Легенды московского застолья. Заметки о вкусной, не очень вкусной, здоровой и не совсем здоровой, но все равно удивительно интересной жизни

Собраться и хорошо посидеть за дружественным, хорошо накрытым столом люди любили всегда, порой даже в самую, казалось, неблагоприятную для подобного времяпрепровождения пору. Об этом же говорит история самых популярных из рожденных в советское время ресторанов. Ведь самый первый и крупный из них — «Москва» — появился в стенах одноименной гостиницы на Манежной в 1935-м. То есть как раз в тот год, когда, выступая на Первом всесоюзном совещании стахановцев — передовиков социалистического производства, товарищ Сталин, лукаво улыбаясь в усы, объявил: «Жить стало лучше, жить стало веселей». Именно под эту, мгновенно ставшую крылатой сентенцию в стране уже набирал свой страшный разгон Большой террор конца 1930-х. А пик его, в свою очередь, самым удивительным образом совпал с настоящим бумом в сфере столичного общественного питания. Что ни месяц в столице открывалось или новое кафе, или ресторан, которые моментально заполнялись жизнерадостными посетителями. В самом 1937 году на переименованной в улицу Горького Тверской распахнул двери и сразу же стал исключительно посещаем ресторан грузинской кухни «Арагви». Так что жизнь в столичном центре искрилась и бурлила — ну, совсем в стиле широко популярного тогда танго «Брызги шампанского».

Но только странным, где-то на грани беззаботности и истерики, было это веселье. Потому что звон хрустальных бокалов, ароматы прекрасной еды и раскаты бравурной музыки в только что открытых ресторанах самым противоестественным образом уживались с тотальной прослушкой, массовыми арестами и прочими неоспоримо страшными знаками большой народной беды.

Отчасти то же самое, но в несколько смягченной форме повторилось в послевоенной Москве конца 1940-х — начала 1950-х годов. Мир балансировал на грани холодной и 3-й «горячей» войны. Советская власть сражалась с «тлетворным влиянием Запада» и прессовала «безродных космополитов». А в столице публика радостно осваивала площадки новых своих фаворитов — рестораны «Арарат», «Узбекистан», а также открывшийся в одноименной гостинице ресторан «Пекин».

«Москва». Сыр ностальгический, со слезой

Сегодня, когда вместо снесенной в 2002 году гостиницы «Москва» на Манежную площадь глядит ее одноименная реконструкция, почему-то первым делом вспоминается сыр когда-то очень распространенного сорта «Советский». В одноименном ресторане еще той, образца 1935 года «Москвы» его подавали свежайшим, со слезой. И сегодня уже можно с уверенностью сказать — ностальгической.

Будем реалистами! Никакой монополией на этот опять же чистый, как слеза ребенка, продукт ресторан в прежнем здании гостиницы «Москва» конечно же не обладал. Просто благодаря «Столичной» нашу расположенную тогда ближе всех к Кремлю гостиницу знали «в лицо» в самых отдаленных уголках планеты. Ибо каждый взявший в руки бутылку этой самой лучшей советской водки невольно бросал взгляд на ее фирменную этикетку. А на ней красовалось изображение знакомого, глядящего на Манежную площадь гостиничного фасада. Понятно, что совсем уж отвлечь своим содержанием от содержимого такой рисунок не мог. Однако ж своим добротным, социалистической выделки реализмом все же взгляд на себе задерживал.

Еще бы! Ведь автором был художник Андрей Иогансон — сын самого Бориса Владимировича Иогансона, Героя Социалистического Труда, действительного члена и президента Академии художеств СССР.

В той исчезнувшей в конце XX века с карты мира стране Иогансон-старший был более всего известен монументальными полотнами типа «Выступление В.И. Ленина на Третьем съезде комсомола». Чтобы «наваять» таких размеров картины, ему приходилось привлекать целую бригаду помощников-живописцев. Его сыну, получившему заказ всего-навсего на этикетку, «подмалевщики» не требовались. Но коллектив товарищей все равно помог. Так, во всяком случае, утверждается в байке, которую приписывают уже Игорю — третьему художнику в династии Иогансонов и внуку корифея крупноформатной советской живописи. Проблема заключалась в том, что время шло, а исполнитель заказа все никак не мог найти для этикетки нужный образ. На что, как-то завалившись с друзьями в «Националь», и посетовал. В ответ кто-то из присутствующих за столом ткнул пальцем в сторону окна, за которым виделась Манежная с выходящим на нее южным фасадом гостиницы «Москва».

«А почему бы и нет?» — подумал Андрей. И тут же на бумажной салфетке набросал силуэт. Осталось только перевести на эскиз.

И хотя дальнейший процесс внедрения протекал интимно, результат превзошел все ожидания. Новая этикетка оказалась продукту к лицу. А изображенное на ней — будучи несомненно близким к жизни по форме — вполне отвечало народным чаяниям и по содержанию.

Словом, Иогансона-старшего реалистическая по стилю работа сына должна была бы удовлетворить. А уж как радовались почетные завсегдатаи изображению на этикетке, и вовсе трудно передать. Едва взглянув, они сразу же стучали по ней пальцем: «Смотри-ка — вот окна нашего ресторана!» В отличие от других эти окна действительно были приметны своей удлиненностью, поскольку просторный ресторанный зал занимал сразу второй и третий этажи.

Когда в самом начале 1930-х годов согласно сталинскому генеральному плану на месте грязноватой, почти сплошь застроенной двухэтажными домами с мясными и рыбными лавками улицы Охотный Ряд решено было возвести монументальное здание лучшей в столице гостиницы с магазинами, ресторанами и кафе, объявили конкурс. Победителями оказались два тогда еще очень молодых зодчих — Л. Савельев и О. Стапран. Выиграть-то они выиграли, да с делом своим не совсем справились. Очень уж куцевато выглядел их по-конструктивистски аскетичный проект. Поэтому к делу привлекли академика А. Щусева — славного творца Мавзолея Ленина и столичного Казанского вокзала. Уже на готовый каркас мэтр наложил архитектурный декор в духе неоклассики. А далее, когда определялись с фасадами, собственно, и случилось то, из-за чего якобы в результате получили «молодца с двумя разными половинками лица». Щусев нарисовал на чертеже два варианта боковых выступов. Показали Сталину, без которого тогда и гораздо менее серьезные вопросы не разруливались. А он взял да прямо на листе маханул свою подпись. Все! Далее любая корректива оказалась чревата «отклонением от генеральной линии родной партии». И в те годы тянула на беспощадную статью 58 прим УК — вплоть до высшей меры наказания.

Разобраться, что в этой истории достоверно, сложно. Никаких подтверждающих ее документов не сохранилось. Но появление двулико косящей в сторону Кремля «Москвы» стало фактом. Правда, к которому все привыкли.

Сам Щусев, однако, пережил настоящий стресс. Сначала подняли бунт молодые коллеги: мол, присвоил мастер чужую работу. А потом и в архитектурном журнале вдруг замелькали строки о сомнительной, как тогда выражались, «политической утробе» старого мастера. Совсем худо стало Щусеву, когда в один наверняка очень памятный для него день вдруг последовал вызов к Берии. Поехал, собрав «вещички». И готовый с самому худшему. Так что, попав под прицельный взгляд начальника «руки карающей», даже не сразу взял в толк, что вызвали его для выполнения личного заказа наркома — переделать главный корпус в комплексе зданий НКВД, Того самого, что и поныне стоит на Лубянской площади — бывшей площади Дзержинского.

Так что создание лучшего в свое время советского «храма постоя и еды» проходило довольно нервно!

Зато итог, как сообщалось в свое время в рекламе про клизмы из Сызрани, «превзошел все ожидания».

Ресторан в гостинице «Москва» был поистине дворцового типа. Но все же в чем-то для «широких трудящихся масс». Потому что Щусев спроектировал самый большой в столице ресторанный холл аж на 500 мест. Особенностями своего пространственного решения новое помещение явно напоминало одно из прежних творений этого зодчего. Но, слава богу, не застывший в похоронной тишине ленинский Мавзолей, а гулкий зал ожидания Казанского вокзала.

От дальнейших с ним аналогий ресторанный зал спасало потрясающее по своему художественному уровню убранство потолка и стен. Оно и неудивительно. Потолки украшали росписи и лепные плафоны с изображениями Дворца Советов работы выдающегося мастера монументально-декоративного жанра Евгения Лансере. К ним впоследствии присоединился и живописный «Салют Победы» Александра Дейнеки! А на стенах банкетного зала появились картины с изображением достопримечательных мест столицы работы художника Ильи Машкова — одного из бывших участников авангардной группы «Бубновый валет». Словом, тоже не последнего мастера в ряду заслуженных деятелей искусств России.

На остальное лучше посмотреть собственными глазами, поискав в Интернете. На запечатлевшую интерьеры живопись своих Иогансонов не нашлось. Но кое-какие документальные фото там сохранились. Кое-что виртуально спас кинематограф. А еще что-то, но уже предметно перепало Музею архитектуры, который успел вывезти из разоряемого здания ресторанную люстру, несколько плафонов работы Лансере и еще кое-что по мелочи…

Кроме собственно ресторана, в гостинице «Москва» можно было еще очень славно провести время в двух кафе. Одно из них называлось «Огни Москвы». Находилось оно на самом последнем, 15-м этаже высотного корпуса гостиницы. И вплоть до конца с середины 1950-х годов оставалось чрезвычайно популярным у влюбленной молодежи местом встреч.

Второе кафе работало только в летнее время. Оно вольготно располагалось на крыше основного шестиэтажного корпуса, откуда открывался красивейший вид на Дом союзов с его знаменитым Колонным залом, Театральную площадь с Большим театром и цветущим перед ним сквером. Очевидно, как раз по причине распахивающейся оттуда панорамы режиссер Г. Александров выбрал это кафе для съемок одного из ключевых эпизодов фильма «Цирк» (1936). Напомню, что по сюжету именно сюда, задумав сорвать советский аналог доселе его непревзойденного циркового номера «Из пушки на Луну», иностранный продюсер Кнейшиц (артист П, Массальский) приглашает простодушную директорскую дочку Раечку. Именно ей предстоит осуществить рискованный полет под купол цирка. Так что возможный Раечкин перевес грозит роковыми последствиями. «Но лишние несколько килограммов для артиллерии не имеют никакого значения!» — коварно заверяет девушку господин Кнейшиц. И вкрадчиво пододвигает Раечке аппетитнейший песочный торт.

А вот этими словами Кнейшиц совершенно не погрешил против истины. Незаметно нагулять парочку-другую килограммов — что в ресторане, что в кафе гостиницы «Москва» — было проще простого. Правда, возможность тут же все и растрясти в танцах до упаду — тоже существовала. В ресторане, например, с расположенной справа от входа эстрады весь вечер энергично всхлипывал страшно дефицитный тогда джаз. Однако беда заключалась в том, что противостоять искушению удавалось немногим: очень уж вкусные подавались в «Москве» выпечка, торты и мороженое. Не говоря уж обо всех остальных изделиях ресторанной кухни, на которой много лет царил один из самых замечательных столичных шеф-поваров Григорий Павлович Ермилин.

Кстати, в 1960-х годах именно им возглавляемый коллектив выступил с почином о введении в дневные часы обеденного меню по сниженным ценам. Предложение было поддержано другими грандами столичного ресторанного дела. После чего во время дневного рабочего перерыва залы стали заполняться сотрудниками близлежащих учреждений. А также всеми, желающими отобедать недорого и по высшему разряду.

Однако главное священнодействие по высшему разряду происходило, естественно, ближе к вечеру. Тогда даже процедура вручения меню выглядела иначе. Его в старой «Москве» не просто приносили. Его величаво вручал строго все подмечающий метрдотель. Более солидного, страниц в двадцать, описания в респектабельной темно-вишневой папке в других столичных ресторанах я, признаться, не встречал. И первый раз начал вчитываться в этот на нескольких иностранных языках текст с истинно папуасским ужасом. Ведь даже на родном русском такие названия, как «лангет» или «фрикасе», мне тогда мало о чем говорили. Со временем, конечно, жизнь образовала. Да и гастрономические университеты в любимом «Будапеште» не прошли впустую. Так что сегодня я могу навскидку назвать сразу несколько фирменных блюд, которые особенно запали в этих стенах в душу в связи с надвигавшейся в 1980 году Московской Олимпиадой: сельдь «Олимпийская» (к ней подавался в соуснике майонез, смешанный со сметаной); мастерски приготовленные рыбные котлеты и конечно же лучшее изделие собственного кондитерского цеха — торт «Славянка» (пышная смесь из муки, сахарного песка, с добавками сгущенки и халвы)…

В памяти ее неподражаемый евроазиатский вкус преследует меня до сих пор.

Еще чудом кое-где сохранившиеся с дореволюционных времен кулинарные традиции и профессиональное мастерство старых кулинаров, помноженное на умелую рационализацию, объективно несли людям благо. Но, как и все в стране, к середине 1980-х годов власти даже этот процесс ухитрились довести до исступления. Гостиницу, которая еще совсем недавно ошеломляла постояльцев обилием ценных пород дерева, лепнины, мрамора, бронзы, живописи и скульптуры, стали обставлять стандартной мебелью. Вот именно тогда-то и был нанесен первый удар по оригинальным интерьерам, разработанным самим А. Щусевым и осуществленным целой группой видных художников.

Следующей в список потерь попала кухня. Беда под названием «всеобщее оскудение» посетила ее в перестроечное и особенно постперестроечное время 1990-х годов. Тогда же ресторан в гостинице «Москва» переименовали в «Столичный». Пришпандоривание этого заслуженного водочного бренда к сильно устаревшему вместе с гостиницей ресторану напоминало процедуру плутовского переклеивания этикеток с подменой содержания. Ну, все равно как если бы в порожнюю бутылку из-под «Столичной» залили почти самопальную «Московскую особую» какого-нибудь калужского разлива. Причем подмена осуществлялась прямо на глазах. Так, вместо доброго старого джаза с подмостков понеслась попса. А в сильно «похудевшем» меню возобладали блюда, так сказать, «русской кухни». Каждое готовили минут за двадцать пять — тридцать. Но так, что все, даже самое простенькое из старенького вроде семги с лимоном или советским сыром со слезой, вспоминалось с безысходным сожалением о безвозвратном прошлом.

Однако самое худшее произошло уже в новом веке: в 2002 году не такую уж и ветхую старую «Москву» снесли. А на ее месте — как бы с прежней внешностью — принялись возводить новую.

Спора нет: сегодня на прежнем месте возникла новая, безусловно более комфортабельная внутри и даже где-то с прежними, легко узнаваемыми чертами «Москва». Полагаю, что и кухня в ее новеньких ресторанах и кафе — не говоря уж о сервисе — в чем-то современней и круче прежней.

Но ведь беда в том, что невосстановимо. И поэтому как-то жаль навсегда утраченной неповторимости прежних интерьеров. И какого-то по-особому праздничного света, который исходил из сотен окон многоэтажной громадины прежней «Москвы» и молочных шаров на фонарных столбах перед ее фасадом. Ведь именно они незабываемым майским вечером 1945 года освещали ликующее, обнимающееся, полное радости от Победы и горчайших слез от невосполнимых утрат человеческое море на Манежной площади.

А еще, конечно, жаль разоренного гнезда, которое в суровые октябрьские дни 1941 года перед угрозой захвата гитлеровцами Москвы хорошенько заминировали. Но народ не отдал свою столицу врагу. «Москва» уцелела. И потом до самой Победы укрывала и подкармливала, а в мирные дни привечала и избавляла от тины бытовых мелочей далеко не балованную удобствами отечественную культуру.

А сколько уже в «Москве» 1960, 1970 и 1980-х было обмыто орденов видных советских военачальников, Героев Социалистического Труда, лауреатских званий выдающихся деятелей науки и культуры! Сколько раз связывались судьбы любящих и разрубались узлы взаимного непонимания на пятнадцатом этаже в кафе «Огни Москвы»!

Действительно, куда? Ну, пристроили несколько роскошнейших ресторанных люстр в Музее архитектуры. А что с остальными? Или где свалили дивной красоты облицовку стройных колонн из уникального итальянского мрамора малахитового цвета? За их красоту, кстати сказать, была заплачена неимоверная цена: в 1931 году этот мрамор — перед тем как взорвать объект — по-мародерски содрали с намоленных стен старого храма Христа Спасителя. Я уж не вспоминаю про роспись Е. Лансере на потолках — у кого повернулась рука их ломать при демонтаже? И живописные плотна И. Машкова — их-то в какие такие запасники уволокли?

Не всех, ясное дело, это волнует. Многие — особенно молодые — о том и ведать не ведают. А некоторые — как раз из информированных — считают, что, собственно, и жалеть нечего. И вспоминают, как осуществлялась в окружении той красоты прикормка нужных людей, слежка за иностранцами, как крутились в гостиничных коридорах спекулирующие шмотками фарцовщики и валютные проститутки.

Но ведь не эта накипь ушла из нашей жизни со сносом «Москвы».

Навсегда утратилась какая-то пусть совсем не доминирующая, но все равно очень теплая краска из жизненной палитры сразу нескольких поколений.

А заодно — закрылась настоящая академия, воспитавшая и подготовившая в своих стенах многих выдающихся отечественных мастеров кулинарного дела.

«Арагви». От грузинской кухни к шведскому столу

Даже в монохромные советские времена на тогда Советской, а ныне Тверской площади у людей, не теряющих аппетит и вкус к жизни в любых ситуациях, был выбор. Во всяком случае, для многих моих друзей-кинематографистов. Судьбу их фильмов решали совсем неподалеку — в особняке Госкино СССР в Гнездниковском переулке. И согласно традиции, после оглашения очередного приговора очередной кинокартине ее творцов прямо-таки вышибало в сторону Советской площади.

Там, словно витязь на распутье, их уже поджидал на своем бронзовом коне бронзовый же князь Долгорукий. С высокого гранитного пьедестала он своей правой рукой давал отмашку в сторону Тверской, дом № 9, в торце которого тогда зеркально поблескивали витрины довольно респектабельного кафе «Отдых». У кинематографистов для него было свое название — «Долина слез». Поэтому создатели тех картин, в отношении которых суровые кинокомиссары говорили «Не пойдёть!», знали: им — туда. Считалось, что лучшего места, где можно было бы интеллигентно, с хорошим коньячком «завить горе веревочкой», в Москве не найти.

Счастливчиков же, получивших после мучительных цензорских пыток заветное прокатное свидетельство, тянуло совершенно в противоположную сторону. Там, за богатырски расправленным левым плечом бронзового основателя Москвы, в доме № 6 располагался один из самых популярных в этом городе ресторанов — «Арагви».

Вот как раз с этим — если иметь в виду ароматы вкусной и здоровой грузинской кухни — здесь обстояло «божественно». Что признавало даже беспощадно верящее только в марксизм-ленинизм советское руководство. Исключение составлял лишь кое-как питавшийся на дому главный вождь мирового пролетариата. Поэтому висящая до сих пор на общей стене табличка с характерным профилем и надписью «Здесь В.И. Ленин участвовал в заседании Московского комитета РКП(б) 16 августа 1918 г.» не должна создавать у вас иллюзии, что «здесь» — это в «Арагви». Потому что, во-первых, и дата не та. А во-вторых, гостиницы «Дрезден», где как раз и происходило отмеченное на памятной доске событие, давно нет. Во время сталинской реконструкции Тверской улицы Горького в 1930-х годах здание бывшей гостиницы (тут почти полная аналогия с нынешними временами) взорвали ради возведения престижного здания на престижном месте для особо уважаемых людей.

В лучшие квартиры дома, который и поныне значится под номером шесть, заселили знатных людей Страны Советов — народного артиста СССР, орденоносца Б. Ливанова; выдающегося кардиолога, известного кремлевского врача Я. Этингера, бывшую участницу легендарных чапаевских атак М. Попову, вошедшую в эпос Гражданской войны и народные анекдоты под именем Анка-пулеметчица, и многих других.

Тем же, кто был попроще и посомнительнее, выделили тоже неплохую, но площадь поскромнее. Некоторых из жильцов в самый пик Большого сталинского террора в 1937 году увезли отсюда в тюремных «воронках». Жен и детей отправили в специальные лагеря для родственников «врагов народа». А тех немногих, кому посчастливилось остаться в своих осиротевших гнездах, уплотнили, периодически то подселяя, от отселяя к ним самых разнообразных жильцов.

Именно в том, не к ночи помянутом, страшном 1937 году в полуподвальном помещении дома № 6 распахнул свои совсем не для всякого встречного-поперечного гостеприимные двери ресторан «Арагви».

Попасть в него было все равно что вдруг каким-то чудесным образом на несколько часов перенестись в Тбилиси. Но при этом почему-то оказаться в окружении грузин исключительно «московского разлива». Они несуетливо располагались под низкими, расписанными художником Тоидзе сводами общего зала. И, чинно приступив к трапезе, совершали нечто совершенно отличное от того, как это обычно бывает у нас. А именно долго и замечательно тостовали. Пили из рога, не опрокидывая его в себя одним махом, а медленно, но неуклонно осушая до дна. Мечтательно вслушивались в мелодии, которые, словно поток небольшого горного водопада, лились и журчали с внутреннего балкона, где располагался маленький оркестрик. Потом начинали петь сами. И тогда создавалось ощущение, что вы совсем не в центре огромного города, не в закрытом помещении так называемого большого зала, зажатого между залом малым и чередой отдельных кабинетов, а где-то у них в гостях на берегу быстрой горной реки. Официанты в национальных костюмах, что хлопотали вокруг посетителей, только дополняли это впечатление. Они разносили по залу дымящиеся шашлыки. И этот аромат вносил еще одну характерную струю в общую атмосферу этого заведения, в котором царило настроение какого-то особого грузинского жизнелюбия.

В Москве нигде ничего подобного долгие годы не было. В 1941–1945 годах «Арагви» оказался одним из немногих ресторанов, который не был, как другие, закрыт или перепрофилирован в рядовой пункт питания во время войны. Он фактически по-прежнему оставался рестораном высшего разряда — правда, закрытого типа, предназначенного для обслуживания «спецконтингента». И только ближе к Победе приоткрыл двери пошире. В ресторан стали пускать тех, кто был в состоянии оплатить свое пребывание по коммерческим ценам. Последние, конечно, «кусались». Но ведь и высшее качество гарантировалось. Причем не только потому, что так было заведено во всех «фирменных» московских заведениях. С «Арагви» тех лет спрос вообще был особый.

Там за малейшую недоброкачественность можно было и «высшую меру социальной защиты» схлопотать. Потому что в иных обстоятельствах могло угрожать здоровью самого товарища Сталина. В «Арагви» он, правда, не появлялся. Но однажды ранним летним утром 1940 года лично посетил одну из расположенных в этом же доме коммунальных квартир, где по соседству с каким-то бедным студентом и полусумасшедшей старухой проживал в двух комнатах друг его детства, бывший председатель Совнаркома Грузинской ССР С. Кавтарадзе. В 1937 году — как все люди, чересчур много знавшие о прошлом генсека, — Сергей Иванович по личному распоряжению Сталина был арестован. А перед войной, по его же приказу, возвращен жене, прописан в вышеупомянутой квартире дома № 6 и даже пристроен на работу в одно из издательств.

Посреди предшествующей историческому визиту ночи Кавтарадзе без всяких объяснений вытащили из постели. Но доставили не на Лубянку, как он ожидал, а… прямо за накрытый в кремлевском кабинете Хозяина стол. Тот, оказывается, решил замириться. А по грузинскому обычаю окончательное примирение возможно только тогда, когда стороны переломят хлеб и выпьют друг с другом в доме обиженного. Поэтому, к ужасу Сергея Ивановича, на рассвете вождь пожелал продолжить застолье в его коммуналке. Внезапное появление в обыкновенном московском дворе кавалькады черных лимузинов, многочисленной охраны, расторопно перекрывшей все ходы и выходы, и самого нетвердо вышагивающего к подъезду генералиссимуса с каким-то совершенно ошарашенным гражданином вызвало у окружающих ощущение коллективного сна. Грузчики, перетаскивавшие ящики в «Арагви», буквально остекленели. Полусонный лифтер, отдавая честь, обалдело приложил ладонь к «пустой» голове. А открывшая входную дверь полоумная старуха на следующий день бродила по двору и всем рассказывала:

— Этот грузин Кавтарадзе совсем с ума сошел: приходит ночью пьяный, а перед собой держит портрет Сталина…

О том, как все происходило, лучше прочитать в «Актерской книге» Михаила Козакова. В ней он весьма подробно воспроизвел воспоминания самого Сергея Ивановича, которого знал лично. А также рассказ другого невольного свидетеля — проживавшей в том же доме Зины Поповой, своей приятельницы и дочки легендарной Анки.

Однако в нашей истории важно совсем другое. А именно то, чем оба в тесной комнатушке Кавтарадзе угощались. Оказывается, горячие шашлыки, лобио, сациви и прочие вкусности мальчики из сталинской охраны расторопно принесли как раз из «Арагви». Да и как же иначе?

«Общепитовскую еду» вождю абы какую — в смысле, не исследованную досконально — пищу никогда не подавали. Такое можно было доставить только из этого ресторана.

А там процедура была строжайшим образом отработана. Формально «Арагви» работал до комендантского часа. Неформально — до пяти утра. А фактически — столько, сколько было нужно ретиво крышевавшим данное заведение компетентным органам. Ведь помимо вождя им приходилось гастрономически обслуживать свое собственное начальство и даже их любовниц.

В этой связи на память приходит эпизод, который Евгений Евтушенко включил в свою во многом автобиографическую книгу «Мой XX век». Случилось это в 1952 году, когда он еще не был «отяжеленным» славой поэтом, а числился студентом Литинститута. Одна из знакомых пригласила его с двумя приятелями на день рождения подруги, которая жила в отдельной квартире в шикарном доме как раз напротив ресторана «Арагви». Как потом выяснилось, это была чуть ли не единственная постоянная любовница Лаврентия Берии, к которой он — видимо, неожиданно для самого себя — привязался и которая родила ему ребенка.

Человек-ястреб ее всячески опекал и обустраивал. Поэтому праздник, на который довольно случайно попали ребята, поразил их необычностью обстановки и редким по тем временам благополучием. «Стол, — вспоминал Евтушенко, — был накрыт а-ля фуршет, как тогда не водилось, и несмотря на то, что виктрола (разновидность первых радиол. — Авт.) наигрывала танго и фокстроты, никто не танцевал, и немногие гости жались по стенам с тарелками, на которых почти нетронуто лежали фаршированные куриные гребешки, гурийская капуста и сациви без косточек, доставленные прямо из «Арагви» под личным наблюдением похожего на пенсионного циркового гиревика великого Лонгиноза Стожадзе».

А вот еще одна жизненная история, связанная с совсем иного рода «угощением», но происшедшая в начале все тех же 1950-х и тоже связанная с «Арагви». Я ее услышал от Якова Яковлевича Этингера — видного российского ученого, доктора исторических наук, почетного члена семи зарубежных академий, а тогда студента МГУ. До 1950 года он тоже проживал в соседстве с этим рестораном. Но только не напротив, а все в том же доме № 6. Его приемный отец Я.Г. Этингер — мирового уровня кардиолог и номинант на Нобелевскую премию — своих высокопоставленных пациентов из числа видных советских военачальников и партгосноменклатуры частенько принимал на дому.

А те, доверяя доктору свое драгоценное здоровье, заодно раскрывали и душу. Лубянские специалисты претендовали на такой же уровень откровенности. Однако на добровольность уповать не могли. И потому поставили квартиру профессора на прослушку. Со временем по мере необходимости точно так подключались к семейным очагам и других «общественно значимых жильцов».

Результаты не заставили себя ждать. Арестованный в 1950 году и спустя год скончавшийся в тюрьме на Лубянке профессор Этингер был посмертно «пристегнут» к раздутому Сталиным «делу врачей-вредителей». Самого Якова взяли за месяц до ареста отца. Спустя полвека он рассказывал мне, как его, 21-летнего студента, доставили на Лубянку. И сначала били трофейными эсэсовскими дубинками. А потом припирали к стенке обильным цитированием материалов прослушки.

Прослушка в «Арагви» оказалась самой долгоиграющей. Поскольку и в постсталинские времена ресторан негласно продолжал оставаться спецподразделением Лубянки. Сюда и директоров назначали только таких, которые отбарабанили свое в органах. И «уши» к слетающимся на здешние праздники еды зарубежным дипломатам, журналистам, высоким иностранным гостям «пристегивали». Заодно «писались» разговоры и родной отечественной публики. Интересно, знали ли об этом оккупировавшие «Арагви» в 1960-х московские цеховики — организаторы самых рентабельных в стране подпольных предприятий? Или скоро сильно их разбавившие за столами подпольные короли фарцы и валюты? Про одного из таких — Яна Рокотова по кличке Ян Косой, подведенного потом задним числом под расстрельную статью самим Никитой Хрущевым, — тогда слагались легенды. Для подобного рода посетителей уже закрытый было на ночь ресторан открывали вновь, вызывали официантов, накрывали шикарные столы. Словом, трудились, не считаясь со временем и не покладая рук. Для «плана». «На державу». И себя, конечно, любимых…

А уж как любили в таком вкусном месте работать и отдыхать советские бойцы «невидимого фронта»! Не зря уже в постперестроечные времена один из видных наших в прошлом разведчиков Михаил Любимов ностальгировал: «Пою кабинеты с вежливыми официантами: там много побывало ценной агентуры. Какие были времена! Кабинеты готовили заранее, ставили на столы дорогой (и не фальшивый!) коньячок, черную икру, балыки и прочий дефицит. Знали, что государство не скупится на полезное дело, оплатит с лихвой. Мэтр (порой отставник КГБ) встречал у раздевалки, держал руки по швам и угодливо заглядывал в глаза. Был ПОРЯДОК, было уважение к органам…»

У нас — молодых шестидесятников второй половины 1960-х годов, или, как саркастично назвал эту генерацию критик Рассадин, «младозасранцев», — никакого уважения к этим самым органам не было. Только опаска. Да и то, до третьей рюмки. Далее начиналось: «Да пошли они…» И прочая фронда. Для некоторых это плохо заканчивалось. Кого-то шантажировали, вербуя в «доброжелателей».

Один мой сокурсник по университету через много лет сознался, что именно в «Арагви» ему пришлось дать подписку. Но, правда, о «неразглашении». По пьяни он вместо туалета вломился в какое-то довольно просторное помещение, уставленное дюжиной магнитофонов. На каждом, ведя запись, медленно крутились многочасовые бобины. И висел номерок. Такие же стояли на зарезервированных столиках в залах и отдельных кабинетах.

Впрочем, остались и совсем другие воспоминания. Тех, кто, несмотря ни на что, широко и весело отмечал с друзьями в «Арагви» юбилеи, дни рождения, угощал своих зарубежных гостей. У того же М. Козакова в «Актерской книге» есть эпизод о том, как принимали известного французского режиссера, актера и драматурга Роже Планшона, а с ним и его коллег — человек двадцать, которых тот пригласил в расчете, что каждый будет платить за себя. «Мне удалось добыть в «Арагви» большой кабинет, — вспоминал М. Козаков. — Накрыли длинный стол, пригласили зурниста, и он, к восхищению французов, сыграл на своем экзотическом инструменте Моцарта. Мой друг и я решили широко продемонстрировать европейцам русское гостеприимство. Пока я развлекал гостей, друг в полчаса слетал за деньгами, занял их у кого-то, и мы заранее, уже не как славяне, а как истые кавказцы оплатили банкет. Когда настал час расплаты, французы были ошарашены и долго не могли взять в толк, что стол уже оплачен двумя русскими. Я, как мог, отшутился, объяснив в импровизированном тосте, что мы в «Арагви», стало быть, почти на грузинской территории, а там уж так принято, и нам с моим другом приятно поддержать этот обычай…»

Иного рода эпизод запечатлелся в памяти актера Евгения Стеблова. В своей книжке «Против кого дружите?» он пишет: «Как-то в «Арагви», проходя по коридору второго этажа, я услышал торжественно-тревожный голос Юрия Левитана: «От Советского Информбюро. Сегодня, 22 июня, немецко-фашистские войска вероломно напали…» Заглянул в приоткрытую дверь отдельного кабинета. За столом сидели маршалы и генералы во главе с Левитаном. Они прошли с легендарным диктором всю войну, по всем фронтам, с сорок первого по сорок пятый. «С победой вас, дорогие товарищи!» Полководцы слез не скрывали».

Но давайте лучше про личные впечатления о еде в «Арагви». Кухню времен легендарного шеф-повара Стожадзе я не захватил. Зато — правда, всего лишь пару раз — бывал в ресторане в ту пору, когда там над плитой колдовал не менее великий Николай Семенович Кикнадзе. В 1957 году, когда этого кулинарного виртуоза откомандировали на Всемирную международную выставку в Брюсселе, к обеду в ресторан при советском павильоне выстраивалась примерно такая же очередь, как на главном входе. Не случайно же по завершении выставки ее оргкомитет удостоил Николая Семеновича Гран-при и золотой медали.

Попросить предъявить эти награды — такое в «Арагви» никому даже в голову не приходило. Всем было достаточно отведать любое приготовленное им блюдо. Легким наброском поделюсь собственными ощущениями. Помню, как заказал шашлык «Любительский на ребрах».

«Зачем? Самый лучший здесь по-карски», — бросил мой более опытный в таких делах товарищ. Я с этим «далеко не лучшим» — сладострастно урча и постанывая — расправился в мгновение ока. И, «пересчитав» все ребрышки до полировочного блеска, попросил повторить…

И еще. Впрочем, тогда это вся Москва знала. Нигде больше в нашем городе не умели делать такого сочного, такого поджаристого, такого румяненького цыпленка табака. Аппетитно обложенный зеленью, с неподражаемой острой чесночной подливкой, он, по определению одного из знатоков, «чуть ли не кукарекал в восторге от собственного вкуса». А если все это промокнуть теплым духовитым лавашом?! Да под бокальчик цинандали в оригинале?!

Тут уж, как говорится, нет слов! Одно слюноотделение…

Нет, все-таки действительно жаль, что в 2004 году этот ресторан закрыли на бесконечно долгий ремонт. Ведь как остро в нашем северном краю, где спокон веков все быстро выпитое считается безалкогольным, нам не хватает по-кавказски неспешного, с классной горячей закуской застолья!

А какой вкусной и здоровой могла бы стать жизнь страны еще в прошлом веке, если бы товарищ Ленин не злоупотреблял сухомяткой и крутыми куриными яйцами, которыми после изнурительных заседаний в Совнаркоме и МГК ВКП(б) обкармливала его на ночь супруга Надежда Константиновна. Куда было бы полезней и дальновидней, если бы вождь степенно, в окружении других нормальных граждан страны обедал в «Арагви». Возможно, тогда бы никто не вовлекал страну в оголтелый военный коммунизм. И ничто не мешало бы строить в ней социализм не только с замечательными блюдами кавказской кухни, но и большим шведским столом.

Неглинная улица, дом № 4. Раньше здесь размещался старый, с еще дореволюционной биографией ресторан «Европа». В нем была приличная кухня, играл оркестрик, выступали артисты. В апреле 1944 года, когда в Москве снова открылись рестораны и кафе, «Европе» вместе с «Москвой», «Авророй» и другими ночными фаворитами столичного общепита присвоили звание предприятия первого разряда.

Но в самом начале 1950-х все это было быстро забыто. Потому что на ее месте появился новичок, который хоть изначально и проходил по документам как кафе, но довольно быстро — не столько формально, сколько по факту — стал настоящим рестораном. И даже более того — совершенно затмил свою почтенную предшественницу, чем, собственно, почти обрек ее на полное историческое забвение.

А вот про «Арарат» несколько десятилетий подряд знал почти каждый второй взрослый москвич. И почти каждый пятый приезжий. Даже если он ни разу здесь лично не бывал. Такова была слава! И слава заслуженная.

Про маму — это, конечно, несколько преувеличено. Все-таки в московском «Арарате» была представлена самая старая, самая затейливая и самая трудоемкая в Закавказье кухня — армянская. Такую не всякая мама — пусть она даже будет ей с детства родной — потянет. Зато все остальное — и с минимум формальностей — было действительно душевно, по-домашнему. Главное было проникнуть внутрь. А стимулов для того было много. Привлекал даже режим работы. Кроме «Арагви», «Арарат» тех времен был, пожалуй, единственным такого рода заведением, который дольше других в городе официально работал в режиме ресторана первого разряда, то есть до пяти утра, а неофициально — почти круглосуточно. Располагалось заведение также исключительно удобно: в самом центре, вблизи сразу трех столичных театров — Большого, Малого и Детского.

Кормили в «Арарате» не только очень вкусно, но и сравнительно недорого. Так что туда днем и ночью ломилась самая разнообразная публика: артистическая, богемная; дипломатическая, чужеземная; студенческая, «деловая» и даже «подпольно-цеховая». Настрой такому демократическому — без чинов и званий — братству задавали главные завсегдатаи заведения — армяне. Если «Арагви» собирал под своей крышей московских грузин, то «Арарат» выполнял ту же роль, сразу же став местом традиционных встреч армянского землячества. Так что именно здесь в гуще одетых в скромные черные пиджаки командированных из какого-нибудь Ленинакана можно было вдруг упереться взглядом в роскошный маршальский мундир прославленного военачальника Ивана Баграмяна. Или обнаружить чуть в стороне от говорливой компании молодежи в модных тогда «битловках» вдохновенно всклокоченную гриву волос великого советского композитора А. Хачатуряна, тихо что-то наговаривающего в слуховой аппарат несколько туговатого на ухо чемпиона мира по шахматам, гроссмейстера Т. Петросяна.

Кстати, «слушали» в «Арарате» — это если о специалистах с соседней Лубянки — не хуже, чем в «Арагви». Предполагаю, что даже самих Баграмяна с Петросяном и редко, но заглядывавшего на огонек Константина Симонова. Заодно с ними «фиксировали» и всех остальных. Но особо пристально, конечно, иностранных дипломатов и журналистов. Полагаю, что они об этом догадывались. Как и все остальные посетители «Арагви», которые вольно или невольно вступали с ними в контакт.

Нас же — простых московских студентов — это, честно говоря, не очень напрягало. Куда более заботила нехватка средств и сложность проникновения за входную дверь. У нее почти всегда змеилась большая очередь. И, упрямо игнорируя табличку «Свободных мест нет», стоически ждала, когда «Сезам приоткроется». Лично я эту проблему решал с помощью двух своих сокурсников — коренных ереванцев. Они вроде бы корешились с самим метрдотелем Робиком Баблаяном, бывшим, кстати сказать, выпускником филфака МГУ, не без пользы использовавшим опыт ресторанного общения с гостями в своей дальнейшей творческой работе.

Впрочем, «своих» было столько, что даже при таких связях частенько приходилось постоять. Зато, проникнув в уютный интимный полумрак гостевого зала и рассевшись за низенькими столиками на огромных, устланных коврами диванах, заваленных грудой разнокалиберных подушек-думочек, можно было сладко расслабиться.

От разнообразия предлагаемых в «Арарате» вкуснейших блюд сводило челюсти: невероятно сытный, приправленный выдавленным из лимона соком хаш; пышущие жарким ароматом шашлыки, пикантная долма с ее компактными кусочками мясной начинки, завернутыми в виноградные листья…

А еще бодрящая своей свежестью мацони, пряная бастурма, острые армянские сыры со свежей кинзой. Словом, это была роскошная и, учитывая содержимое наших студенческих карманов, одновременно жестокая картина!

Но в молодости проблемы не выглядят столь уж непреодолимыми. Нас эпизодически что-нибудь да выручало. То удачно подворачивался редакционный гонорар на практике. То на день-другой обогащала сезонная разгрузка овощей на продуктовой базе. Но более всего толковые советы наших сокурсников — консультантов из Еревана.

Наши друзья точно выводили нас на оптимальное соотношение вечно противоречивых отношений «цена — качество». Благодаря их патронату чудно вписывались в наш тощий бюджет люля-кебабы (по-моему, лучшие в Москве) или обжигающие, меньше обычного размера, но честно сделанные армянские чебуреки. К мясу и сыру обязательно брали вкуснейший, только что приготовленный лаваш. Его готовил пекарь-кудесник Каро. Тандыр — круглая каменная печь в форме колодца, где его выпекали, находилась тут же, во внутреннем дворе. Смягчали и облагораживали весь этот гастрономический разгул фирменными армянскими винами. Они приятно кружили голову. Но память не отшибали. Вот ведь, сколько лет прошло, а во мне все по-прежнему звучит своеобразная музыка их названий: «Айгешат», «Аштарак», «Геташени»…

После каждого посещения «Арарата» мы возвращались на московские улицы, словно побывав у своих ереванских друзей дома. Никаких казенных общепитовских ощущений. Никакого неприятного послевкусия, остающегося после посещения обычного советского общепита. Никаких в нагрузку комплексов оттого, что «соседи» с недалекой от «Арарата» Лубянки что-то там занесли в свою фонотеку. Все, что они могли зафиксировать, — это то, что маленькая Армения в старинном центре столицы угощала нас за наличные. Но при этом явно с превышением над нашими весьма скромными чаевыми. Потому что совершенно бескорыстно, от всего сердца делилась своим теплом, добротой, умением работать, любить, дружить, радоваться жизни.

О том же самом из опыта других. Зимой 1962 года в «Арарате» оказались два друга, два поэта: уже освоившийся в Москве Евгений Рейн и приехавший из Питера Иосиф Бродский. Последний — кое-как тогда перебивающийся переводами будущий нобелевский лауреат — еще не был вытолкнут из страны. Но его уже вовсю «прессовали». И чтобы хоть как-то уберечься, он нырнул в плотно заселенную гущу столичного «плавильного котла». Почти сразу же ноги сами привели обоих в «Арарат». И тут произошло то, что Рейн чуть позже оформил в стихах. Он написал:

Здесь Рейн поставил точку и подписался «Р. Араратский».

Из рассказанного, надеюсь, понятно, почему многие в Москве буквально осиротели, когда 14 июля 1974 года двери Армянского дома на Неглинной открылись в последний раз. Пока район реконструировали, страна пережила смену эпох и ориентиров. В 2000 году на пустыре закипела стройка. И уже через два года на месте, где когда-то под армянскую зурну гуляла, веселилась и в одночасье закатилась наша молодость, появился фешенебельный пятизвездочный отель «Арарат-Парк-Хайят». А при нем — респектабельный ресторан с дорогим для старого москвича названием. Говорят, что сначала шеф-поваром пригласили того, кто угощал нас еще в старом «Арарате». Потом пришли молодые. Не хуже, если судить по нынешней кухне. С продуктами тоже все в порядке: почти все неповторимо армянское — от баклажанов до севанской форели — доставляют прямо из Араратской долины. В меню, а главное, на столе — строго выдержанный в канонах национальной кухни эксклюзив. В супе «ереванский бозбаш» вкус парной баранины, как полагается, вплетается в аромат свежих яблок и слив. Натурального (не бройлерного) цыпленочка зажаривают до хрустящей корочки. И не на чем-нибудь, а на каменной сковородке тапакац. На завтрак подают харису — пшеничную кашу с курицей, разваренной до ниток. И никаких капучино с эспрессо, только кофе по-армянски, сваренный на песке…

И при этом — приличные порции, посуда из лиможского форфора, почти безупречное обслуживание.

Цены — по крайней мере, на глаз — не такие уж и заоблачные. Но в «уях». Потом, когда прейскурант повелели оформлять в рублях, все встало на свои места. Расчет пошел в «штуках», да и чаевые оказались «царскими».

Конечно, можно считать, что с появлением в столичной коллекции роскошных заведений нового «Арарата» жизнь, в натуре, стала веселее. Но почему же при этом обязательно и сильно дороже?

В старых «Арагви» и «Арарате» тоже было не бесплатно. Но как-то по-другому. Не в «уях». Да и надежда на какое-то неизбежно светлое для всех будущее, несмотря ни на что, теплилась. И тогда казались не такими низкими потолки. Не такими тесными украшенные фресками стены…

Мы благополучно дожили до времен, когда в Москве открылись десятки, сотни новых, «с иголочки» ресторанов, а в старые завезли самые современные материалы и сделали евроремонт.

И только тут обнаружилось то, что многие из нас, современников старого «Арарата», когда-то даже вообразить не могли — что вся эта благодать к тем, прежним нашим мечтам никакого отношения не имеет.

Как сказал один мой приятель, настороженно кося глазами в сторону своей когда-то простодушно хорошенькой жены, ныне его же прекраснодушной недотепистостью превращенной в беспощадную бизнесвумен: «Поосторожней надо бы с мечтами! В один прекрасный день они могут сбыться…»

Для ВИП-персон они, конечно, сбылись. Жаль только, что всем остальным такое не всегда по карману.

«Узбекистан». Восток — дело вкусное

Сегодня, конечно, историки-знатоки общепита советской поры могут сколько угодно дискутировать, удалось ли при той не очень-то баловавшей народ власти восстановить старый, дореволюционный ресторанный мир. Но одна вещь бесспорна: в Москве национальная кухня входящих тогда в состав СССР республик была все-таки неплохо представлена. В подтверждение достаточно вспомнить и перечислить названия лишь некоторых, еще не упомянутых в нашем рассказе ресторанов, чьи названия и ассортимент говорили сами за себя. В середине прошлого века желающие отведать настоящего украинского борща шли в ресторан при гостинице «Украина». Те, кому были милее белорусские драники, могли их найти на улице Горького, в ныне снесенном «Минске». За угощением в прибалтийском духе приходилось отправляться подальше — аж на Мичуринский проспект, где в начале 1970-х открылся ресторан «Литва».

А какие длинные хвосты любителей замечательной азербайджанской кухни стояли в ныне тоже канувшем вместе с СССР в Лету ресторане «Баку» на той же Тверской.

А кухни народов республик Средней Азии? Чего стоил только один «Узбекистан», что и поныне работает на своем старом месте на Неглинной улице.

В стане ресторанных новичков-ударников послевоенного сталинского общепита неподражаемая кухня братских народов Кавказа имела в лице «Узбекистана» опасного соперника. Потому что в Москве этот ресторан достойно, можно сказать, представлял не менее уникальную, пряную, острую, вкусную кухню братских народов из Средней Азии.

Другое дело, что первые годы его существования пали на ту пору, когда полноценно погулять в нем могли лишь всесоюзно известные и весьма благополучные в материальном отношении граждане, коих, естественно, было меньшинство, Остальные туда если и попадали раз-другой, то вспоминали потом свой визит как яркий, но, увы, опустошительный праздник жизни. Поэтому большинство в той огромной, потенциально богатой, но очень неласковой к населению стране было лишено и этих воспоминаний.

Наша семья принадлежала к большинству. Поэтому я да не только я, но и все мои дворовые кореша были уверены, что, например, ветчина — это нечто жидкое, разлитое по бутылкам и очень вкусное. Реально первая моя встреча с этим «предметом» состоялась в 1947 году, на уличном буфетном «развале» по случаю 800-летия Москвы. Там лежащие на одном из лотков бутерброды с ветчиной прямо-таки заслонили для меня все остальное. Я еще не только не вкусил, но даже толком ничего и не рассмотрел, но уже был совершенно полонен запахом. Прочувствовав ситуацию, мои еле тянувшие от получки до получки родители сдались и купили мне и старшему брату по бутербродику. Тот потом иронизировал, что они не выдержали моих вдруг совершенно по-волчьи блеснувших глаз.

Что самое интересное, ветчину я тогда так, по существу, толком и не распробовал. Зато запах некоторое время стойко связывался с какой-то иной, по-настоящему вкусной и здоровой жизнью. Что скоро скорректировалось другим, куда более мощным ароматом.

В той далекой послевоенной Москве этот аромат был связан с одним местом, где — как потом выяснилось — голова кружилась не только у меня. Находилось оно в «междуречье» Петровки и Неглинной улицы. В соединяющем их мрачноватом проходе уныло тянулся дом, в который я бегал к одному приятелю меняться марками. В его тогда перенаселенных, утрамбованных ненормативной лексикой недрах с ног сбивала тяжелая смесь запахов старого, захламленного жилища, кислых щей и несвежего, совершенно уже не поддающегося стирке белья. В мире моего детства по-другому, в сущности, не пахло. Так что можно было бы и не комплексовать. Если бы не было нужды по пути в ту «Воронью слободку» пробегать мимо открытого в 1951 году ресторана «Узбекистан». Вот уж откуда веял и расползался по окрестностям чуть сизоватым дымком такой запах, что изо рта разве что слюна не капала. Точно как у Кабыздоха — нашего дворового пса.

Стоило в его присутствии вслух упомянуть про «сахарную косточку», и он сразу же впадал в глубокий гастрономический транс.

Спустя много лет, когда подобные диссонансы уже не расшатывали нервную систему моих современников, от своего коллеги-известинца я узнал довольно любопытную вещь. Оказывается, в начале 1935 года в одну из комнатушек «Вороньей слободки», куда, напомню, уже после войны я бегал к своему приятелю, въехал со своей беременной женой молодой, подающий большие надежды инженер. После куда более достойного, но все же совместного проживания с родителями мужа им хотелось уединения в собственном «гнезде». Увлеченный своими техническими идеями инженер мечтал о столь необходимом ему и жене покое. Однако тщетно было его искать в круглосуточно гудящей, словно заводской цех, коммуналке, средь пространства, сдавленного чьими-то сундуками, свешивающимися со стен оцинкованными корытами, стиральными досками и поломанными велосипедами фирмы БСА. Поэтому супруги переночевали всего два-три раза. И, не выдержав прелестей коммунального быта, спешно вернулись к родителям…

Молодого инженера звали Сергей Павлович Королев.

Познакомившись с этим эпизодом из жизни будущего генерального конструктора самых передовых для своего времени космических систем и вспомнив свои собственные ощущения от погружения в суровую атмосферу «Вороньей слободки», я вдвойне за него порадовался. Во-первых, что он не надолго задержался в недрах того изнуряюще тяжелого коммунального быта, который даже у очень незаурядных, талантливых людей отнимал массу жизненных сил и времени. А во-вторых, избежал тогда шока от еще большего контраста. Потому что «Узбекистан», и поныне выходящий своими тылами одновременно на бывший спортивно-оздоровительный центр «Динамо» на Петровке и на реконструированную «слободку», заработал лишь полтора десятилетия спустя. Иначе будущему генеральному пришлось бы еще и вдыхать прямо-таки издевательски дразнящие ароматы пряной узбекской кухни.

Я сам это — уже, можно сказать, на новом историческом витке — испытал в середине 1970-х, когда одно время летом поигрывал на арендованных известинцами динамовских кортах. Стоило даже легкому ветерку подуть со стороны ресторана, как неподражаемый запах капающего на угли бараньего жирка не только стелился сизоватым дымком над спортплощадкой, но искушающе-призывно зависал над всей округой.

Не скажу про других, но я тогда проигрывал гейм за геймом.

А между прочим, уже далеко не был тем прожорливым оглоедом, что терял самообладание от одной только мысли про «ветчину в бутылках». Более того, уже имел кое-какой опыт общения с искусно зажаренной на открытом огне молодой бараниной. В том числе и в самом «Узбекистане».

В первый раз как полноценный посетитель я прорвался в «Узбекистан» летом 1969 года. Да и то по блату. Без блата можно было долго-долго стоять у заветных резных дверей, перед которыми почти всегда клубилась длиннющая очередь. Полученный мной только что скромный гонорар «жег карман». Но особенно разгуляться не позволял. Поэтому приходилось калькулировать — совершенно потрясающий шашлык, за который в других достойных местах брали рупь сорок, в «Узбе» стоил рубль восемьдесят. Словом, шашлык я заказал своему уважаемому спутнику, который руководил моей практикой. А сам решил «вписаться» во что-нибудь «минус 40 копеек». Кара за крохоборство последовала незамедлительно. Потому что наставнику принесли ароматнейший, весь в аппетитных поджаристых корочках и исключительно сочный внутри шашлычок. Причем в виде полноценной порции на двух шампурах, да еще и с щедрым предложением зелени.

До сих пор этот «узбекский натюрморт фламандской школы живописи» стоит у меня перед глазами. А ведь прощение тогда наступило почти мгновенно. Ибо заказанный для себя по более скромной цене лагман тоже оказался шедевром. Опорожнив глубокую пиалу с насыщенным бульоном, кусками мяса и длинными плетями дунганской лапши, я испытал такое ощущение полноты бытия, о котором доселе читал только у самых плотоядных классиков.

Когда год спустя, смешав в общем котле свою именную стипендию, очередной гонорар и заработанные в студенческом строительном отряде деньги, смог накрыть друзьям «поляну» в «Узбекистане», заказывая «все и на всех», мне показалось, что былой «комплекс Кабыздоха» отступил от меня раз и навсегда.

Однако, как показали позднейшие теннисные противостояния на задах этого ресторана, все же не вполне.

А с другой стороны, чего сетовать? Ведь все неизбежно строгие после пиров посты совершенно забылись. А вот память о тех праздниках осталась. Они и поныне, как видите, всегда со мной.

Для тех, кто в юности ел не тогда, когда хочется, а когда есть на что, славный своей кухней «Узбекистан» особенно дорог. Кухня, кстати, сегодня работает сразу для двух ресторанов, расположенных все на тех же площадях уютного особнячка XIX века. Один из них — собственно сам «Узбекистан». Другой — стенка в стенку — называется «Белое солнце пустыни». В 1990-х годах, когда помещения прежнего «Узбекистана» подверглись коренной реконструкции, в нем трудились специально приглашенные из Ташкента мастера дворцовых убранств. В результате, как утверждают искусствоведы, получилось нечто в стиле Бухарского дворца: густо-алые ковры, полы из красного дерева, тяжелая парча, струящийся с потолка шелк. И все под фоновую восточную музыку, под которую так ладно двигаются симпатичные официантки в тюбетейках и шальварах.

По моим наблюдениям, в новом «Узбекистане» кормят так же вкусно, как и прежде. Но при этом стали больше уделять внимания художественной программе. Приоритет в ней — по традиции — отдан мужским забавам. Так, дабы принятое не падало в желудок комом, посетителей одно время приглашали растрястись на излюбленную узбекскую забаву (оно же когда-то одно из самых популярных развлечений екатерининской знати) — петушиные бои. А чем хороши специально обученные местные петушки — куланги, завсегдатаям хорошо известно. Это настоящие бойцы. И потому дерутся люто, но честно. Чем воспитывают в публике отвращение к допингу и возбуждают интерес к здоровому спортивному питанию.

Кроме петушиных боев по правилам, посетителей-мужчин приятно стараются на время отвлечь от еды эротическим танцем живота. Причем не какие-нибудь там местные «Шехерезады Ивановны», а настоящие стопроцентные гурии, завезенные в наши северные края чуть ли не из Турции.

Национальные блюда повара-узбеки готовят тоже по-настоящему. Поэтому от плова, как положено, у посетителей лоснятся щеки. Свежеприготовленная самса тает во рту. И все свежеприготовленное дышит таким неповторимым букетом пряностей, который ощущается только на ташкентском базаре. А еще, уверяют знатоки, остается после «миндального поцелуя узбечки». Вообще соблазны в «Узбекистане» — каждый день.

Даже, например, в понедельник. Потому что в это тяжелое для всякого русского человека начало недели здесь «икорный день». В смысле, «поправил глазки» «Русским стандартом» — получи «комплимент» в виде 200 граммов черной икры.

Вообще-то с некоторых пор для подлинных джигитов лучшим временем в «Узбекистане» стали четверг и пятница. В эти дни здесь можно было попасть на дополнительную подачу фирменного барашка на вертеле. Ну, представьте себе черного почти ягненочка, замаринованного по особому рецепту в коньяке и восточных специях. Вот специальным образом — дабы сохранить сочность — поворачивают вертел, на котором запекается барашек! Вот душистый сок капает прямо на угли! Вот и восхитительный аромат, с воспоминаний о котором начался наш рассказ о былом «Узбекистане»…

Что может быть лучше этого? Только ранние воспоминания о Новом годе. Но в России он отмечается только раз в году. А вот в Узбекистане встречают дважды. Так что, если не уложились в январе, приходите на Неглинную 23 марта. Будете отмечать Навруз.

Ибо сами собой праздники приходят только в детстве.

А в зрелом возрасте все надо организовывать самим…

«Пекин». Сказ об изумрудном яйце

Сегодня чудеса китайской кухни можно отведать в более чем полутора десятках столичных заведений. В некоторых классику старинной императорской кухни подают даже с некой долей европейского шика. К примеру, в китайском зале ресторана «Причал» на знаменитой Рублевке. Там, помнится, на излете 2010-х в жаркий летний день можно было душевно похлебать куриного супчика с кокосом. И одновременно полюбоваться на ситцевой голубизны небо и хорошеньких девиц, усеявших своими загорелыми фигуристыми телами пляжный берег Москвы-реки.

Тех же, кого к обеденному столу влечет не столько антураж, сколько само содержание, могут за те же, прямо скажем, немалые деньги доставить себе удовольствие и не покидая столичного центра. Задержаться можно в любом высококлассном ресторане, где, сменяя друг друга, периодически появляются шеф-повара — уроженцы Китая. Каждый из них обычно основательно обновляет меню. Например, добавляет к такому, скажем, традиционному блюду, как суп из акульих плавников, нечто сугубо авторское. Скажем, побалует каким-нибудь китайским морковным пирогом с ветчиной, который подают с салатом «Азия» из маринованных овощей. Или церемониально вынесет приготовленные на гриле креветки с гребешками, заправленными чудовищно многосоставным соусом чу-хоу.

В советские времена для желающих потешить свою плоть по-китайски такого разнообразия изысков не существовало. И вообще, в Москве для этого было лишь одно место — легендарный ресторан «Пекин» при одноименной построенной в 1956 году гостинице на Маяковке. Ассортимент там, конечно, был не чета нынешним китайским заведениям. Но зато почти безукоризненно классический. Скажем, тот же суп из акульих плавников. Его предлагали без всякой «ревизионистской» отсебятины. И без вкрадчивых обещаний, что тот или иной специалитет непременно «облегчит работу ваших легких и оздоровит цвет лица».

В советском «Пекине» и свое лицо, и все, что ниже, клиент честно оздоровлял в духе совершенно, как тогда говорили, антисоциального принципа: «Пусть работа будет легкой. А еда может быть и тяжелой!»

Ну, тяжелой не тяжелой, а в «Пекине» тех времен было чем загрузить прожорливого «совка». Взять, к примеру, заслуженного ветерана тогдашнего «пекинского» меню — салат под «оригинальным» названием «Дружба». Последний подавался на большой, разрисованной драконами тарелке. И представлял собой ассорти из маринованных овощей. Главным хитом этого блюда было сваренное вкрутую, а затем особым образом прикопанное в земле и деликатно там протухшее куриное яйцо. Те, кто отваживался отведать это изумрудного цвета кулинарное чудо (уплочено же!), итожили потом свои ощущения примерно одной и той же фразой: «Да-а-а! Вкус, конечно, «специфический».

Впрочем, было чем поразить и тех, кто предпочитал покушать без всяких оговорок. Лично для меня сильным воспоминанием осталась утка «сянь-гу». Знатоки утверждали, что готовилась она примерно так же, как и утка по-пекински.

То есть опускалась в крутой кипяток тушка, во внутреннюю полость которой также предварительно закачивали воду. В результате в процессе приготовления хорошенько «загерметизированная» домашняя птица одновременно подвергалась как бы двойной «бане» — снаружи и изнутри. И потому просто изнемогала в собственном соку…

Еще одна «вкусовая краска» подаваемых в «Пекине» кушаний была связана с традиционной китайской приправой «усяньмянь». Сей неподражаемый гастрономический эксклюзив представлял собой разной степени остроты смесь, основную ядреность которой придавал японский перец. Все остальное — корица, имбирь, гвоздика (головки без ножек) и бадьян — смешивалось в равных пропорциях. Слегка сладковатая и одновременно приятно обжигающая своей остротой приправа не только «сопровождала» почти все предлагаемые в «Пекине» блюда из мяса и домашней птицы, но даже замешивалась в некоторые кондитерские изделия.

Понятное дело, что после приема такой крутой «усяньмяни» некоторые особо ретивые клиенты ощущали себя «драконами огнедышащими». И естественно, старались тут же притушить разгоравшийся внутри «пожар». Причем отнюдь не чаем с жасмином. А более привычными, испокон веку принятыми у русского человека способами. Например, интенсивным опрокидыванием в себя стопок со «Столичной».

И тут самое время поведать о еще одной тогдашней особенности «Пекина». Да и не только его. А почти всех функционирующих в Москве советской так называемых «национальных» ресторанов типа «Праги», «Берлина» (нынешнего «Савоя»), «Будапешта» и «Бухареста». Национальное в их меню обычно разбавляло сугубо отечественное. В том же «Пекине» местные блюда отнюдь не доминировали даже в середине 1950-х годов. То есть в самый разгар советско-китайской дружбы, когда на кухне, поражавшей наших специалистов какой-то особенной, совершенно недостижимой для советского общепита хирургической чистотой, колдовали приятно раскосые повара. А исходные продукты регулярно доставлялись прямо из Китая на легендарном железнодорожном экспрессе Москва — Пекин — Москва.

Однако отечественная публика заставляла считаться с ее неистребимой приверженностью к своей собственной, проверенной опытом многих поколений еде. Да и дружба, порочно замешенная на патологиях «экономики развитого социализма», временами давала осечки. Из-за чего поставки оригинального продукта прерывались. И тогда в ресторане «Гавана» единственным кубинским продуктом на столе оказывался тростниковый сахар. А в «Пекине» шел на ура совершенно потрясающий борщ, который там готовили во все времена, независимо от очередного поворота в отношениях между Москвой и Пекином.

Главный в столице советско-китайский кулинарный центр всегда принадлежал к числу наиболее шикарных и весьма посещаемых столичных ресторанов. Само местоположение приютившей «Пекин» гостиницы, ее архитектурное своеобразие работали на престиж. Не зря во всех отечественных путеводителях здание «Пекина» до сих пор величают архитектурной «доминантой» площади Маяковского и Большой Садовой улицы. Главным создателем воздвигнутого в 1956 году силами военно-строительного управления МВД (а попросту говоря, заключенными) «уголка» советско-китайской дружбы был известный советский зодчий Д. Чечулин. Это он, будучи главным архитектором Москвы, довел до соответствующего постановления Совмина идею строительства сталинских высоток. А также спроектировал спешно снесенную в начале века гостиницу «Россия» и брежневский Дом Советов РСФСР, ставший впоследствии ельцинским Белым домом.

Созданное Чечулиным внушительных размеров пятнадцатиэтажное здание на Маяковке, увенчанное угловой башенкой с гигантскими часами, своим неповторимым, запоминающимся обликом давно стало неотъемлемой частью столичного пейзажа.

Еще большее впечатление на посетителей производил «Пекин» изнутри. Высокие потолки, широкое использование в отделке мрамора, гранита, ценных пород дерева создавали атмосферу монументальной основательности и респектабельности. Особую солидность отелю придавали выдержанные в строгом классическом стиле номера — с обилием авторских работ видных советских художников на стенах и добротноворсистыми коврами на полу. По большому счету это был типичный образец «Большого сталинского стиля». А китайский колорит обнаруживался лишь за порогом гостиничного ресторана.

Но все же не мощно вознесенный над Маяковкой храм неизвестно какой религии, не сам по себе разместившийся в его роскошных псевдоклассических интерьерах китайский ресторан сделали «Пекин» «заведением с историей». Это ценимое с годами все больше и больше звание он завоевал своей невольной, но постоянной приобщенностью к явлениям культурной, политической и деловой жизни столицы. В конце 1960-х — начале 1970-х в «Пекин» в перерывах между репетициями заглядывали молодые, но уже очень популярные актеры из расположенного тогда по соседству старенького здания юного «Современника». Только по тому, что они спешно заказывали — кофе, кофе с коньяком или просто коньяк, было нетрудно определить степень их удовлетворенности творческим процессом.

А какая мощная «стирка» денег шла в пекинских апартаментах середины 1990-х годов? Как сравнительно просто было там, в заарендованных фирмами-однодневками апартаментах, разгадать, какого «разлива» капитализм ждет Россию?

Беда лишь в том, что никто ничего тогда даже и не собирался разглядывать.

Сегодня молодым, немолодым, а главное — богатым везде у нас дорога. В том числе — и в уже приговоренном к реконструкции «Пекине». Специалисты — любители старины в оригинале изначально предрекали очередной новояз. В его предвкушении публика поспешала в зал «Поднебесная комната» на презентацию нового песенного альбома двух очередных бойких девчушек-«татушек». А самые незакомплексованные оставались за ресторанным столом или осваивали зону Wi-Fi, где можно было как следует оттянуться в релаксационном центре: финская парная, бассейн, массаж, бильярд, бар, караоке…

Так что вот оно — новое содержание старины «Пекина», у которого из былого осталась одна оболочка. Но молодых такие утраты не колышут.

Не знаю, сохранилась ли внедренная еще в начале «нулевых» забава для таких, как я, «монстров из глубины 1960-х». Тогда по субботам к нашим услугам организовывалась ностальгическая экскурсия по Садовому кольцу на «голубом троллейбусе». На том самом, о котором когда-то пел Булат Окуджава. Отправление осуществлялось от ближайшей к ресторану «Пекин» остановки. А сбор — прямо под часами, что когда-то подгоняли нас на свидание с собственной, как теперь выяснилось, судьбой.

«Коктейль-холл». 350 шагов на Запад

В конце 1940-х и первой половине 1950-х годов это заведение — его так же, как и «Арарат», называли то рестораном, то кафе — было в Москве самым скандальным и самым притягательным для продвинутой молодежи. В него меньше всего устремлялись, как в «Националь» или «Арагви», чтобы устроить себе праздник еды. Нет, за получением гастрономического оргазма в эту, по сути, антиобщепитовскую точку приходили в последнюю очередь. Сюда рвались в надежде получить кайф от приобщения к западной жизни.

Современному человеку, вооруженному на дому и в дороге Интернетом, такое сложно представить. Но в ту пору, находясь в намеренно изолированной почти от всего остального мира стране, гражданин СССР никаких иных возможностей сделать это не имел. Сталин прекрасно понимал, какую опасность для режима представляло его сравнение с Западом. Поэтому за границу — да и то лишь по служебной надобности — выпускались лишь единицы. А что же оставалось безнадежно невыездному большинству? Только чудом просочившиеся «из-за речки» информационные и вещевые обноски. А также — кондовые «антиимпериалистические разоблачения» в советской прессе, наиболее ярким образцом которых являлись политические карикатуры из тогдашнего сатирического журнала «Крокодил» и топорные материалы из главных газет под рубрикой «Их нравы».

Не всех, однако, эта «пропагандистская тюря» удовлетворяла, И в первую очередь послевоенную молодежь, среди которой скоро обозначились и стали быстро набирать влияние некие неформалы, которых, оказывается, уже достало засилье в стране пьедесталов, запретных слов и надутых чиновных лиц.

Вот так вот все и началось. С маленькой, как тогда многие считали, «группки шизофреников», которые в начале 1950-х годов, цитируя слова одного из представителей этого поколения, «вынырнули на «Бродвее», в «Коктейль-холле», всяких «хатах», танцплощадках со своими убеждениями, со своей модой, очень, конечно, самопальной. И фанатично вынырнули…».

Тогда же им было присвоено и «имя собственное» — стиляги. В наше время об этом экзотичном молодом племени вспомнили, сделав одноименный фильм. Для меня — человека того поколения — это неплохая, но все же далекая от суровой реальности музыкальная сказка. Но есть в ней одно совершенно подлинное место. Это эпизод с песней «Скованные одной цепью».

Пишу об этом со всей ответственностью, поскольку нечто похожее на этот образ посетило меня еще в пацанах. Ну, представьте: 1952 год, поздняя осень, вечерняя Тверская где-то в районе Центрального телеграфа. В толпе прохожих — почти ничего запоминающегося: общее выражение лиц, одинаковая мешковатость фигур, зябко кутающихся в примерно одного фасона серые одежды.

Тогда в этой унифицированности не было ничего особенного. Послевоенная жизнь была скудноватой. И даже лучшие советские люди на главной столичной улице щеголяли в «совпаршиве». В такой же, тоже пошитой из добротной ткани по индивидуальному заказу, но все равно однотипной одежде, стояли даже наши вожди на Мавзолее. На этом маловыразительном фоне выделялся лишь товарищ Сталин. В своем белоснежном парадном кителе генералиссимус был совершенно неотличим от собственного портрета. Самый гигантский, высветив его прожекторами в ночном московском небе, в дни официальных торжеств поднимали на аэростате. И вождь нам сиял оттуда ликом неземной мудрости и красоты…

А внизу царили провинциальность, единообразие и серые тона.

Почему тогда у Центрального телеграфа меня эта вполне привычная картина вдруг резанула, объяснить сложно. Скорей всего, по контрасту. Но не с парадным ликом вождя в небесах. А из-за ресторана, что находился прямо на противоположной стороне улицы. Над входом его неоновыми буквами горело — «Коктейль-холл».

Между прочим, бывшей и будущей Тверской, названной тогда псевдонимом главного пролетарского писателя, — такой улицы для новоявленных неформалов времен моей юности не существовало. Ей они оставили его настоящую фамилию. Да и то — лишь для обозначения той стороны, на которой находился Центральный телеграф. Так появилась «Пешков-стрит», или «Пешков-штрассе», которую они без всякого сожаления уступили всем остальным. Сами неформалы демонстративно выбрали для себя противоположную сторону. Это был «Бродвей» — отрезок от Манежной до памятника князю Долгорукому, или — если на их сленге — до «квадрата». По «Броду» полагалось вечерами «хилять» туда и обратно. Центральное место на этом маршруте для посвященных занимал «Коктейль-холл». В стране, плотно отгороженной от всего остального света железным занавесом, это был островок западной, как неформалы понимали, жизни — для нормального человека куда более яркой, интересной и комфортной. Особая фишка заключалась в том, что «Кока» располагалась в самом сердце сталинского ампира — в респектабельном доме под литерой «Б». Иными словами, в том самом ныне доме № 6, который изначально заселялся исключительно передовиками советского строя и где в торце располагался уже описанный нами ресторан «Арагви».

Однако и это было не все. Главный парадокс заключался в том, что этот одинокий, но на удивление живучий рассадник «всего западного» «шуровал» буквально в трехстах пятидесяти шагах от Кремля.

Да еще в самый разгар по-сталински, заметим, беспощадной борьбы с малейшими проявлениями «низкопоклонства перед иностранщиной».

Из-за перманентно скандальной репутации «Коктейль-холла» в непростые послевоенные годы многие забыли, что открыли его еще в 1938 году. А это было время, когда с помощью Большого террора товарищ Сталин триумфально одержал свою самую важную победу на пути к абсолютной власти — преодолел «небольшевизм» всех своих основных конкурентов во власти. Дело в том, что те все время оппортунистически колебались между мечтой устроить народу праздник и необходимостью припугнуть его расстрелами. Но пришел товарищ Сталин и все совместил. Днем у него граждане пели: «Нам нет преград!» И ломились во вновь открытые рестораны. А ночами кого-то из них обязательно поднимали из постели и швыряли в тюремные «воронки». «Ударники» из специальной расстрельной команды на Лубянке трудились не покладая рук. Об инакомыслии не только говорить — даже думать было страшно.

Поэтому в довоенной «Коке» ничем «таким» даже не пахло. По тем временам это было вполне респектабельное заведение, самыми приметными посетителями в котором были мхатовские «старики». Их прославленный театр находился прямо за углом, в Камергерском переулке. Так что всем этим без пяти минут лауреатам, орденоносцам и народным артистам СССР было исключительно удобно опрокинуть здесь стаканчик-другой перед спектаклем. Да и ассортимент, что называется, располагал. Поэтому одни чинно ублажали себя сливками с ликером «Мараскин». Другие кушали «маседуан из фруктов». А кто-то без особого фанатизма баловался коктейлями с громкими названиями «Шампань», «Кларет-коблер» и даже «Черри-бренди-флипп». Знавшая тогда только один сорт коктейля пролетарская молодежь называла это заведение «Ерш-хатой». И предпочитала заглядывать по соседству — в популярное тогда кафе «Арктика», где недорого лакомилась мороженым и мечтала о модных в ту пору перелетах к Северному полюсу.

Молодежь побежала в «Коктейль-холл» в конце 1940-х — начале 1950-х. О том, что ее перед этим так завело, мы еще поговорим, когда доберемся до рассказа о появлении в Москве первых клубных и, в частности, джазовых кафе. А пока заметим только, что удовольствие стоило смешных денег. В магазине бутылка дрянного портвейна тянула на четыре червонца. А в «Коке» вечер на пару с девушкой обходился в четвертак. И гулять можно было до пяти утра. Главное было — не застояться в дикой очереди. Впрочем, и это решалось. Весьма скромная, но регулярная мзда очень помогала сдружиться со швейцаром дядей Колей. После чего он уже узнавал вас в лицо. А всех остальных отшивал своим знаменитым: «У них заказано!» При таком «фейсконтроле» единственное послабление, на которое дядя Коля и его сменщики на входе шли неохотно, касалось наличия галстука. Без этой детали мужчин в «Коктейль-холл» не пускали.

В воспоминаниях актера Юлиана Панича по этому поводу есть любопытное свидетельство, датированное 1950 годом. Из-за того что он и его приятель были одеты в белые рубашки с расстегнутым воротом, путь в «Коктейль-холл» для обоих был заказан. Проблему решил присоединившийся к ним студент Щукинского училища — Ролан Быков. «Что? Галстуки? Ерунда! Прорвемся!» Творчески изобретательный Ролик тут же придумал приспособить для дела специальные резинки, которыми в те времена у мужчин поддерживались носки. Изъятые по его приказу резиновые полоски резинок в ловких руках будущего знаменитого актера и режиссера в мгновение ока превратились в оригинальные галстучки. В итоге формальность была соблюдена, вход открыт.

Тем более что к существу, то есть самим галстукам, швейцары не присматривались. И немудрено! Голь действительно оказалась на выдумки хитра. Какие только изображения не проносили на своем, как правило, длинном, чуть ли не до колен, «шейном самостроке» экзотичные завсегдатаи «Коктейль-холла»! Африканских видов с пальмами и обезьянами — как тогда изображали в газетно-журнальных фельетонах «всю эту стиляжью плесень» — там все-таки не было. А вот от сочетания цветов и буйства красок того «самострока», что болтался на шее у некоторых посетителей, можно было с ума сойти.

Попадались — и чем дальше, тем больше — вообще отвязные типы. С длинными волосами, одним, а то и двумя проборами и высоким «коком» на голове. В необъятных пиджаках с подложенными плечами, узких брючках (дудочках) и массивных — под два с половиной килограмма веса — ботинках на толстой рифленой подошве.

Когда эти молодые люди демонстративно «хиляли» по Броду, остальная публика прямо-таки заводилась. Им кричали: «Стиляги!» И для наглядности крутили пальцем у виска…

Сегодня, по прошествии стольких лет, вокруг происхождения этого «звания» крутится много легенд. На самом деле все очень просто.

Слово это ввел в оборот некий журналист Д. Беляев, напечатав в одном из номеров «Крокодила» за 1949 год одноименный фельетон. А принес он его то ли из «Шестигранника» в ЦКПО, то ли из Сокольников — двух самых «продвинутых» тогда в Москве танцплощадок. В обеих выкаблучивались под исключительно популярный квинтет-секстет, в котором — пока его не пригласили в «Метрополь» — премьерствовал саксофонист Леня Геллер. Зная, что тогдашними правилами строго предписывалось играть только степенные бальные танцы, Леня ждал, когда администрация утратит бдительность. И тогда командовал: «Чуваки, лабаем стилем!» («Ребята, играем быструю музыку!») Довольная публика тут же, как умела, начинала «стилять». Узревший все это, но не «врубившийся в тему» журналист взял да и «поселил» в своем фельетоне «стиляг».

Между тем сами и во всем «стиляющие» эту подхваченную «жлобами» кликуху встречали в штыки. Обращались друг к другу «чувак», а к подружкам, соответственно, «чувиха». Откуда произошли эти слова, повторяться не буду — в рассказе про «Славянский базар» об этом уже говорилось. А здесь подчеркну, что в «Коктейль-холл» приходили не есть, не плясать (в этом заведении не танцевали), а культурно оттянуться у очага «западного образа жизни».

Для «посвященных» — да и не только — «западная жизнь» в «Коке» начиналась сразу же при попадании во внутреннее помещение. Это был довольно длинный, но узковатый двухуровневый зал с винтовой лестницей на второй этаж. Из всех закусок здесь подавали только жареные (либо с солью, либо с сахаром) орешки. Но зато то, на что народ дружно западал, занимало чуть ли не половину всего помещения на первом этаже. Это был чрезвычайно редкий по тем временам бар. К его обставленной высокими вертящимися стульчиками стойке посетители слетались как мухи на мед. За баром царили две зрелого возраста красавицы — кажется, Ниночка и Мариночка. Удивительно, но почти всех посетителей они помнили по именам. И снисходительно, почти по-матерински смотрели на разнообразную, в том числе даже весьма экзотического вида молодежь. То, как эти доморощенные плейбои балдели от коктейлей, их, конечно, откровенно забавляло.

Уж кто-кто, а эти две славные тетки прекрасно знали, что алкогольное содержание в предлагаемых напитках чаще всего приближалось к нулю. Единственное, что могло в них будоражить, — так это названия. Романтики предпочитали «Северное сияние». Но большинство шарашило «Дикий Запад» и даже — «Кровавую Мэри».

Солидные завсегдатаи — те же мхатовцы Борис Ливанов и Павел Массальский, писатель Константин Симонов, киноактер Иван Переверзев, футболисты Всеволод Бобров и Константин Бесков, чьи имена не то что Ниночка с Мариночкой — вся страна знала, на «Дикую Марусю» не велись. Они предпочитали более содержательные и весьма, кстати, качественные напитки отечественного производства: крепкий вишневый пунш или дивного вкуса малиновый ликер.

Самым идеологически подозрительным, учитывая тогдашний политический момент, в карте вин был явно космополитический «Шампань-коблер». Да и то лишь в филологическом смысле. Потому что в плане алкогольного «позвать и увести» там тоже был полный ноль.

На некоторое чисто идеологическое колебание устоев в «Коктейль-холле» подбивали разве что со второго этажа, куда, кстати, не всякая публика рвалась. Там, на балконе, играла небольшая группа музыкантов под управлением второго нашего знакомца по разделу «Метрополь» — Яна Френкеля. Ансамблик под руководством этого знаменитого впоследствии советского композитора, а тогда жгучего скрипача-брюнета с роскошными мопассановскими усами и там в основном играл легкую музыку. Но, правда, с западным уклоном. А в «Коке» — что было особенно порочно — с намеками на джаз.

В то, что это на самом деле такое, тогда вникали лишь немногие будущие профессионалы, вроде Юрия Саульского, игравшего на аккордеоне то с Ревчуном и другими ребятами в «Метрополе», то там же у Геллера, то, наконец, в «Коке» с Френкелем. Да особо серьезно «подсевшие» на джаз юные индивиды, типа Леши Козлова. Они тоже какое-то время стали частыми гостями в «Коктейль-холле». Но, самостоятельно постигнув с помощью специализированных передач на волне «Голоса Америки» кое-какие истинно джазовые основы, все реже и реже появлялись на «Броде», а все больше припадали к радиоприемникам…

Чем «опалял» столь разных людей джаз, сегодня в общем-то понятно. Это укладывалось в два слова: «свобода самовыражения». Как впоследствии объяснял один из когда-то увлеченно «лабавших»: «В отличие от классики, где вот тебе ноты и будь любезен по ним играть, в джазе задавались лишь ритм, гармония и основы мелодии. А дальше играй как тебе бог на душу положит!»

Подобного откровенного выхода из общего строя советское начальство не терпело в любом виде: хоть играй, хоть пляши или просто слушай. «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст!» — такой была официальная логика. И резоны беспокоиться в этом плане, безусловно, были. Родина, правда, была ни при чем. А вот строю становилось неуютно. И вообще, если на вишенке стали появляться мелкие яблочки, значит, где-то вы за ней не уследили. «Коктейль-холл» в этом смысле компетентные органы, конечно, «курировали». Но только разве можно было уследить за всеми развеселыми плясками на всех модных танцплощадках и тем более частных «хатах»? Да и какие «комсомольские патрули», какие милицейские наряды на «Бродвее» были способны остановить естественное стремление молодых — пусть наивно, пусть по общекультурной бедности карикатурно — но показать миру: мы есть, мы живем, и мы все разные?

Ведь в том же «Коктейль-холле» легко контролировались напитки, разговоры, музыкальный репертуар. Но не направление умов. И не устремление душ. Поэтому «яблоньки» упорно вызревали на «вишенке». Причем даже в 1952 году, при «позднем» Сталине, когда все, казалось, было зажато, в «Коке» не боялись распевать: «Не слышно больше джаза, везде — сплошная лажа».

В ноябре 1953 года, то есть уже после смерти Вождя, Учителя и Отца всех народов, свою лепту в «лажу» внесла «Комсомольская правда», опубликовавшая на своих страницах фельетон «Плесень». Как потом оказалось, история о том, как типичные представители столичной золотой молодежи, собиравшиеся в «липком» «Коктейль-холле», дошли до преступления, оказалась сущей «липой». Но за «стиляг» взялись круто. С помощью комсомольских активистов власти привлекли к патрулированию на «Бродвее» рабочих пареньков. Те в «Коктейль-холл» не ходили. Но основной «кокин» контингент — «выпендривавшуюся» учащуюся молодежь — сильно недолюбливали. И поэтому, почувствовав себя чуть ли не хозяевами города, принялись с энтузиазмом отлавливать всяких «инаких». Кого-то сразу же тащили в «полтинник» — знаменитое в том районе 50-е отделение милиции. Кому-то сначала портили прикид, выстригали коки и даже поколачивали.

А некоторым вообще поломали всю жизнь. Их так отправили на перевоспитание в армию и на стройки социализма, что кое-кто вообще оттуда не вернулся.

«Это, — как вспоминал много лет спустя Егор Яковлев, — было совершенным беззаконием. Самое же главное: в перспективе если и дало, то совершенно обратный результат». А уж этот-то человек знал, о чем говорил. Ведь именно Егор Яковлев в 1954–1956 годах после окончания вуза занимал пост второго секретаря Свердловского райкома комсомола, на территории которого находились «Коктейль-холл» с «Бродвеем». И именно он стоял у истоков борьбы молодежных оперативных отрядов со стилягами и прочей «плесенью».

Кто кого поборол, выяснилось довольно скоро. То поколение скоро поголовно увлеклось весьма далекими от советских норм героями произведений Ремарка и Хемингуэя. Так что Егор скоро плюнул на свое теплое номенклатурное местечко, подался в журналистику, а затем и вовсе был замечен в «Коктейль-холле», где вместе с другими сверстниками потягивал некую фирменную смесь через соломинку, которую к тому времени все именовали не иначе как «хемингуевина».

В 1955 году «Коктейль-холл» закрыли, открыв на его месте безликое кафе-мороженое. Но железный занавес уже приподнялся. А общая цепь для «скованных вместе» все больше стала давать слабину. И чем дальше, тем становилось очевидней, что казенный советский официоз с треском проигрывает Западу в свободе человеческого самовыражения, яркости ритмов и красок, а главное — в качестве жизни. Когда это стало ясно не только крошечной фрондирующей группке молодых людей, но даже тем, кто пытался выпрямить своих «идеологически горбатых» сверстников, процесс, что называется, пошел.

Куда именно — поговорим, когда очередь дойдет до клубных, в том числе молодежных кафе.

А пока поставим точку на том, что новое поколение вновь сейчас открывает для себя правду о тех временах. И дистанция в полвека совсем не мешает ей искренне сопереживать юным героям кинофильма «Стиляги».

Правда, о «Коктейль-холле» — таким, каким он когда-то был, — помнят только ветераны. Некоторые из них, изредка заглянув в помещение, унаследованное сначала кафе «Московским», а потом одноименным клубом, даже уверяют, что какую-то ауру лет их молодости эти стены все еще хранят…