приближении хорошо знакомого русского гостя, амбань поспешно высылает навстречу ему чиновников, чтобы поскорее получить долгожданные подарки. Щедро одарив и самого князя, и его сыновей, а также и ламу Сорджи, оказавшего в прошлом году много услуг, Пржевальский появляется на улицах города. Снова такой же переполох, снова толпы любопытных глаз, сопровождающих каждый шаг. Все-таки трудно привыкнуть к этому…

На этот раз он предстает перед княжескими сыновьями во всем великолепии офицера Генерального штаба. Хорошо сидящий мундир с золотыми погонами производит неизгладимое впечатление. Теперь ни у кого из хозяев уже не остается сомнения, что их гость очень важный чиновник.

А князь в своем отношении к русским гостям неожиданно переменился. И в худшую сторону. Николай Михайлович строил всякие предположения, пытаясь найти подходящее тому объяснение, и остановился на том, что князь получил тайные инструкции из Пекина, а может, и выговор за самовольный радушный прием. Как бы то ни было, но именно теперь, когда все складывалось как нельзя лучше, князь стал прибегать к различным уловкам, отговаривая русских идти вместе с тангутами.

В конце концов, князь уверил вынужденно, что тангутский караван, направляющийся в сторону Кукунора, без русских не выйдет из города. Пржевальский посомневался, но все же поверил. А утром он обнаружил: тангуты ушли.

Как же негодовал он тогда! На двуличность князя и его приближенных, на неблагодарных его сыновей, наконец, на святого отца, совсем уже завравшегося. А Си Я? Ведь честное слово давал, что тангутский караван по отправится в дорогу один… И, самое обидное, ничего уже не поправить, не изменить… Только и осталось спешно догонять караван…

Но тут появляется Си Я и сообщает: начальник каравана на свой страх и риск остановился и ждет русских неподалеку от города. Не сразу поверил Пржевальский юноше…

Но лишь в дороге он понял, сколь трудно пришлось бы им, если бы шли они в одиночестве. Только тангуты, превосходно знавшие путь, по неуловимым, им одним знакомым признакам могли отыскать среди бескрайних песков воду. Иногда после перехода в несколько десятков верст они находили колодец, мимо которого можно было пройти совсем рядом и не заметить. Часто они останавливались в местах, ничем не отличавшихся от других, и, начав копать, на глубине приблизительно в метр встречали мутную соленую воду.

Однажды, кое-как утолив жажду и вычерпав всю воду для верблюдов, они увидели на дне колодца разложившийся человеческий труп. И спустя много лет Пржевальский, когда вспоминал этот случай, чувствовал подступающую, как в тот день, дурноту…

Терпеть жуткий пустынный зной, терпеть жажду — к этому можно еще приспособиться, но он никак не мог привыкнуть к постоянному, временами просто обезоруживающему, а чаще связывающему по рукам и ногам любопытству попутчиков.

Их привлекало решительно все в снаряжении русских — оружие, одежда, обувь, посуда, в которой они готовят пищу, наконец, сами продукты. Наибольший же их интерес вызвало то, что делали Пржевальский с Пыльцовым, — астрономические и метеорологические наблюдения и даже записи в дневнике. То, что путешественники набивают чучела птиц и животных, собирают и сушат растения, еще можно понять: все это они хотят показать у себя дома. Кроме того, из растений можно приготовить лекарства, но зачем эти странные, непонятные приборы, к которым русский начальник то и дело прикладывается…

Пустынна дорога в пустыне. Не видно юрт, навстречу идущих караванов. Зато часто встречаются следы нашествия дунган: нет-нет попадется скелет человека, а то и целые груды их…

И вдруг все вокруг резко меняется. Впереди выросла величественная цепь гор Ганьсу, вставшая естественной преградой на границе песчаных равнин Алашаня. А дальше в смутных, неясных контурах прорисовались снеговые вершины. Еще день пути, и снежная гряда отвесной стеной закрыла им путь.

Пустыня отступила внезапно, и перед путниками пролегли возделанные поля, цветущие луга, среди которых уютно расположились китайские фанзы. Глаза, в течение долгого времени привыкшие видеть унылое однообразие желтых песков, с трудом верили в реальность зеленых, усыпанных цветами долин.

И вот, перевалив через хребет, путешественники спустились в долину реки Тэтунг-Гол — быстрой и шумной, сжатой по берегам обрывистыми скалами. Здесь караван расстался с тангутами: совсем разболелся юный Чебаев, и Пржевальский решил выждать, когда он поправится.

Оставив верблюдов на пастбище — по словам местных людей, они не смогли бы преодолеть стоящие впереди горные кручи — и наняв мулов и ослов, путешественники продвигаются все дальше и дальше к северной окраине равнины, лежащей по ту сторону гор, где на высоте почти в три тысячи метров расположилась кумирня Чейбсен. От нее всего несколько дней пути до берегов загадочного Кукунора. И снова нетерпение охватывает Пржевальского — так хочется ему скорее оказаться у этого озера…

Между тем известие о приближении чужеземцев намного опережало их появление. Весть о всесилии начальника русских мгновенно распространилась в тангутском краю, на ходу обрастая легендами. Уже все, кажется, знали о необыкновенном искусстве русских метко стрелять, об их бесстрашии, а о голубоглазом начальнике их говорили, что он либо колдун, либо, что всего вероятнее, святой, ибо его не берет даже пуля. И кроме того, разве может обыкновенный человек знать все наперед?

Дунгане тоже проведали о могуществе чужеземцев и незадолго до их появления в кумирне Чейбсен не раз появлялись у самых степ, зная, что они в безопасности под обстрелом слабеньких фитильных ружей ее защитников. Дунганам было известно, что русские в кумирню еще не пришли, и они воинственно размахивали копьями, ружьями и кричали: «Где же ваши защитники русские со своими необыкновенными ружьями? Мы пришли драться с ними!»

Все это Пржевальский узнал несколько позже, а поначалу только удивился встрече, оказанной им в кумирне, — так в осажденной крепости встречают долгожданное подкрепление.

Расположиться под защитой стен кумирни они не смогли, до такой степени она была забита пародом. Поэтому палатку путники разбили посреди луговых трав в версте от поселения. Готовясь встретить первую ночь, Пржевальский тщательно продумал план обороны на случай внезапного нападения.

Верблюды были уложены в каре, высокие седла заполнили промежутки меж ними, а в центре стояли палатка, ящики с коллекциями, сумы и тюки со снаряжением. Штуцера с примкнутыми штыками поместили под рукой наготове, десять револьверов с надежным запасом патронов тоже были уложены в удобном месте.

Осмотрев свой укрепленный лагерь, Николай Михайлович невесело усмехнулся: как на войне…

Нечего было и думать о том, чтобы найти проводника среди тех, кто жил за стенами поселения, — все в старой кумирне были запуганы дунганами насмерть. Но тут неожиданно появляются трое монголов, пробравшихся тайными тропами, по которым они шли только ночами.

Через несколько дней монголы собирались вернуться, и Пржевальский, добившись с помощью очередного подношения разрешения пойти вместе с ними, стал собираться в дорогу. Готовиться старались втайне, незаметно для окружающих — во-первых, чтобы избежать донельзя надоевших вопросов, и, во-вторых, чтобы слухи о предстоящем путешествии не дошли до дунган. Пржевальский не хотел рисковать понапрасну. Если опасности можно избежать, нужно все сделать для этого.

Встреча с дунганами, хоть и ждали ее чуть ли не ежеминутно, все равно вышла внезапной. В узком проходе меж скал, к которому вела дорога из ущелья, столпилась большая группа всадников. Их было не менее сотни, и все они воинственно потрясали оружием, ожидая, когда караваи приблизится.

Пржевальский мгновенно оцепил свое положение: поворачивать нельзя ни в коем случае — не успеешь и оглянуться, как всадники настигнут. Да и но бежать же от них в конце-то концов. Стало быть, остается только одно: идти вперед, ни на что не взирая.

Подпустив караваи поближе, дунгане сделали несколько выстрелов, повернули лошадей и бросились бежать врассыпную. Четверо русских при этом не сделали ни единого выстрела. Проводники, посеревшие от страха, облегченно вздохнули. Всего минуту назад они хотели бежать, оставив караван на произвол судьбы. Остановило их только одно: Пржевальский, вынув револьвер, пригрозил стрелять в них прежде, чем во врагов, если только они побегут.

Еще несколько дней пути по тяжелой дороге, по снегу, густо замешанному с грязью. Полуживые верблюды скользили и то и дело падали. Иринчинов с Чебаевым устало ругались, заставляя подняться изможденных животных. На кратких стоянках отдыхать как следует не успевали — близость цели торопила Пржевальского.

Перевалив еще через один горный хребет, они спустились в долину, покрытую болотами с травянистыми кочками, и вскоре вышли в степи, среди которых — теперь уже близко совсем — лежал Кукунор.

В середине октября долгожданное озеро полыхнуло им в глаза синим пламенем своей необозримой водной поверхности. Четверо путешественников, преодолевших долгий изнурительный путь к берегам, стоя рядом, молча глядят на него.

Положив дневник на колени, Пржевальский пишет: «Мечта моей жизни исполнилась. Заветная цель экспедиции была достигнута. То, о чем недавно еще только мечталось, теперь превратилось уже в осуществленный факт. Правда, такой успех был куплен ценой многих тяжких испытаний, по теперь все пережитые невзгоды были забыты, и в полном восторге стояли мы с товарищем на берегу великого озера, любуясь на его чудные темно-голубые волны…»

На экспедицию, возглавляемую офицером Генерального штаба Н. М. Пржевальским, была возложена, помимо научно-исследовательской, и еще одна миссия, о которой знал только Пыльцов. Стал бы Генштаб отпускать деньги, хотя и не слишком большие, на изучение флоры и фауны… Зато и в правительстве, и в Генштабе весьма интересовались развитием и самим ходом дунганского восстания, вот уже целый десяток лет будоражащего владения Небесной империи — соседние с Россией страны. Вот почему Пржевальскому и предстояло, как писал вице-председатель Географического общества граф Ф. П. Литье, «пролить свет» на все, что там происходило.

Пржевальский наблюдал, собирал всевозможные полезные сведения, анализировал увиденное и услышанное и в конце концов составил для себя достаточно полную и ясную картину.

Восстание дунган, или хойхоев, как их называли китайцы, возникло сначала в западных провинциях, охватило огромные области и перекинулось до верховьев Желтой реки. В те самые дни, когда Пржевальский привел свою экспедицию к берегам Кукунора, войска богдохана как раз начали наступление на области, его окружающие, где хозяйничали разрозненные дунганские отряды, промышлявшие откровенным разбоем.

Наблюдая за действиями отдельных дунганских отрядов, Пржевальский видел, что восстание уже в недалеком времени должно угаснуть. Вместо того чтобы объединить свои силы и двинуться на Пекин и у его стен решить вопрос, быть или не быть магометанскому государству на территории Небесной империи, дунгане довольствовались набегами на города, грабили их и вырезали поголовно все население. Вместо того чтобы в Монголии найти сильных союзников, они разоряли и монгольские города, как нельзя более восстановив парод против себя.

Пржевальскому было необыкновенно интересно узнать, как это в дунганском краю уцелела кумирня Чейбсен, за стенами которой не было ни единого колодца, и то, что ему рассказали, вконец все разъяснило.

Несколько тысяч восставших подошли к стенам монастыря и стали усердно долбить их ломами. Стены легко выдержали такую атаку. Попалив без особого вреда друг в друга, нападающие и осажденные обнаружили, что наступила пора чаепития, и немедленно приступили к этому столь желанному и приятному занятию.

Осажденные, тут же открыв ворота, вышли к ручью за водой. После чая атаки возобновились и продолжались до темноты. На следующий день новый приступ с полным повторением предыдущей программы сражения. По прошествии шести дней дунгане убедились в неприступности крепости и сняли осаду.

Противники их в долгу не остались, и, когда при осаде большого дунганского города Синила пришло известие из Пекина о бракосочетании богдохана, нападавшие тотчас прекратили военные действия. В честь славного и великого события в лагере у стен осажденного города был создан театр. Представления в нем, одно за другим, шли в течение целой недели и по вечерам сопровождались пышными фейерверками и прочими увеселительными мероприятиями. Все это, впрочем, не помешало осаждавшим после окончания празднеств овладеть городом и поголовно истребить его население, насчитывающее к тому времени около семидесяти тысяч человек.

А он не спешил, не хотел, да просто и не мог уйти с берегов Кукунора. До самого горизонта расстилалась водная поверхность, словно бы затянутая бархатом синего цвета. Горы, окаймляющие чудное озеро, уже покрывал первый снег и в те редкие моменты, когда Кукунор был спокоен, зубчатой рамой отражались в его синем зеркале.

Долгие минуты простаивал Пржевальский на берегу, вглядываясь в дышащие холодом волны. Потягивало горьковатым дымком от костра, возле которого, изредка помешивая деревянной ложкой уху, сидел Иринчинов. Неподалеку возле палатки Пыльцой укладывал меж листами картона растения, взятые длн гербария. Чебаев в сторонке старательно чистил оружие. Далеко же от дома их четверых занесло…

А дни становились холоднее, ночи — морознее. Исчезли совсем перелетные птицы, степь поутихла, готовясь к зиме. Променяв своих старых больных верблюдов на крепких, которых, к счастью, на Кукуноре было сколько угодно, Пржевальский пошел на юго-запад от озера. Теперь co свежими силами они без особых трудностей смогли бы добраться до Лхасы, столицы Тибета, но после доплаты за новых верблюдов денег уже почти не осталось. Снова упиралось все в деньги…

С великой тоской отрешился Пржевальский от давней мечты — проникнуть в срединный Тибет и увидеть священную Лхасу. В дневнике записал: «Таким образом, вынужденные отказаться от намерения пройти до столицы Тибета, мы тем не менее решили идти вперед до крайней возможности, зная, насколько ценно для науки исследование каждого лишнего шага в этом неведомом уголке Азии».

Они шли теми местами, которыми незадолго до них прошли монахи Гюк и Габо. Переодетые ламами, дабы избежать неминуемых для обычного путешественника осложнений в дороге, они пробрались в Лхасу. Книга Тюка об этом путешествии в 1866 году вышла в Москве, и Пржевальский внимательнейшим образом изучил ее от корки до корки.

Книга его как-то насторожила, хотя и понравилась в целом — своими подробными описаниями и легким, увлекательным стилем. И вот теперь он находит в книге множество всевозможных неточностей, даже нелепостей, похожих на откровенную выдумку. Гюк описывал реки, которых здесь и в помине не было, рассказывал о каких-то хищных птицах, о которых и местные жители ничего не слыхали. Зато у него не найти ни слова о Южно-Кукунорском хребте, отделяющем приозерные степи от Тибетских и Цайдамских пустынь. Пржевальский открыл этот хребет.

Пройдя перевал и спустившись в долину, караван вышел в пустынные равнины Цайдама. От монголов, живущих здесь, Пржевальский узнал, что до озера Лобнор, о котором в Европе имелись лишь самые неопределенные, противоречивые сведения, оставался всего месяц пути. Уже и сама возможность попасть на Лобнор взвинтила Пржевальского, тем более что по дороге к нему далеко за пустынями Цайдама лежит страна диких верблюдов и лошадей. Ради одного только этого, ради того, чтобы увидеть этих животных, можно пойти на любые лишения!

Но нет, на сей раз не получится. Без денег далеко не уйдешь. Неспешно переставляя голенастые ноги, покачивая горбами, бредут верблюды. Все новые и новые горные цепи встают поперек пути путешественников. Пройден хребет Бархан-Будды — ровный как гребень, внезапно поднявшийся посреди гладкой равнины. За ним два неизвестных хребта, не нанесенных ни на одну из карт, что видел Пржевальский.

И вот он в Тибете… Плоская бескрайняя равнина — пустыня, вознесшаяся на высоту четырех с половиной тысяч метров над уровнем моря. Ни троп, ни дорог. Но какое обилие диких животных! Дикие яки, антилопы оронго и аргали собираются временами в огромные стада, блуждающие в поисках пастбищ или воды, а также уходя от преследования тибетского волка.

Привольна охота на этой равнине. В одиночку и вместе с Пыльцовым ходил Пржевальский на яков, не ведающих смертельной опасности, подкрадывался к чутким и осторожным аргали, затаивался в засаде, выжидая появления волков, добывал для коллекции кярсу — близкую родственницу пашей лисицы.

Зиму они пережили здесь трудную. Все два с половиной месяца стояли сильные морозы, бушевали бури. Борьбой за существование назвал Николай Михайлович это трудное время. Одно воспоминание осталось о как будто бы недавней обильной охоте…

Хорошо еще, теперь в экспедиции была юрта, подаренная кем-то из близких родственников кукунорского князя, а то бы в палатке совсем замерзли. Одежда путников за два года странствий так износилась, что уж разваливалась и держалась лишь на заплатах. В дырявых кухлянках и полушубках холод гулял безо всяких помех, а от добротных сапог остались одни голенища, к которым подшивали как могли куски ячьей шкуры. Мягкая и теплая получалась обувь, вот только не слишком удобная…

Но больше всего беспокойств им доставляли не холод, не тридцатиградусные морозы, а бури, случавшиеся почти каждый день. Едва только ветер становился сильнее, порывистей, люди бросали дела и торопились укрыться в юрте. Даже верблюды переставали пастись и ложились на землю. Небо быстро серело, мрачнело от поднятой пыли, и к концу дня ветер крепчал до такой степени, что поднимал целые тучи песка и мелких камней.

Только перед самым закатом буря обычно стихала, хотя мелкая песчаная пыль долго еще держалась в воздухе, окрашивая его в желто-серую краску. Но и теперь отдыха путникам не было: ложиться спать приходилось на жесткую мерзлую землю, подстелив под себя почти такой же жесткий, насквозь пропитанный пылью войлок, а сильно разреженный воздух вызывал удушливое состояние и заставлял ворочаться с боку на бок без сна.

Так они встретили новый, 1873 год. Далеко — за пустынями, за горами и за лесами — снежная родина… Матушка, верно, поминает с тихой молитвой своего странника-сына, и отдаленно не представляя, где ее Николай в этот момент находится… Старая Макарьевна ставит на стол, озаренный тусклым светом свечи, до блеска начищенный самовар и краем передника вытирает глаза… В такие минуты с особенной силой и ясностью вдруг понимаешь: господи, какое же это счастье — быть дома, рядом с родными и близкими…

К середине января они вышли к берегам Голубой реки — Янцзы — величайшей реки Центральной и Восточной Азии. Отсюда до Лхасы оставалось менее месяца пути, по зато и денег в экспедиции совсем не осталось. Взвесив еще раз все и хорошенько обдумав, Пржевальский подтверждает свое решение — двигаться обратно на Кукунор и Ганьсу, встретить там весну и уже знакомой дорогой без проводника, которому и заплатить-то нечем, идти в Алашань.

Стройно: давно ведь знал, что не удастся в Лхасу пройти, а как тяжело было повернуться спиной к ней… Видно, оттого что близка она и будто бы видится даже…

В Дунюаньине их встретила радость. Русский посланник в Пекине, по обыкновению внимательный и заботливый, выслал сюда деньги, письма из России и газеты за прошлый год. Это был праздник…

Снова и снова перечитывали они письма, с упоением погружались в газеты, где рассказывалось о событиях, минувших почти год назад. Но и какими же одинокими почувствовали они себя в эти минуты… И снова едкой болью отозвались мысли о родине.

Здесь же уже перед самым своим возвращением им суждено было пережить еще одно испытание. Вот ведь в самом деле увидеть наводнение в безводных горах редко кому удается…

Несчастья, однако, на том не кончились. Теперь Николай Михайлович смог напять проводника и с легкой уверенностью вышел в дорогу. С неделю после выхода из Дунюапьина никаких происшествий не было, но потом, после перехода верст в тридцать, когда воды в бочонках уже почти не осталось, проводник сказал, что потерял дорогу к колодцу. Это, однако, не страшно, уверял он, поскольку неподалеку, всего-то верстах в пяти, есть другой колодец, и указал направление.

Жара меж тем становилась невыносимой. Ветер поднимал раскаленный воздух и вместе с соленой пылью и мелким песком бросал в лицо утомленным путникам. На все вопросы о колодце проводник говорил, что он совсем рядом — вон за тем недалеким песчаным холмом. Идти по песку, нагретому до шестидесяти трех градусов, было невероятно трудно… Собаки Фауст и Карза мучились так же, как люди, и Пржевальский велел изредка смачивать им головы. А воды-то всего полведра и осталось…

Версту за верстой проходили они, а колодца по-прежнему не было. Фауст не мог уж идти, а только выл и ложился на горячий, как раскаленная сковородка, песок, и Пыльцову пришлось взять его на верблюда.

До колодца, как убеждал проводник, оставалось пять-шесть верст пути, и, казалось, вытерпеть эту дорогу уже невозможно…

В последний раз подав слабый голос, испустил дух измученный Фауст… Столько трудностей перенес преданный пес вместе с людьми… Но теперь и люди могут погибнуть: всего несколько стаканов воды у них оставалось… В полуобморочном состоянии продолжали они свой путь.

Приказав Иринчинову скакать вместе с проводником к колодцу, Пржевальский из последних сил вел вперед караван. Время в ожидании, пока двое вернутся, тянулось убийственно медленно…

Спас их котелок свежей воды, что привез Иринчинов. Более девяти часов они шли по страшной жаре безостановочно и почти без воды.

Ночь была бессонной, мучительной. Гибель Фауста всех так огорчила, что никто не стал есть, только пили снова и снова. Утром, опуская собаку в могилу, Пржевальский с Пыльцовым не смогли сдержать слез…

Дальнейший путь в Ургу прямиком через Гоби вряд ли был хоть чем-нибудь легче. Иссушающие горячие ветры, бьющие путников днем и ночью, пылевые бури, следующие почти беспрерывно одна за другой. Идя через Гоби, Пржевальский часто вспоминал пустыни Северного Тибета, которые когда-то казались ему ужасными, а теперь в сравнении с песчаными пространствами Гоби выплывали в памяти благодатной страной. Там хоть изредка встречалась вода, попадались хорошие пастбища, здесь же мертвый пейзаж, не оставляющий путнику ни малейшей надежды. Молчаливая смерть, дышащая испепеляющим жаром.

Но они знали: скоро все это кончится. Время жестоких испытаний подходило к концу. Все ближе и ближе становилась Урга. Почти полторы тысячи верст караван прошел, не встретив на своем пути ни единого озерца или хотя бы ручья. Если что и попадалось, так соленые лужи, некоторое время не просыхавшие после дождя. И вот, слава богу, долгожданная мутная Тола… Леса у ее берегов… Как радостно после песков видеть листву на деревьях…

В первых числах сентября путешественники появились в Урге. Вконец оборванные, измученные дорогой почти в двенадцать тысяч километров, на которую они потратили тридцать четыре месяца, но достигшие цели и потому безмерно счастливые!

«Не берусь описать впечатлений той минуты, когда мы впервые услышали родную речь, увидели родные лица…» — только и смог Пржевальский тогда написать…

В первый день им странным казалось все: столовые приборы, посуда, мебель и зеркала. Необыкновенно возбужденные, они не смогли ночью уснуть… А на другой день — блаженство! — русская баня, которой они не видели почти два года и в которой они внезапно так ослабели, что едва могли стоять на ногах…

Еще через две недели они были в Кяхте, в городе, где начинался их такой долгий и трудный путь.

Экспедиции удалось сделать удивительно много. Открыты новые, неведомые науке хребты, впервые обследованы области Северного Тибета и примыкающие к Куку-нору, замерены высоты, до которых возвышается Тибетское нагорье. В коллекции, собранной Пржевальским, было около десяти тысяч растений, насекомых, пресмыкающихся, рыб, зверей… Некоторые из них — те, что раньше известны не были, исследователи назвали его именем: рододендрон Пржевальского, ящурка Пржевальского, ящерица-круглоголовка Пржевальского, расщепохвост Пржевальского.

Верный его товарищ Михаил Александрович Пыльцов тоже удостоился подобной чести, В ботанических и зоологических атласах появились герань Пыльцова, ящурка Ныльцова, и уже другой расщепохвост Пыльцова. Небольшая, но все же дань отваге и верности…

Одному из друзей Николай Михайлович написал: «…я удивляюсь, как еще могли мы пройти так далеко с такими ничтожными средствами, Если это было так дешево и легко, то почему же до сих пор ни один ученый путешественник не был в странах, нами исследованных? Конечно, мне нечего хвастаться перед вами своими подвигами, но я скажу откровенно, что наше путешествие достигло таких результатов, каких я сам не ожидал».

Но как же хорошо, как же чудесно с сознанием исполненного долга возвращаться домой!