Легенды московского застолья. Заметки о вкусной, не очень вкусной, здоровой и не совсем здоровой, но все равно удивительно интересной жизни

Самыми респектабельными кафе в столице СССР были, конечно, те, что существовали на одних площадях с ресторанами при лучших отелях. О некоторых из них — при гостиницах «Националь» и «Метрополь» — уже было упомянуто. Об общей с ресторанами и, соответственно, очень хорошей кухне — тоже.

По той же причине заслуженной славой пользовались кафе при популярных московских ресторанах — например, то, с которым в свое время поделилась площадью и именем легендарная «Прага».

Было еще несколько вроде бы совсем рядовых с виду городских кафе, которые существенно выделялись из общего ряда своей добротной кухней и «лица необщим выражением».

Однако и внешне малозаметных я бы со счетов не скидывал. А теплым словом вспомнил бы, к примеру, небольшое, уютное кафе «Рыбное» у Никитских Ворот. Вот где в конце 1960-х годов после очередного просмотра в Кинотеатре повторного фильма можно было недорого и очень недурственно, можно сказать, по-домашнему покушать. А все потому — и завсегдатаи это хорошо знали, — что на кухне тогда «колдовал» Семен Федорович Гришин — легендарный, уникальный по своему профессиональному стажу кулинарный мастер: свой последний рабочий день у плиты он провел, когда ему исполнилось… 100 лет.

Поскольку трудовую карьеру Семен Федорович начал с одиннадцати лет еще в ресторане «Прага», дотянуть до такого же столетнего трудового стажа ему оставалось совсем ничего — всего лишь чуть больше десятилетия….

И все же, если продолжать обзор на основе личного опыта и пристрастий, я бы для начала предпочел обратиться к семейному альбому. А также событию, которому почтенный Семен Федорович был почти ровесник. Так, мне кажется, будет удобней коснуться самого главного, не только связанного с заявленной выше темой, но и вообще с первоосновой жизни.

Кафе-мороженые. О теплом отношении к прохладному предмету

Вы думаете, я это про что? А я — о самом дорогом, интимном. О том, что предшествовало моему — да и не только моему, но и вашему тоже — рождению.

При этом не будем залезать в глубину веков и подробности темы, столь же личной, сколь и архиважной в плане поддержания численности народонаселения. Коснемся лучше прелюдии, где путь к самому существенному в деле продолжения рода человеческого начинается с любовной искры, вдруг проскочившей между двумя юными созданиями. А если конкретней — места, где следующий, не менее судьбоносный шаг испокон веку проходил в обстоятельствах публичного уединения.

Ну, взять хотя бы моего дедушку с бабушкой! Ведь было же у них первое свидание. Где оно проходило? Не знаю, как у ваших прародителей, но мои отметились визитом в кафе.

Говорили, что визит был повторен накануне помолвки. Потом сфотографировались — судя по фирменному знаку на обороте, в фотоателье на Кузнецком Мосту. Какое именно было кафе и где находилось, не уточняли. Вспоминали только, что угощались главным образом мороженым.

Ничего другого в семейной летописи не сохранилось. Зато доподлинно известно, что случилось это в 1886 году, в изнывающий от жары летний городской день. То есть тогда, когда прием именно этого продукта, неподражаемо ласкающего наш организм сладким, живительным холодком, особенно желанен. Других, гораздо более возвышенных чувств это не только не погасило, а скорее раздуло еще более жарким пламенем.

Потом все было как у людей: сватовство, венчание, появление потомства. Но тот «разбег», судя по дальнейшему появлению многочисленных детей, из которых, несмотря на крайне неблагоприятные исторические обстоятельства, все равно выжили четыре девочки и три мальчика, получился мощным.

Более того! Кое-что из той мощи передалось и следующей генерации. Во всяком случае, один из их сыновей — мой будущий отец — тоже начал свой путь к браку с приглашения моей будущей матери — как вы думаете, куда?

Правильно! Тоже в кафе-мороженое…

Отсюда, видимо, особо теплое отношение к этому типу общепитовских учреждений застряло и в моих генах. Свою будущую первую жену я тоже потащил в кафешку на Арбате, где вместе с нами под некую ледяную сладость и дежурный бокал легкого вина ворковало еще несколько парочек. Эх, мне бы тогда поглубже поинтересоваться вопросом, куда потом деваются невесты, став женами. Но тогда голова была занята другими мыслями. Однако одна, более или менее дельная все же пришла как раз в том кафе. «Это же какое количество браков было заключено по результатам подобных встреч?» — с некоторым ужасом подумал я, вдруг осознав, что тоже ступил «на боевую тропу» предков. И тут же, представив себе, историям скольких семей, родов и кланов положили подобные встречи начало, обреченно потянулся к бокалу.

Статистику, конечно, никто не вел. Примерно известна лишь точка отсчета. Но и она поражает. Потому что далее придется плюсовать десятилетия, вместившие биографии сразу нескольких поколений.

Представители первого из них — а это как раз современники времен молодости моего деда с бабкой — познакомились с мороженым в его современном виде на излете XIX века. Именно тогда в Москве поступили в открытую продажу фризеры — не такое уж и хитрое американское изобретение, внешне напоминающее бочку с ручкой. С помощью этой ручки внутри приводилось в действие нечто вроде пропеллера. И тогда он делал главное: путем перемешивания доводил загруженные в «бочку» молоко, сливочное масло, лед и сахар до консистенции мороженого. Вместе с фризером в российскую кулинарию пришли и другие сопутствующие американские изобретения, как то: мороженое с пониженным содержанием жира, вафельный стаканчик и мороженое в шоколаде на палочке (эскимо).

Пока родная промышленность, по обыкновению не спеша, налаживала фабричное производство, импортные фризеры появились во многих московских кафе и ресторанах. Когда там столь же оперативно освоили заимствованные на Западе рецепты, у отечественных сладкоежек началась по-настоящему «дольче вита».

Особо выиграли будущие молодожены: теперь традиционное свадебное «Горько!» можно было заранее скрасить выбором из более чем двух десятков сортов мороженого. Самыми распространенными сортами оказались сливочное и шоколадное. Однако совсем не считалось чем-то диковинным и ореховое, фисташковое, земляничное или даже дынное.

Кстати, об эксклюзиве. Таковой предлагался в самых респектабельных кафе и ресторанах. В сезоне 1899 года, например, писком моды считались сорта «Тимбаль дюшес глясе» и «Шатобриан». В первом мороженая масса щедро нашпиговывалась миндалем, а также кусочками свежего ананаса и вареной груши. Второе приготовлялось с мелко нарезанными цукатами вишни, которая предварительно вымачивалась в роме.

По-моему, именно это в первую очередь имели в виду граждане — одногодки моего дедушки, когда, глядя на пустоватые советские прилавки и вспоминая былые «Тимбаль дюшес глясе», а заодно и нежнейшую тамбовскую ветчину, с ностальгией говорили: «И кому это мешало?»

В этой своей последней книге годящийся моему дедушке в старшие сыновья писатель Юрий Олеша про интересующий нас и уже вошедший в начале XX века в повсеместный быт предмет писал так: «Тогда только входило в моду мороженое в вафлях. Нормально же оно отпускалось в стеклянных синих граненых рюмках, и давалась костяная ложечка… И бывало знаменитое, великое мороженое… то мороженое, которое подавалось к столу где-то на даче, где-то на именинах, раз в году, под летящими облаками, под раскачивающимися ветвями, когда свистели поезда, когда кто-то всходил на террасу с букетом роз в папиросной бумаге.

Вот о чем вспоминаю я на тринадцатом году революции, о мороженом, которым угощали буржуазных детей…»

«Тринадцатый год революции» — это 1930-й. То есть как раз тот год, когда мой будущий отец — студент рабфака начал всерьез приударять за моей будущей мамой.

Именно тогда он и повел ее первый раз в только что открытое на Петровке кафе-мороженое.

Но это было, конечно, совершенно другое кафе, в другой Москве.

А главное — в совершенно иную эпоху.

От мороженой картошки к советскому, сливочному

В отличие от дедушки и бабушки в семейном альбоме моих родителей фотографии не только их первого свидания, но даже свадебной нет. Ибо у них брак заключался по новому, советскому обряду, то есть не на небесах, а в соответствующей конторе регистрации гражданских актов, где всех, кто оформлял брак, рождение ребенка, развод и получал справку о смерти близких, объединяла одна очередь.

Так что единственным светлым о той процедуре воспоминанием у них остался предварительный визит в кафе, где только мороженым и торговали.

А куда еще в начале 1930-х годов мог живущий от стипендии до стипендии паренек-рабфаковец пригласить свою девушку? Не в ресторан же, который таким, как он, был не по карману. Не в малодоступное им по этой же причине респектабельное кафе. И конечно, не в слишком уж по-мужски брутальные пивную или закусочную.

А вот скромная, благопристойная кафешка, основу меню которого составляло совершенно неразорительное для студенческого кармана мороженое, очень выручала. Туда пригласить приглянувшуюся девушку было совсем незазорно. Причем в любое время года. Ибо Россия, кажется, единственная в мире страна, где лишь чуть подогретое пиво и ледяное мороженое употребляют даже в трескучий мороз.

Но вернемся во второе десятилетие прошлого века. Общенациональный катаклизм 1917 года перевернул жизнь наших дедушек и бабушек с ног на голову. До этого термин «щадящее питание» носил в основном медицинский характер. Но в пору военного коммунизма обрел совершенно иной, откровенно иронический смысл. Совершенно определенную реакцию стало вызывать и ностальгическое упоминание о дореволюционном мороженом «Шатобриан» с вишней. В лучшем случае оно вызывало у окружающих нездоровый классовый смех.

Нет, кое-что — и даже с мелко нарезанными цукатами — вновь появилось в нэповских 1920-х годах. Самый лучший в те дни в Москве советский «Шатобриан» подавали, говорят, в кооперативном кафе «Взбитые сливки», возглавляемом гражданином частником М. Каменевым — по счастливому совпадению однофамильцем самого Льва Борисовича Каменева, в 1918–1926 годах возглавлявшего Моссовет.

Начальный период правления этого одного из первых советских столичных градоначальников выпал на самые суровые в «диетическом отношении» времена. Общественное питание на заводах, предприятиях и учреждениях сводилось к скудному распределению. Для немногих людей с деньгами ситуацию несколько смягчали кое-как продолжавшие работу старые рестораны и подпольные домашние столовые. Кафе влачили такое же «полупризрачное» существование. А наиболее посещаемыми оказались их самодеятельные «поэтические сестры» — вроде уже нами упомянутых «Стойла Пегаса» и «Кафе поэтов». Членов писательского и поэтических союзов там, конечно, еще и немного подкармливали. Например, жиденькой кашкой на воде. Но все же главным были публичные чтения и дискуссии, в которых народ в основном участвовал натощак. Какой уж тут десерт! На его роль тогда претендовала разве что мороженая и потому сладковатая картошка с черными траурными «глазками»…

Потерпев свое самое первое жестокое фиаско в общепите, новая власть махнула рукой и во время НЭПа временно сбагрила эту фатально не поддающуюся ей сферу услуг в руки частников. Тогда-то и открылось в ряду прочих уже упомянутое выше кафе «Взбитые сливки», которое первоначально именовалось «Густые сливки». В подкорректировавшем свою вывеску кафе «взбитое», «густое» и «сладко замороженое» было уже вполне хорошего качества. Так что занятое им место на углу Петровки и Столешникова переулка быстро стало чрезвычайно модным в Москве. Именно сюда водил своих возлюбленных Владимир Маяковский. А Евгений Петров — соавтор Ильи Ильфа по дилогии «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» — угощал диковинным, почти старорежимным мороженым совсем юную Валечку Грюнзайд. Это была умопомрачительная любовь. Евгений увел девушку из-под носа все у того же фатально невезучего на любовь Юрия Олеши — а ведь это он, еще даже, по существу, не приступив к написанию своей нарядной сказки «Три толстяка», уже пообещал посвятить ее именно Валечке. Увы! Судя по всему, не возрастной романтик Юрий Карлович, а именно Евгений и стремительно похорошевшая Валечка Грюнзайд были предназначены друг другу.

А мороженое в кафе «Взбитые сливки» лишь только коварно сыграло свою сладкую роль в преддверии мероприятия, на котором бывалые гости по традиции хором орут жениху и невесте свое злополучное «Горько!».

В отличие от вечной любви ее представленный в увертюре сладко-мороженый гарнир долголетием никогда не отличался. И в этом своем качестве исторически точно отражал крайнюю недолговечность периодов некоего относительного продуктового благополучия в Стране Советов. Куда чаще выпадали длительные периоды, когда даже хлеб выдавали по карточкам. Так что нечто сладкое и охлажденное в общем-то можно было отыскать. Но по-настоящему до массового производства мороженого дело дошло лишь спустя полтора десятка лет. И как раз после того, как на съезде стахановцев в 1935 году товарищ Сталин официально объявил народу, что тот «стал жить лучше, стал жить веселей». На самом деле — опять же если соблюдать историческую правду — «веселей» стало только самому кремлевскому хозяину. Однако в данном конкретном случае вождь действительно решил хоть как-то порадовать и все остальное население.

О том, чтобы народ и в самом деле не скучал, Сталин позаботился в присущем ему стиле управления обществом, где в качестве главного средства убеждения использовался кнут. Но все же мог наличествовать и какой-никакой пряник. Чтобы подданным мало не показалось, вождь сам в очередной раз напомнил об «обострении классовой борьбы», сам вдохновил и возглавил массовые репрессии. А вот насчет улучшить и «подсластить» дал поручение Наркомату пищевой промышленности. Согласно его указанию, глава наркомата (он же нарком снабжения, внешней и внутренней торговли) товарищ Микоян съездил в Соединенные Штаты и привез оттуда технологию массового производства мороженого. А также предложения по закупке соответствующего оборудования.

Так нас в очередной раз выручил проклятый заокеанский империализм. Долгожданное свершилось 4 ноября 1937 года на столичном пищевом комбинате, опять же имени Микояна. В тот исторический день на нем по американской технологии, но из отечественного сырья была выпущена первая партия нашего собственного советского мороженого.

Сорт у первенца был один — сливочное. Но и оно разошлось на ура. В ответ вдохновленные производители нарастили к концу года выпуск «морозной сладости» аж до сорока тонн. Что же касается ассортимента, то к тому моменту он уже насчитывал с десяток сортов.

В число особо популярных вошли: молочное, пломбир, эскимо и крем-брюле (то же эскимо, но только переплавленное вместе с шоколадной глазурью, что, собственно, и сообщает продукту такой приятный цвет)…

В наиболее полном виде весь набор был представлен как в ресторанах, так и специализированных кафе.

В общем, с мороженым стало все хорошо. Иное дело, какую действительность оно подслащивало и конкретно где…

В начале освоения Великого Северного пути

Конечно, страшно хотелось найти фото московских улиц той поры и особенно тех кафе. Увы, так называемого «быта» в городской фотокинохронике 1930-х почти нет. Не поощрялось. Ибо сначала считалось «мещанством». А «по мере обострения классовой борьбы» и вовсе оказалось отнесенным к деяниям, связанным с «разглашением сведений, которыми может воспользоваться враг» (?!).

Кара за это полагалась, как за пособничество врагам советской власти и иностранным шпионам.

Соответственно, лицам в семейных альбомах старшей родни еще было место. А вот видовых фото — даже в фоновом варианте — крайне мало. Хотя по иным снимкам вполне можно было бы не только изучать историю собственного рода, но даже историю страны. Кто не верит, попытайтесь — будете несказанно удивлены.

Что касается тогдашних кафе, то удалось разыскать лишь несколько фото. И на всех либо летнее кафе на Пушкинской площади, либо открывшаяся в самом начале 1930-х «Арктика». Похоже, в ту пору это действительно было самое модное и потому очень популярное у молодежи заведение. Находилось оно почти в самом начале улицы Горького. А точнее — наискосок от расположенного на противоположной стороне «Националя».

Главный советский писатель, в честь кого тогда, собственно, и переименовали главную столичную улицу, в «Арктику», похоже, не заглядывал. Зато он самым активным образом вмешался в судьбу другого кафе, открытие которого стало настоящим событием, о чем осенью 1934 года написала «Вечерняя газета».

Эту общепитовскую точку в той публикации даже назвали «образцово-показательной». Она и вправду получилась на славу. Три зала, стены в которых обили невероятной красоты материей, изготовленной по специальному заказу на текстильной фабрике в Орехове-Зуеве. В главном зале играл оркестр. Второй, круглый, специально был приспособлен для танцев. Холл третьего предназначался для отдыха: здесь желающим выдавали книги, газеты и журналы. Словом, радостно живи и содержательно развлекайся! Единственно, в чем с новичком могло посоперничать другое, расположенное ближе к нынешней площади Маяковского кафе, — так это то, что там показывали документальные фильмы, для чего лампы на столиках были снабжены специальными колпачками. Однако во всем остальном «фильмотека» у Маяковки заметно уступала новому кафе. Последнее выигрывало даже в расположении. Потому что находилось в самом оживленном месте столичного центра — на Пушкинской площади, примерно в той же «точке», где сегодня популярная «Пушка». Название новому кафе тоже дали соответствующее — «Пушкин».

Вот это-то название и вызвало у Максима Горького негодование. Так уж совпало, что в ту пору всю страну начали готовить к очередному пушкинскому юбилею. Отмечать его собирались с исключительным размахом, для чего, собственно, и поставили во главе подготовительного комитета не кого-нибудь, а опять же первого среди первых советских писателей. Грядущий юбилей выпадал аккурат на 1937 год — самый пик массовых сталинских расправ над собственным народом. В связи с чем оказался исключительно «созвучен» плану вождя. Ибо, в отличие от общепризнанного обычая пышно «юбилеить» по случаю дня рождения великого поэта, нацеливало массы на чествование столетия его безвременной гибели (!).

То, как это «заздравие» сольется с «заупокоем», сам Горький не увидел: в 1936 году его не стало. А пока, совершенно не подозревая, как все скоро будет «свежо и оригинально», советский классик нашел недопустимым ставить имя Пушкина и общепит на одну доску. Мало того, не поленился отписать тогдашнему руководителю московских большевиков Лазарю Кагановичу: всемерно, дескать, протестую против такой неподобающей формы увековечивания нашего дорогого классика, как появление его имени на вывеске какой-то кафешки.

Наверху, где вообще-то как раз любили всех «строить» вровень с землей, а то и опускать на метр-полтора глубже, протест горячо поддержали. Кафе переименовали в «Спорт». Виновных наказали. И циркулярно учредили порядок, согласно которому впредь названия предприятиям могли присваиваться лишь с разрешения Моссовета.

Сегодня, словно насмехаясь над советским сюрреализмом, «Пушка» живет и процветает. А за спиной большого дома на противоположной стороне Тверской на одноименный бульвар уверенно смотрит в будущее дорогущий ресторан «Пушкинъ».

В интересующие нас 1930-е сходным по уверенности чувством могла похвастаться разве что «Арктика». Хотя, строго говоря, тому же Максиму Горькому было к чему придраться. В начале XX века он посетил буржуазную Америку, которую, судя по его очеркам, писатель нашел «погрязшей в погоне за чистоганом» и джазовых ритмах «музыки толстых».

И вот теперь, тридцать лет спустя, эта музыка вовсю звучала в «Арктике» каждый вечер до часа ночи.

Тем не менее ни на эти легкомысленные мелодии, ни на висящую над входом в «Арктику» вывеску в то время никто авторитетно не покушался. Да и зачем, если в этом кафе всегда шли в ногу с эпохой. То есть на своем, кулинарном уровне стремились как можно оперативнее откликнуться на все ее героические вызовы. Так, во второй половине 1930-х годов юное поколение бредило межконтинентальными авиаперелетами и освоением Великого Северного пути. И в кафе «Арктика» соответственно откликались на этот зов, предлагая посетителям персональные айсберги из пломбира и ледяные торосы из эскимо….

«Времена не выбирают — в них живут и умирают…»

Снова и снова не перестаю удивляться тому, что на излете 1930-х, то есть в самый пик сталинского репрессивного разгула, жизнь в московских кафе просто кипела. Лучшими из них, как уже отмечалось, были конечно же те, что располагались при крупных, «с историей» ресторанах. Однако и такие «автономные», как кафе «Арктика» на Тверской, «Артистическое» в Камергерском или «Красный мак» у Петровки, тоже держали марку довольно высоко.

Самое же главное — все отличались «лица необщим выражением». Потому что в каждом была своя «изюминка». Кафе «Националь» славилось кофе со сливками и яблочным паем. В «Метрополь» посетитель спешил ради бриошей и неподражаемых пончиков. Самые вкусные хворост и какао подавали в «Артистическом».

Что касалось кафе-мороженых, то — как уже рассказывалось в предыдущей публикации — не было по этой части в довоенной Москве более посещаемого, чем «Арктика».

И все же лучшим — трехслойным, высоким, как башня, и невероятно вкусным — пломбиром угощали в «Красном маке». Находилось это летнее кафе на углу Петровки и Столешникова. То есть примерно там же, где шумно гремевшие в середине 1920-х по всей Москве «Взбитые сливки». В конце 1930-х — начале 1940 года этой точки на общепитовской карте города уже не существовало. И эстафета популярности прочно перешла к «Красному маку». Об этом лучше всего у Юрия Нагибина. «…И как было прекрасно, — с понятной ностальгией писал он, — сидеть в скрещении двух самых оживленных улиц городского центра над башенкой из мороженого, крема и взбитых сливок, глазеть на прохожих, лениво перебрасываться замечаниями о проплывающих мимо красавицах и упиваться своей взрослостью. Тут не было ни тени цинизма. Семнадцатилетние оболтусы, мы были целомудренны и трезвы, наши загулы — это кафе-мороженое».

Все оборвалось 22 июня 1941 года. Рестораны и кафе закрылись. Молодежь ушла на фронт. И та, что уцелела и через четыре года вернулась, от сладкого довольно сильно отвыкла, привыкнув на передовой к соленому, едкому и горькому.

В апреле 1944 года, когда уже стало совершенно ясно, что война окончательно и бесповоротно вернулась туда, откуда пришла, жизнь в московских ресторанах и кафе снова стала потихоньку налаживаться.

Однако подлинное возрождение началось, конечно, уже после Победы. Тогда вновь потянулась публика в «Коктейль-холл» — тот самый, что скоро стал особенно популярным в среде юных неформалов послевоенной поры.

И снова на углу Петровки и Столешникова появилась длиннющая очередь из желающих попасть в «Красный мак».

Сосед наш по коммуналке — бывший гвардии младший лейтенант, потерявший под Кенигсбергом ногу, — был как раз из того — нагибинского — поколения. Не знаю, как до войны, но после Победы он всем кафе предпочитал брутальную пивную на Сухаревской (тогда Колхозной) площади. Оттуда — почти никаким — его частенько извлекал мой отец — тоже, кстати, закончивший войну гвардии капитаном. И тоже комиссованный, но несколько позже — после тяжелого ранения во время штурма Данцига. В июне 46-го — аккурат в канун батиного дня рождения — к нам свалился из-под Ростова его однополчанин. Вот тогда, поддавшись на отцовские уговоры, все трое и отправились в «Красный мак».

Погнала ли их туда ностальгия? Вряд ли! Все было в общем-то из-за меня. Отец потом говорил, что просто давно собирался побаловать сынулю хорошим мороженым.

Мороженое и вправду оказалось классным. Потому как, захлебываясь сладкими слюнями, я уплел одну вазочку. И попросил повторить. За эту жлобскую прожорливость я был наказан, Первым делом меня поразила сильнейшая икота. А потом начало изнутри сотрясать от холода. Не помню, у кого из троих я потом отогревался на руках. Скорее всего, у отца. Но принципиального значения данное обстоятельство не имело. Все эти измутуженные войной, наспех залатанные в госпиталях мужики были мне роднёй. Все донашивали одинаково выцветшие армейские гимнастерки, от которых веяло домашним для меня теплом. И каким-то особым, опять же общим для всех троих запахом. Это был крепко въевшийся в поры и потому всё еще не успевший выветриться запах пота, пороха, передовой. И конечно же «наркомовских ста грамм» — горького послевкусия большой четырехлетней народной беды, которую было невозможно подсластить никаким, даже самым лучшим послевоенным мороженым.

На самом деле время не шло, а летело. У кого-то из ветеранов от такого темпа останавливалось дыхание. Кому-то затягивало раны. А нас — их детей — подхватывало ветром перемен, сбивая. самых продвинутых в определенных, нами самими же облюбованных общепитовских точках. В послевоенные годы самым модным из таких стал уже не раз помянутый «Коктейль-холл». Но там в основном гужевались «лабающие стилем». Мороженое в их среде не котировалось. Они бредили просочившейся с Запада музыкой. И предпочитали проверять на вкус некие разноцветные смеси с какими-то экзотическими иностранными названиями.

Ничего-ничего! В самом начале 1960-х мороженое плюс недорогое сухое вино взяли убедительный реванш. Причем тоже на Тверской в доме № 6. Но в помещении по соседству — как раз там, где до войны публика брала в осаду легендарную «Арктику».

Однако теперь многое было иначе. В честь полета первого в мире космонавта в роддомах рождались почти одни Юры. А кафе назвали, естественно, «Космос». От прежнего «арктического» оформления в нем не осталось и следа. Теперь тематика интерьеров звала исключительно к далеким планетам. А витражи в окнах отгораживали нас от сероватой соцдействительности красочными изображениями советских космических кораблей.

Однако самыми желанными были, конечно, «межпланетные» новации в меню. Совершенно в духе новых времен и устремлений — кафе встречало очередную генерацию трудноизлечимых романтиков целым фирменным рядом специально приготовленного мороженого. Нигде кроме, как только в «Космосе», можно было отведать «Планету» — шоколадный пломбир с добавкой смеси из жареных миндаля, арахиса и фундука. Или заказать «Мечту» — тот же пломбир, но уже в комбинации с вареньями сливовым, черносливовым или консервированным компотом.

Особым шиком казалось то, что «Мечту» подавали в фужере. А вот «Космос» — шарик из сливочного мороженого, политый шоколадной глазурью, — приносили на блюдце или в неглубокой чашке. Последнее несколько снижало впечатление. Однако вкус все равно заставлял позабыть о шероховатостях.

Осужденное XX съездом сталинское прошлое мертвой хваткой продолжало держать страну. Зато будущее сияло так, что его света хватало и настоящему.

Так, во всяком случае, нам тогда казалось…

Про праздники послевоенного детства и борьбу с переохлаждением

Сегодня, вспоминая о мороженом — этой сладкой радости времен своего детства и даже юности, мои перевалившие за шестьдесят сверстники умиляются и просветляются.

Ну как же, как же! И небо было голубее. И зимой за минус 25 заворачивало. Но хоть и утеплялись не бог весть чем, простуд не боялись. Закаленный был народ, небалованный. Мороженое в самую студеную пору трескали. И ничего — только пар изо рта вырывался…

Молодые, заметил, всё это слушают — и тоже как-то просветляются…

Ой, ребята, «фильтруйте» эти «мемуары»! Уж очень неоднозначны были те наши «праздники детства». Особенно в послевоенной стране. Потому что если про закалку, то — что на воле, что в сталинской зоне — «утеплялось» большинство знаменитой русской телогрейкой.

Про мороженое — тоже все прозаичнее. Полакомиться им в кафе — это даже у взрослых случалось далеко не каждый день. Чаще угощались в киношке, перед сеансом. Мы же, ребятня, понятное дело, покупали мороженое на улице, у бойких, голосистых теточек в не очень свежих белых куртках, надетых прямо на пальто. Свой товар эти видавшие виды «снегурочки» держали в обыкновенных картонных коробках или, реже, деревянных сундучках. У нас на Сретенке в фаворе была лоточница, которая торговала около уже давным-давно не существующего кинотеатра «Уран». Мороженое она извлекала из стеклянного ящика, установленного на деревянных распорках. Но такое было большой редкостью, что, как известно, только усиливает впечатление.

Про вкус мороженого в духе ретро разрешите чуть позже. А вот про ценообразование уточню. До отмены продуктовых карточек в 1947 году его продавали эдакими брикетиками. Целый стоил 30 рублей. Большинство по бедности покупало лишь половинку за 15 рублей. Да и то в основном по красным датам на отрывном календаре. Почему так скромно? Да потому, что полулитровая кружка молока стоила на базаре 40 рублей. Поэтому в такой обыкновенной семье, как у нас, молоко покупали лишь для меня, малолетки. Соответственно, старшему брату долгое время приходилось поглядывать на мороженое лишь издали.

Сегодня некоторые бодрячки-«мемуаристы» о той калькуляции не вспоминают. А все больше вздыхают о пломбире по 48 копейки за штуку или эскимо на палочке за 22 копейки.

На самом деле такие цены существовали уже много позже — где-то между их тогдашней боевой дворовой юностью и началом нынешнего прогрессирующего склероза. Но тогда, кстати, многие из нас уже не мороженому приоритет отдавали. А красному портвейну № 14 в почти литровой емкости с надписью на этикеточке «цена без посуды 2 рубля 10 коп.». Так что при средней ежемесячной зарплате по стране в 86 рублей (см. архивы Росстата) портвейн главным образом закусывали «мануфактуркой» (скоро эту роль принял на себя изобретенный при Хрущеве плавленый сырок «Дружба»), А пломбиром, присовокупив к нему пару чашечек кофе, угощались с любимой девушкой, пригласив ее в недорогое, с трех сторон застекленное кафе.

Таких «стекляшек» в конце 1960-х — начале 1970-х в Москве понастроили видимо-невидимо.

Это в смысле того, что и уличная торговля мороженым тогда сильно пошла в гору. Решающую роль в этом сыграла контора под названием «Автоматторг», которая ведала централизованной торговлей данным продуктом. Под этим логотипом пять-шесть сортов продавали в раскиданных по всему городу фирменных ларьках, стационарных киосках, а также с передвижных, установленных на двухколесную тележку лотков. Поскольку спрос — как и тяга к культурному отдыху в «общепитовских стационарах» — рос, уличная торговля мороженым клиентов у профильных кафешек не отбивала. Эти заведения чувствовали себя уверенно даже в перестройку, когда прилавки в магазинах оголились донельзя. И нисколько не стушевались в период повального увлечения фастфудом. Стоило, помнится, в 1990 году появиться на углу Пушкинской площади первому в Москве «Макдоналдсу», как почти одновременно с ним на Тверской-Ямской открылось замечательное кафе-мороженое «Пингвин».

В «Пингвине» холодные шарики раскладывали по хрустящим рожкам. С начала нулевых эти рожки уже стали предлагать в каждом супермаркете. Наполнитель, естественно, предлагался в ассортименте, где клубника в общем-то пахла клубникой и шоколад сохранял вкус какао-бобов.

И все же — после спада первой волны ажиотажного спроса на весь приплывший с Запада «секонд-хенд» — стало «царапать». Первыми нос начали воротить как раз те, кто в свое время вырос на советском эскимо с пломбиром. Однако «нашенское» тогда уже в общем-то сказало good bye. Потому что примерно из 400 тонн мороженого, которые в те годы производились в Москве, львиная доля падала на разные «дав», «баскин-робинсы» и прочие замороженные приветы от корпорации «Нестле», которая, как известно, контролирует около 49 процентов мирового производства и продажи данного продукта.

Пришлось ради ответа на этот вопрос себя не пожалеть. И еще в конце прошлого века взяться за изучение лично. Тем более что случай подвернулся. В 1997 году — если с запуска первой в отечестве производственной линии считать — столичному мороженому исполнилось ровно шестьдесят. А тут еще и самой Москве 850 лет шарахнуло. По такому случаю столичные кулинары изготовили к двойному юбилею целую серию новых сортов. Названия у них почему-то были сплошь монархические: «Шапка Мономаха», «Царь-пушка», «Царь-колокол», «Корона Российской империи». Но главное, что вкус оказался просто сказочный. Специалисты тайны из этого не делали: все ингредиенты — и молоко, и сахар, и шоколад, и ягоды, и орехи — все только натуральное.

Даже, прости меня Господи, стабилизатор!

В отличие от зарубежных образцов в отечественном продукте этот самый стабилизатор всегда был естественного происхождения. Называется пектин. Он, по авторитетному мнению ученых, весьма способствует выведению из наших невероятно сегодня зашлакованных организмов холестерина, солей тяжелых металлов и даже радионуклидов. Отсюда получается, что правы были в чем-то дорогие мои бывшие мальчишки из послевоенной поры. Ну, хотя бы в том, что и мороженое, которому они тогда радовались, и телогрейки, что спасали их от переохлаждения, были без всякого намека на химию и синтетику…

А в результате натуральное оказалось лучшим средством от распада…

А еще главное — любить потребителя. Пусть за наличные. Но не так, как власти предержащие, у которых бюджетных (читай — «наших») денег и так куры не клюют. А те, кто за эти «бабки» реально готов постараться. Тогда, уверен, будет как на специализированной выставке профессиональной одежды «Телогрейка-2001», куда случайно довелось попасть в начале нынешнего века. Помню, как там кругами ходили парочки вокруг новейшего образца «ватника для двоих», то есть для влюбленных. Он был страстного, ярко-красного цвета, влезть в него можно было только крепко обнявшись. А еще поразила модель утепленного стеганого фрака под названием «Ночная бабочка». Образец легко снимался, хотя и без этого в нем было столько прорех, что красота женских ног и так хорошо отслеживалась. Словом, лучшее воплощение рабочего девиза времен «развитого социализма» «От каждого по способностям — каждому по труду» сложно было вообразить.

А это еще о борьбе с переохлаждением. Потому что лично меня теплотой патриотизма больше всего обдала телогрейка под девизом «Президент всея Руси». Ну, представьте. Расцветка в «триколоре». На груди выткано золотом слово «Россия». А на спине — гербовый орел.

Не стыдно на любом саммите показаться.

Я же об этом славном президентском прикиде снова вспомнил два года спустя, в Сокольниках, на очередном городском празднике мороженого «Сладкое лето». Каких только сортов — для малых, для старых — там не выставили! Однако более других из сладкоежек уважили зрелых мужчин. Специально для них представили брутальную серию мороженого с 1,5 процента содержания спирта. Отечественные «тафгаи» веселели от одного вида: «Ведь как могут, когда хотят!»

И только автолюбители отходили от стенда с каменными лицами.