Легенды московского застолья. Заметки о вкусной, не очень вкусной, здоровой и не совсем здоровой, но все равно удивительно интересной жизни

Первые удачные опыты Яра по утверждению европейского стандарта в русской ресторанной жизни и очевидный успех Тестова, «вписавшего» в нее лучшие образцы русской кулинарной классики, во многом предвосхитили появление в Москве целого ряда заведений схожего типа, где можно было не только хорошенько, со вкусом поесть и выпить, но весело — а если нужно, и с пользой для дела — провести время. Это уже были настоящие, заслуженно завоевавшие высокую репутацию «Дворцы еды» с замечательной, можно сказать, почти авторской кухней, высокой культурой обслуживания, где многое — начиная с архитектуры и заканчивая посудой — несло на себе печать особой эксклюзивности.

В числе, как теперь говорят, наиболее «продвинутых» да еще и самых и почтенных по возрасту по праву оказались «Эрмитаж», «Славянский базар» и конечно же легендарный «Яр».

«Эрмитаж». Первый успех российско-европейского альянса

Примерно в то же время, когда на волне невероятной, но заслуженной популярности трактиры Яра и Тестова переходили в следующий, более высокий ресторанный класс, у авторской европейской — и прежде всего французской кухни в Москве появился свой собственный отечественный лидер. Именно в его меню появилось блюдо… впрочем, на этом придется сразу же немного задержаться.

«Ну не надо мелочиться, Наденька!» Тем, кому далеко за тридцать, цитаты из рязановского телефильма «Ирония судьбы, или С легким паром» такая же непременная примета приближения Нового года, как наряженная елка. Или, скажем, дуэт бутылки шампанского с салатом оливье на праздничном столе.

Увы! Шампанское оказалось «игристым». А с салатом под таким названием нас уже давно и, возможно, навсегда обманули.

Потому что ту незатейливую смесь — пусть хоть красиво уложенную в высокие бокалы, но почти обязательно беспощадно заправленную майонезом, которую нам красиво подают в лучших общепитовских точках или обезличенно сбывают в кулинарных секциях крупных супермаркетов, можно именовать как угодно: «Здоровье», «Овощной», «Славянский» и даже «Нежность».

Но только не оливье.

В публикациях по данному предмету, похоже, уже стало общим местом подчеркивать, что секрет приготовления этого блюда так и остался большой тайной. Рецепт знал лишь его изобретатель. И вместе с ним ушел в небытие.

К секрету мы еще вернемся. А пока ограничимся замечанием, что отведать настоящий, авторского приготовления салат оливье можно было лишь много-много лет назад. Причем в одном месте — столичном «Эрмитаже».

С 1864 года гостиница и ресторан под таким названием располагались на углу Неглинной улицы и Кузнецкого Моста. Своим рождением «Эрмитаж» был обязан деловому союзу двоих весьма незаурядных людей. Одного из них — Люсьена Оливье — вся тогдашняя Москва знала как искуснейшего кулинара. Он же, как вы легко догадались, являлся и создателем одноименного гастрономического шедевра. В конце 50-х — начале 60-х годов XIX века приглашать заезжего француза для приготовления званых обедов в домах столичной знати считалось особым шиком.

Другим соучредителем «Эрмитажа» стал представитель старинной династии московских купцов Яков Пегов. Правда, такие, как он, уже не щеголяли в родительских сибирках и сапогах бураками. А если и глушили водочку, то под селедочку, со временем прибегнув и к более изощренным закускам — например, греночкам с мозгами. Эти тогдашние «новые русские» все-таки уже успели пообтереться за границами. И знали обхождение. То есть ведали, что кроме живых стерлядей и парной икры есть еще многое, чем можно себя порадовать за столом.

Интересно, что изначально мсье Оливье и господина Пегова свела совсем не гастрономия. А общая страсть к хорошему табаку. Подлинный бергамот в Москве тогда можно было приобрести только в одном месте — в лавке купца Попова на Трубной площади. Сама Труба в те времена являлась местом непрезентабельным: кое-как замощенная площадь с Афонькиным кабаком на краю болота, а в углу наискосок — разгульный (здесь пропивали свои доходы завсегдатаи торгов) трактир «Крым». В подвале последнего кипели котлы с дурно пахнувшей стряпней самого разбойничьего заведения в Москве — подземного «крымского» отделения, прозванного в народе «Адом». В его мрачных подземных лабиринтах день и ночь «конкретно решали вопросы» самые разнообразные темные личности и люто развлекался преступный мир.

Однако страсть есть страсть. Почти ежедневно купец Пегов совершал променад от своего богатого дома в Гнездниковском переулке до сомнительной Трубы. И каждый раз приобретал у Попова любимого «бергамоту» только на копейку: чтоб, стало быть, всегда свеженький был. Вот у этого-то купца, предварительно сговорившись с мсье Оливье и ударив с хозяином по рукам, Пегов и выкупил прилегающий к лавке обширный, почти в полторы десятины пустырь.

Прошло совсем немного времени. И на заново замощенной Трубной, где еще совсем недавно по ночам квакали в болоте лягушки да орали «Караул!» жертвы лихого разбойничьего гоп-стопа, засверкал огнями новый столичный «дворец еды». Отныне в его роскошных залах и кабинетах почтеннейшая публика могла отведать все то, чем доселе лакомились лишь в особняках у вельмож.

Так демократизировался доступ к оливье. А заодно к коньяку «Трианон», к которому обязательно прикладывался сертификат, удостоверяющий, что данный напиток доставлен из дворцовых подвалов Людовика XVI. А также к устрицам, лангустам, страсбургскому паштету и прочим «хитам» прославленной французской кухни.

Словом, совсем не случайным было мнение, что от того же фешенебельного «Славянского базара» «Эрмитаж» отличался гораздо меньшей чопорностью. Что совсем, впрочем, не исключало порядка, при котором абсолютно любому посетителю, независимо от размера его кошелька, блюда уважительно подносились на больших серебряных подносах.

Сам Оливье скоро сосредоточился лишь на общем руководстве, снисходя к личному кулинарному участию в основном при изготовлении фирменного салата. Над всеми остальными блюдами колдовал повар Дюге — специально выписанная в Москву парижская знаменитость, за спиной которого уже, между прочим, подрастала достойная смена из местных. Именно из этих радов в недалеком будущем вышли известные отечественные кулинары Федор Обрядин и Сергей Сидоров.

Из русского в «Эрмитаже» также дальновидно сохранили национальный состав обслуги, здраво рассудив, что лучше натуральный московский половой, чем ряженый «мужик во фраке». И действительно! Официанты в «Эрмитаже» не просто сверкали рубашками голландского полотна да шелковыми поясами. Они были по-хорошему, без всякой холуйской суетливости расторопны, обходительны. Словом, вполне соответствовали лучшим западным меркам. Но на свой, традиционно русский манер. Ибо строго соблюдали старое, еще принятое для половых в трактирах правило: «Гостю потрафляй, а не в рот смотри и ворон считай!»

Благодаря такому ненавязчивому обслуживанию посетители в «Эрмитаже» чувствовали себя комфортно. Не случайно же самый просторный в ресторане банкетный зал с колоннадой никогда не простаивал. В 1877 году в нем состоялась свадьба Петра Чайковского, которая, в силу нетрадиционной ориентации великого композитора, счастья ему не принесла. Ну а дальше косяком пошли юбилеи литераторов. В апреле 1879-го в «Эрмитаже» интеллигенция чествовала Ивана Тургенева. На следующий год — Федора Достоевского. В 1899 году, в Пушкинские дни, в ресторане состоялся исторический обед, собравший за одним столом почти всех классиков золотого века русской литературы. А три года спустя (1902) труппа прославленного Московского Художественного театра и М. Горький отмечали премьеру спектакля «На дне».

При этом нелишне заметить, что не опоэтизированное, а самое что ни на есть реальное «дно» вплоть до начала XX века соседствовало в ста шагах наискосок — в «адском отделении» трактира «Крым». Или, как говорили его завсегдатаи, в «преисподней».

Ну чем на Руси, где испокон веку волю путали с вседозволенностью, а равноправие с уравниловкой, могло кончиться такое тесное сосуществование столь вопиюще полярных миров? Конечно же ничем хорошим. Высококультурные посетители «Эрмитажа» из первого актерского состава МХТ могли хоть каждый день ходить на Хитровку или в тот же «Крым» для изучения типов. А затем со сцены «милость к падшим пробуждать». В жизни страны, где крышка политического котла была почти наглухо приварена самодержавием, это мало что меняло. Слишком высоки были нагнетавшиеся под ней веками температура и давление. Слишком благоприятной оказалась эта противоестественно спрессованная атмосфера для массового общественного мутирования.

Поэтому европейский лоск «Эрмитажа» не мог спасти Россию ни от сиятельных прожигателей жизни, ни от безбашенных революционных мстителей.

Первым в своем родовом пороке «пускать добро на ветер» отметилось столбовое дворянство, которое на заказах руанских уток и выписанных из Швейцарии красных куропаток проело в «Эрмитаже» не одно родительское имение. Затем роскошные залы ресторана заполонили иностранные коммерсанты, отечественные промышленники и русское купечество. Самые «крутые» из них предпочитали отдельные кабинеты: кто-то для проведения деловых обедов, кто-то — для разминки перед мощным загулом в загородных ресторанах. Последним — а этим, как правило, отличались купцы из российской глубинки — отдельные кабинеты были особо любы. В них «вась-сиятельствам» было как-то сподручнее распоясываться: хватать с тарелок из дорогого севрского фарфора всякие там «фоли-жоли» руками и есть спаржу прямо с ножа. Случались и другие «фокусы». Однажды в самом популярном кабинете — красном — богатые московские проказники съели знаменитую «ученую» свинью клоуна Таити, предварительно на спор похитив ее из цирка.

Самую же шумную славу «Эрмитажу» принесли два мероприятия: ежедневные ужины, на которые после вечерних спектаклей съезжалась вся кутящая Москва, и ежегодные студенческие загулы на Татьянин день. На ужинах шампанское лилось рекой. А отдельные кабинеты и номера свиданий в гостинице шли по четвертаку за несколько часов — примерно столько же, сколько за полмесяца получали маячившие у подъезда городовые.

Внутрь — даже при скандалах — они предпочитали не заглядывать: можно было и на начальство напороться. А вот 25 января (12 января по новому стилю) не вмешивались по специальному указанию сверху. В этот день дорогая шелковая мебель из «Эрмитажа» удалялась, пол густо усыпался опилками, вносились простые деревянные столы и табуретки. В зале пело, говорило, кричало и совсем по-простонародному «лакировало» водку пивом не только бойкое студенчество, но и их степенные профессора. Еще бы! Даже во времена самой злейшей реакции «Эрмитаж» в этот день вдруг оказывался единственным островком в России, где легально и безнаказанно кричали: «Долой самодержавие!»

Главное же — подспудно и довольно долго — вызревало в подвалах «Ада». Именно в его зловещих недрах, прозванных «чертовыми мельницами», весной 1866 года группа студента Ишутина разработала план первого покушения на Александра II. Девять боевиков — участников этого теракта потом отправили на каторгу. Неудачно стрелявший Каракозов был повешен. Но «из искры разгорелось пламя». Своих «дровишек» в него — сначала в период Русско-японской войны 1905 года, а потом в Первую империалистическую — подбросили гулявшие в «Эрмитаже» армейские поставщики — казнокрады. И уж тогда гнев «народных мстителей», полыхнувший в 1917 году «революционным пожаром», ждать себя не заставил. Люсьен Оливье, правда, за пять лет до этого ушел в мир иной. А шеф-повар Дюге убыл на родину. Так что ни тот ни другой не увидели, как дело их жизни сначала перешло во владение товарищества «Поликарпов и Кº». А потом в революционные октябрьские дни чуть ли вообще не оказалось разметанным.

«Эрмитаж» реанимировался лишь во время нэпа. Но на очень короткий период. И очень уж как-то жалко. Нет, в ресторане по-прежнему были чистые скатерти, хорошая посуда, вежливая и опытная прислуга. Да и на карточках меню опять появились названия: котлеты «Помпадур», «Валларуа», салат оливье. Однако посетителям под этими названиями подавали из черт знает какого мяса поджаренные на касторовом масле котлеты и крайне омерзительную даже на вид овощную смесь. Скоро, впрочем, и эту пародию прихлопнули. Кого только не вселяла потом бюрократически озабоченная советская власть в бывшие эрмитажные хоромы! То здесь подкармливала голодных детишек благотворительная американская АРА. То в 1923 году вдруг ошарашенно задымили махрой сорванные с родных мест постояльцы Дома крестьянина. Пока в середине прошлого века в заметно поблекшее здание на Трубной не въехало издательство. А уже в наши времена — с 1989 года прочно обосновался коллектив театра «Школа современной пьесы».

После периода остервенелого канцелярского освоения «Эрмитажа» два последних варианта оказались совсем не худшими. Во всяком случае, на фоне кичащегося своей доступностью советского «общепита». Многие пожилые москвичи еще помнят самые обычные (читай — самые убогие) из них. До сих пор — и отнюдь не только в страшных снах — их в памяти преследует неповторимый «аромат» обычных уличных столовок — эдакий ядреный «коктейль» из запахов какого-нибудь «супа с головизной» и мокрых кухонных тряпок.

Именно такой, унижающий человеческое достоинство «аромат» когда-то предупреждающе несся из мрачных подземелий «Ада».

Так что будущее можно порой угадать даже по запаху из тарелок.

Картинки «Славянского базара»

Это был, пожалуй, самый респектабельный в Москве ресторан. Его век оказался более долгим, чем у «Эрмитажа». С самого первого дня своего основания «Славянский базар» высоко поднял отечественную кулинарную марку. И держал ее так до самого своего конца, навсегда оставшись в истории российского ресторанного дела настоящим «грандом».

Сегодня для участников разнообразных телевикторин типа «Выиграй миллион!» это почти безнадежный вопрос: за него и «полштуки» мало кто выиграет. Нет! С самой птичкой, которая благодаря замечательному художнику, дизайнеру и архитектору Федору Шехтелю вот уже более века барражирует на фирменном занавесе Московского Художественного театра, широкая публика худо-бедно знакома. А вот насчет «гнезда», из которого она в свое время вылетела, ни гугу. Объяснение этого «феномена», возможно, надо искать в рейтингах. Согласно им представления основной аудитории о мире пернатых преимущественно формируются вокруг тех особей и видов, которых в прайм-тайм потрошат на том же ТВ, но уже в передачах типа «Едим дома!».

Нет, в прошлом все было куда как естественней. Потому что хороший аппетит и общая тяга к кулинарным знаниям раздразнивались не виртуальным телевизионным всеобучем, а связывались с личным участием в праздниках еды.

Тем более что устраивали их подлинные мастера своего дела.

«Настоящий вкус леса законсервировался вместе с самим грибом. И обнаружился во время внимательного разжевывания… Итак, положив на тарелку рыжики, засоленные вышеописанным образом, нужно поставить дз скатерть графинчик с одной из настоек, приготовленных, что называется, по-домашнему. А также небольшие рюмочки.

При этом принципиально важно, чтобы за столом сидели очень хорошие люди».

Такими или примерно такими словами писателя и страстного грибника В. Солоухина можно было бы описать действо и атмосферу, которые имели место в самом разгаре дня 21 июня 1897 года в отдельном кабинете «Славянского базара».

Настойки, правда, в тот исторический день на стол не подавали. В красочном, двуязычном (на русском и французском), оформленном в васнецовском стиле меню они вообще не значились. Зато рыжики, пробуждающие в памяти картину грибного дождя в матером бору, в нем все же имелись.

С этих рыжиков и посланных им вдогонку прочих холодных и горячих закусок все, похоже, и началось…

В зените своей славы «Славянский базар» с полным на то правом считался заповедником «Сладкой жизни». Он баловал посетителя добротной старой роскошью. Окутывал крепко устоявшимся ароматом дорогих сигар и духов. Но более всего тешил исключительной по своему разнообразию и вкусу русской кухней. В тот исторический день ее неотразимому обаянию поддалась парочка респектабельных, среднего возраста господ. Они так уютно расположились за столом, так аппетитно принялись разливать из графинчика и закусывать, что стало ясно: легкими блюдами дело не ограничится.

Дальше еще много чего было. А в итоге, неспешно начав застольную беседу, собеседники проговорили… 18 часов кряду.

Ранним утром уже следующего дня господа отправились договаривать в Любимовку, где находилась дача одного из них. В итоге сложился творческий союз и родился театр.

Союз составили молодой представитель богатой купеческой фамилии и самодеятельный актер Константин Алексеев (на сцене он выступал под псевдонимом Станиславский) и известный критик, писатель Владимир Немирович-Данченко.

Ну а театр, основанный ими под ледяную водку «Вдова Попова», теплые расстегаи, фирменную скоблянку и янтарную паюсную икру, вошел в жизнь вот уже нескольких поколений россиян под названием Московский Художественный театр.

Антон Павлович Чехов, автор пьесы «Чайка» и прародитель мхатовского бренда — тоже очень любил в «Славянском базаре» завтракать. Этот ресторан вообще славился своими завтраками, которые длились с 12 до 3 часов дня. Задержавшиеся позже имели шанс завершить затянувшуюся ближе к полночи трапезу «журавлями». То есть им приносили запечатанный хрустальный графин, разрисованный золотыми силуэтами этих поэтических птиц. Внутри вызывающе побулькивал превосходный коньяк, стоивший бешеные тогда деньги — 50 рублей. Оплатив и, как правило, тут же освоив содержимое, посетитель получал пустой графин на память. Находились даже «спортсмены», которые эти графины коллекционировали.

Антон Павлович в подобных состязаниях не участвовал. И не только по причине слабого здоровья. Все-таки работа у него была сугубо творческая, нервная. К тому же в октябре 1896 года ситуацию усугубил скандальный провал первого представления «Чайки» на александринской сцене в Петербурге. Писатель серьезно занемог. И обострение старого заболевания легких вынудило его отправиться лечиться на юг Франции, в Ниццу.

Однако возвращение в родные пенаты два года спустя, а также встреча с двумя другими завсегдатаями «Славянского базара», как-то засидевшимися там «до журавлей» и основавшими после того новый театр, все перевернуло.

Премьера чеховской «Чайки» на мхатовской сцене имела триумфальный успех. Пьеса на многие десятилетия обосновалась в репертуаре российских театров. А Антон Павлович благополучно возобновил свои традиционные завтраки в «Славянском базаре». Причем частенько — в компании уже упомянутого ранее знаменитого «короля московских репортеров» В. Гиляровского.

Кто-кто, а уж этот атлетического сложения и фактурной внешности человек (художник Иван Репин и скульптор Николай Андреев «ваяли» с него гоголевского Тараса Бульбу) знал, где можно было в столице хорошенько потешить и плоть и душу. В своих очерках он называл «Славянский базар» «единственным в центре Москвы рестораном», имея в виду его особый статус в ряду других заведений подобного рода.

Действительно, ресторан, открытый в 1872 году в помещении одноименной гостиницы на Никольской улице успешным предпринимателем и почетным гражданином города Москвы А. Пороховщиковым, на голову возвышался над другими. Соседство великолепного ресторана с одноименной, высокого класса гостиницей было большим удобством. По существу, почти все заезжавшие в Москву знаменитости — отечественные и заграничные — останавливались именно здесь. Многие снимали здешние апартаменты не на день-два, а жили неделями и даже месяцами. Так что пройти просто так мимо ресторана уж никак не могли. Тем более что ход в него шел прямо из номеров через коридор отдельных кабинетов.

Основу местного, московского контингента завсегдатаев ресторана «Славянский базар» составляли торгово-промышленные «тузы», сливки творческой интеллигенции, профессора Московского университета. Так что в его знаменитом округлом зале под стеклянной крышей и самые шикарные банкеты с балами закатывались, и миллионные сделки заключались, и юбилеи с премьерами отмечались, и «богатырские забеги в ширину» устраивались, и тайно влюбленные встречались.

Последнее могли себе позволить только те, у кого хоть с уединением и возникали сложности, но деньги водились. Ибо отдельные кабинеты стоили немалых денег.

В «Славянском базаре», где вообще ничего дешевого не держали, искусство тоже было только высшей пробы. Ну, взять хотя бы музыкальную часть. Случалось, что один вечер здешние своды оглашал своим могучим басом Федор Шаляпин. В другой — можно было застать за роялем самого Петра Ильича Чайковского или Николая Андреевича Римского-Корсакова.

Здесь же, в концертном зале гостиницы, висело большое четырехметровое полотно «Славянские композиторы». По заказу владельца картину в год открытия ресторана нарисовал Иван Репин. Список персонажей — славянских композиторов России, Польши и Чехии — художнику предложил сам Николай Рубинштейн…

А какие были в «Славянском базаре» интерьеры! Хрустальные люстры на входе, золоченые ручки на дверях, бархатные занавеси на окнах…

В своем нашумевшем одно время романе «Китай-город» писатель П. Боборыкин развивал эту тему так: «Идущий овалом ряд широких окон второго этажа, с бюстами русских писателей в простенках, показывал изнутри драпировки, обои под изразцы, фигурные двери, просветы площадок, окон, лестниц. Бассейн с фонтанчиком прибавлял к смягченному топоту ног по асфальту тонкое журчание струек воды. От них шла свежесть, которая говорила как будто о присутствии зелени или грота из мшистых камней. По стенам пологие диваны темно-малинового трипа успокаивали зрение и манили к себе за столы, покрытые свежим, глянцевито-выглаженным бельем. Столики поменьше, расставленные по обеим сторонам помоста и столбов, сгущали трактирную жизнь. Черный с украшениями буфет под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками, смотрел столом богатой лаборатории, где расставлены разноцветные препараты…»

А вот как в своей задушевной книжке «Москва — твоя и моя» писал об этом уникальном заведении начала XX века краевед Леонид Репин (лауреат, между прочим, премии имени Гиляровского): «Обслуга, обхождение, атмосфера — все в ресторане было другим. Прислуживали здесь уже не половые, не «белорубашечники», не «шестерки», прозванные так, поскольку бегали по мановению пальца тузов, дам и королей, а официанты — все исключительно во фраках, и обращались к ним: «Эй, человек!» И еще называли их «фрачниками».

Не знаю, как насчет фраков (в ряде источников описываются периоды, когда официанты в «Славянском базаре» щеголяли в голубых рубашках и казакинах со сборками на талии), а вот слово «человек» никогда в тех стенах не звучало уничижительно. Даже когда некоторые хорошо загулявшие гости произносили его как «чуаэк». Поразительно, но некоторое время спустя это маловразумительное слово войдет в профессиональный жаргон одесских музыкантов. А еще через полвека от них перекочует и вынырнет в среде наиболее продвинутых молодых людей 1950-х годов, которые будут называть друг друга и себе подобных «чуваками», а своих подружек — «чувихами».

После большевистского переворота в «Славянском базаре» случился большой разор. Воспоминания тех, кто в 1920 году приезжал в Москву и останавливался в номерах гостиницы на Никольской улице, сегодня больно читать. В Москве тогда стояла холодная зима, дров не было, и постояльцы бывшей гостиницы топили «печи-буржуйки» мебелью красного дерева. Легендарный фонтан превратили в общественный туалет, просуществовавший до начала нэпа.

Да что фонтан! Взялись ведь и за людей! Владельца «Славянского базара» — крупного московского предпринимателя и мецената А. Пороховщикова (он, в частности, субсидировал строительство храма Христа Спасителя) репрессировали. И в 1941 году расстреляли. Какой породы был этот человек, видно по его внуку — актеру и режиссеру Александру Пороховщикову: многие, наверное, помнят его благородного и трагичного Пестеля в фильме «Звезда пленительного счастья». Но ведь довелось еще сыграть и совсем другое: например, пламенного очкарика-революционера в кинокартине «Свой среди чужих, чужой среди своих». Таких соблазненных Октябрем «буревестников» в советские времена постреляли первыми. А их места в кабинетах заняли «обозники», не только поправшие своими чиновничьими задами светлые идеалы свободы, равенства, братства, но и подмявшие под себя всю страну. Именно они теперь зачастили в залы прежнего «Славянского базара», где на многие годы разместился закрытый пункт все той же славной русской кухни, но лишь исключительно для усиленного питания ответственных работников ЦК и Совмина.

Для всех — уже после капитальной реставрации — «Славянский базар» вновь открыли только в 1966 году. Снова заполнился посетителями красочно отделанный большой зал ресторана. Открылись на втором этаже залы поменьше: Уральский, Загородский, Хохломской, Палехский, а также стилизованный под крестьянскую горницу «Русский сувенир». Вновь о фирменных блюдах этого старинного ресторана заговорила Москва. До сих пор его верные посетители вспоминают «похлебку по-суворовски» (из осетрины с картофелем, репчатым луком и свежими грибами), которую полагалось есть с кулебякой. Или «жаркое по-русски» (из говяжьей вырезки с жареным картофелем, зеленью и свежими помидорами). По большей части это были, в той или иной степени, вариации старых, дореволюционных блюд. Соленые хрящи, ботвинья (супчик на квасной основе из ботвы и рыбы), стерлядка «колокольчиком» — все эти кулинарные «хиты» дореволюционного «Славянского базара» безвозвратно остались в прошлом. Из тех оригинальных блюд, что когда-то составляли его славу, сохранилось лишь одно. Но зато какое! Селянка сборная мясная старомосковская… Это было настоящее объедение. В меню старого «Славянского базара она именовалась «скоблянка-нажарка». Поскольку подавалась прямо с раскаленной сковороды, на которой в потрясающем своей точностью режиме (боже упаси — недожарить или пережарить!) готовилось мясо с луком.

Когда этот шипящий маслом гастрономический шедевр оказывался перед носом посетителя, нанося ему своим жарким ароматом прямо-таки душевную травму, рука сама тянулась «к рюмочке-мамочке запотевшей».

А далее — все по рекомендации профессора Преображенского из булгаковского «Собачьего сердца» по поводу водки, которую, если по-грамотному, следует употреблять только с горячей закуской.

Но не долго музыка играла! Очень уж лакомым куском в конце прошлого — начале нынешнего века оказалось само местоположение старинного ресторана. И поэтому снова, с сокрушительной перестройкой не только интерьеров, но и самого здания, в него на заре нового века вломился новый российский капитал. Далее последовал беспощадный «спор хозяйствующих субъектов». И с ним, как водится, внезапно вспыхнувший ночью пожар, подведший свой страшный итог так и не найденному консенсусу.

Слава богу, задолго до того репинскую картину «Славянский базар» успели перевесить туда, где она, собственно, создавалась. Ее разместили над парадной лестницей в вестибюле Московской консерватории. Вся же остальная вкуснотища и красота, похоже, окончательно и бесповоротно канули в Лету.

Легендарный «Яр» От жизни светской до не совсем советской

Из ресторанных лидеров — первопроходцев позапрошлого века до наших дней дожил только он. Остальные, «патриархи» — вроде уже рассмотренных нами «Эрмитажа», «Славянского базара» — не только на десяток-другой лет уступили ему в возрасте, но и давным-давно исчезли с карты Москвы. За ними в конце концов последовал «Будапешт», «в девичестве» называвшийся совсем иначе. А их появившиеся на излете XIX — начале XX века «младоресторанцы» — «Прага», «Националь», «Метрополь» и другие оказались годков на сорок — пятьдесят моложе.

Так что наш герой — дважды первый из первых: и по своему лидирующему месту в истории отечественных ресторанов, и по долголетию. Ведь непременным, часто упоминаемым в прессе, литературе да и просто в разговорах участником московской жизни это заведение стало еще в 1830-х годах. Так что, дай бог, в нынешнем веке у него есть шансы отметить свое 200-летие. Да еще примерно с четырехлетней прибавкой, если учесть, что почтенный юбиляр — в роли филиала — в свое время отпочковался от одноименного заведения, основанного, напомним, его владельцем-французом на углу Петровки и Кузнецкого Моста аж в 1826 году.

В середине XIX века эта почти песенная строфа, вылетавшая из уст богато одетых господ, заставляла московских лихачей гнать своих гнедых на северо-западную окраину древней российской столицы, в Петровский парк. Там, в самом начале этого излюбленного у тогдашних москвичей места загородных гуляний и несколько в стороне от ведущего в Петербург тракта, находилось деревянное одноэтажное здание. А в нем — тот самый первоначально трактир, а потом ресторан «Яр», куда ближе к вечеру так спешили попасть не только подгулявшие купцы, но и куда более респектабельные господа: представители дворянской знати, знаменитые столичные гости, звезды отечественной культуры первой величины.

«Яр» гостеприимно принимал всех. Привечал даже привозивших гостей извозчиков тем, что бесплатно подкармливал их лошадей. Овсом, правда, четвероногих не баловал. Зато и сена не жалел. Поэтому лихачи, дежурившие на своей главной стоянке у Страстного монастыря, на требование пассажира спешно «доставить его в «Яр» откликались с большой охотой…

К середине XIX столетия ресторан, первоначально основанный Транквилем Яром как филиал, прочно стал одним из самых модных в Москве. Однако время шло, предприятие развивалось соответственно его ходу. А иначе — дабы оставаться на коне — нельзя было. Особенно когда, чтобы не отстать от прогресса, пришла пора и самих коней менять. Нет, элегантно одетые гости все еще довольно долго подкатывали к ярко освещенному входу на рысаках. Но уже в 1895 году в Москве начали переделывать линии конки под электрическую тягу. Так что очень скоро мимо «Яра», задорно трезвоня, время от времени стал прокатываться один из предвестников грядущей научно-технической революции — электровагон первого в городе трамвайного маршрута Страстная площадь — Петровский парк.

До этого в «Яре» дважды сменился хозяин. От мсье Яра в 1860-х годах предприятие перешло в руки купца Аксенова. А в 1887 году жизнь распорядилась так, что новым владельцем ресторана стал его же бывший официант Алексей Судаков. Само по себе столь грандиозное превращение говорило о том, что дело возглавил человек явно незаурядных способностей и качеств. Что тот и продемонстрировал, сразу же решившись на серьезную перестройку.

К своему проекту Судаков смело привлек известного и потому весьма дорого ему обошедшегося архитектора А. Эрихсона. Но результат стоил того. К апрелю 1910 года ресторан, по существу, отстроился заново. В красивом, в стиле модерн двухэтажном каменном здании просторно раскинулись два прекрасно оформленных зала: точно соответствующий своему названию «Белый» и отделанный зеленым мрамором «Наполеоновский», прозванный так из-за установленного в нем бюста французского императора.

Оба зала утопали в зелени тропических растений и нежном аромате разноцветных роз, которых целым вагоном привозили прямо из Ниццы. Кухня в новом «Яре», как отмечали специалисты, «отличалась национальной направленностью». В том смысле, что заграничная привозная гастрономия и страшно дорогое французское шампанское в «Яре» были всегда. Но при этом ассортимент и размеры порций отличались особо приятным для русского глаза — а главное, желудка — «африканским» (по выражению Ф. Шаляпина) великолепием. Заваленные горами фруктов столы ломились от закусок. Чего стоил один только рыбный ассортимент, в котором были представлены все сорта балыка, семги, икры. К тому же приоритет отдавался всему наисвежайшему. Писатель Н. Телешов живописал об этом так: «В широких бассейнах извивались живые стерляди и жирные налимы, обреченные в любую минуту, на выбор, стать жертвами кухни».

В оригинальных напитках также не было недостатка. Неплохо, например, под заграничные привозные фрукты шло страшно дорогое французское шампанское. И уж конечно, совершенно не залеживалась водка. Причем не какая-то непонятно как изготовленная, а подлинная, созданная по технологии выдающегося отечественного химика Дмитрия Менделеева, посвятившего, как известно, этому предмету диссертацию и выведшего формулу идеального соотношения алкоголя и воды — воды живой, не дистиллированной, не кипяченой. Так что в «Яре» к горячей закуске подавался настоящий, научно выверенных пропорций напиток. Приготовлялась менделеевка из отборного ржаного зерна. Крепость была как в аптеке — ровно 40 градусов. А литр весил ровно 953 грамма. Словом, в абсолютном соответствии с параметрами, запатентованными в 1894 году под маркой «Московская особенная». Одно из главных достоинств этой водки трудно было переоценить: напиток не давал тяжелого похмелья.

Надо ли говорить, что наличие в ней такого достоинства было тысячи раз перепроверено и подтверждено на практике.

Объективности ради следует заметить, что все-таки было в программе «Яра» нечто, от чего хмелели почище, чем от «жидкой менделеевской диссертации» и оригинального, без примеси «домашней игривости» шампанского. Многие стремились попасть в ресторан даже не из-за напитков и замечательной кухни, а за упоительным ощущением, зашифрованным — так уж случилось — в самом его, давно уж оторвавшемся от фамилии владельца названии. Ведь в русском языке «яр» — это крутой, обрывистый берег реки. Вот за этим перехватывающим горло, сходным с предполетным чувством рискового скольжения по краю и гнали со всех концов Москвы сначала ямщиков, а потом и таксомоторы в Петровский парк их нетерпеливые, азартные пассажиры.

А имя этой хмельной чувственной приманки было — настоящий цыганский хор.

Как эти хоры появились в «Яре», а также в расположенном совсем неподалеку другом славном ресторане — «Стрельне», точно неизвестно. Петровский парк цыгане заселяли издавна. Здесь концентрировалась цыганская «элита», известные в Москве семьи Паниных, Лебедевых, Шишкиных, Пономаревых. Последнюю фамилию носила семья потомственных цыганских музыкантов, из клана которых вышла солистка Мария Пономарева (Оболенская). Именно она в 1860-х годах собрала в «Яре» первый хор цыган. А история следующих коллективов и исполнителей некоторое время спустя сама отразилась в цыганском романсе:

Красавицей Пишей звали Олимпиаду Федорову, обладательницу прекрасного, цыганского тембра контральто. Слышавшие ее утверждали, что своим неподражаемым исполнением старинных цыганских романсов, а также вальсов конца XIX века она всю душу переворачивала. Ту же заповедную струну задевало пение и других, более поздних цыганских певческих звезд. Скажем, блистательной Варвары Паниной, которая когда-то начинала в «Стрельне», а затем в течение двенадцати лет работала в «Яре», где у нее был свой собственный хор.

Выражения «соколовская гитара», «соколовский хор» стали нарицательными благодаря его первому руководителю Ивану Соколову. В силу необычайного таланта этого настоящего виртуоза игры на семиструнной гитаре ансамбль его имени быстро стал одной из самых притягательных московских достопримечательностей.

Особая интимность, домашность обстановки в тогдашнем «Яре» только усиливали впечатление. Цыгане за вечер выступали в общем ресторанном зале трижды. Кроме того, за дополнительную плату их приглашали к посетителям 22 отдельных кабинетов, где они исполняли песни по заказу. Никакого особого загула и уж тем более «веселых византийских ночек», о которых по Москве ходили легенды, в «Яре» на самом деле никто не устраивал. За этим любители острых ощущений ездили совсем в другие заведения. Например, в «Чепуху» за Крестовской заставой. Или на Воробьи, на «ночной сеанс» к тому же Крынкину, где, по свидетельству писателя В. Ходасевича, разомлевшие от цыганских романсов «бородатые купцы в роскошных поддевках и шелковых косоворотках начинали каяться, бить рюмки, вспоминать обиды и со вздохами и ахами плакать и рыдать, стукаясь головой об стол и держась рукой за сердце». Страсти «сапоги всмятку» обычно завершались требованием «подать понравившуюся цыганку на стол».

В «Яре» все было гораздо более чинно. Ну, учиняли богатырские застолья сибирские промышленники да московские купцы. Ну, поигрывали в карты, пока не запретили. Ну, опорожняли в рояль бутылки с шампанским и отправляли туда же из коробочек «в большое плавание» сардин в масле (по исполняемому при этом пианистом популярному вальсу номер назывался «Амурские волны»). Однако такого смертоубийства, которое произошло в 1911 году в соседней «Стрельне», не случалось. Тогда все газеты писали о «деле Прасолова» — молодого купчика, застрелившего там свою очень уж разгулявшуюся жену. И это при том, что «Стрельна» считалась гораздо более тихим местом, чем «Яр»: туда частенько приходили всем семейством, да и закрывалась она раньше. А вот надо же — такая драма. Да еще с летальным исходом.

В «Яре» все страсти в основном уходили на шалости да фейерверки. А пусть редкие, но неизбежные для такого рода отдельные инциденты, которые случались, вопреки досужим слухам собственно к выступавшим здесь цыганам отношения, как правило, не имели. Строгость традиций и семейных нравов в этой среде вообще не допускала никакой фамильярности. А вот дух подлинного, высокого искусства в довольно прокуренных, со слегка потертой мебелью кабинетах «Яра» действительно царил. И это, важно подчеркнуть, отличало заведение Судакова от всех других московских площадок, где с начала XX века отношение к цыганскому пению сильно поменялась. Там деятельность цыганских хоров уже была поставлена на регулярную коммерческую основу. А романтика былого «благородного цыганерства» сменилась потребительским взглядом на цыган как на своеобразную острую, пикантную приправу к безудержному загулу.

Так вот! На подмостках «Яра» эта тенденция «не работала».

Ни в отдельных кабинетах, ни, тем более, на его подмостках. Ибо там главным образом было представлено искусство лучших в России цыганских хоров — тех, чье исполнение восхищало и вдохновляло творчество А. Пушкина, М. Глинки, И. Тургенева, А. Островского, А. Фета, молодого Л. Толстого и многих других классиков. Для иллюстрации достаточно упомянуть, что с начала 1910-х годов в «Яре» выступал знаменитый цыганский хор Егора Полякова. Он потом оставался лучшим и в годы нэпа. Да и много позже, перейдя к сугубо концертной деятельности, в связи с невероятной его популярностью оказался одним из немногих цыганских коллективов, которому официально разрешили гастролировать по всей стране в качестве профессионального, признанного Госконцертом коллектива.

Так что недаром специально послушать цыган в Петровский парк приезжали литераторы, артисты, журналисты. «Яр» часто включали в программу пребывания знаменитых иностранцев. Во время своих гастролей в России здесь, например, побывали композитор Ференц Лист и певица Полина Виардо.

Кстати, о сценических условиях в «Яре». Открытые сцены имелись в каждом зале. Кроме того, находящиеся на втором этаже кабинеты тоже были оборудованы ложами, выходящими в зрительные залы. Ничего подобного в аналогичных, тоже не последнего разряда заведениях не было. Уж на что «Стрельна» с ее роскошным зимним садом в ресторанном зале! Там тоже выступали знаменитые хоры со своими артистами. Однако эстрада вообще отсутствовала. Да и вообще — условия для выступления были самые непритязательные.

В «Яре» же всем было комфортно: и артистам, имевшим для своих выступлений соответствующее, приподнятое над полом пространство; и посетителям за столиками — с любого места в зале, из любого кабинета они могли без помех наблюдать за происходящим на сцене.

А на ней, между прочим, очень скоро зародилось то, из чего затем выросла вся наша отечественная эстрада.

Поспособствовала тому, как ни странно, большая беда: в августе 1914 года Россия ввязалась в Первую мировую войну. По законам военного времени во всех ресторанах и трактирах сразу же ввели строгие ограничения: заведения закрывались не позднее 11 часов вечера, а продажу спиртных напитков, по существу, запретили. Поначалу многие рестораторы — особенно в крупных городах — отнеслись к постановлению пренебрежительно. Москва, например, упорно продолжала пить и гулять. И тогда последовали жестокие санкции — вплоть до ареста, заключения на три месяца в тюрьму или штрафа в 3000 рублей. Особо сильное впечатление произвел арест нескольких наиболее известных в Москве владельцев ресторанов, в том числе и господина Судакова.

Остальные, лишившись такого мощного «мотора» своего бизнеса, как выпивка, совсем было пали духом.

Но только не хозяин «Яра»! Понеся заслуженное наказание, господин Судаков не только первым нашел выход из положения, но и подсказал решение другим. Богатый концертный опыт работы с цыганскими коллективами натолкнул Судакова на мысль: а почему бы для привлечения публики не приглашать на ресторанные подмостки также исполнителей других жанров.

Задумано — сделано! Отныне в «Яре» стали строить программу по типу западных варьете. В течение одного вечера вниманию публики предлагалось сразу: выступления классической балерины, куплетиста, английских и американских эксцентриков. Приглашались также цирковые артисты и дрессировщики. Циркачей частенько ангажировали на целое театрализованное представление: в сцене «Прерванное свидание», например, участвовало сразу 25 дрессированных собак.

Программы постоянно подновлялись или менялись полностью. А потому состав исполнителей варьировался и расширялся. Для подбора артистов Судаков лично выезжал в Петербург и за границу. А уж за уровнем «предлагаемых блюд» — будьте любезны! — следил рьяно, не жалея на высокое искусство ни средств, ни усилий. Скажем, для исполнения оперных арий в «Яр» приглашалась знаменитая итальянка Инеса Минерва. А русские песни целых два сезона представляла их лучшая в ту пору исполнительница Надежда Плевицкая. Последняя, кстати, потом вспоминала, как заботился Судаков о доброй славе своего заведения. При подписании ангажемента чинный и строгий Алексей Акимович дотошно расспрашивал певицу о фасонах ее концертных платьев. «Московские купцы возят своих жен, и, боже сохрани, чтобы какого неприличия не было!» — объяснил он свой интерес.

С «Яром» между тем все убыстряющийся ход бурной отечественной истории проделывал удивительные метаморфозы. В самый разгар Первой мировой войны здание отдали под лазарет. Ненадолго воскреснув в 1916 году, «Яр» к осени следующего года снова закрылся. Сразу же после революции по распоряжению Моссовета в помещении бывшего ресторана было организовано централизованное приготовление обедов для демобилизованных солдат, многодетных семей и беднейших слоев населения. Но затем готовить обеды стало не из нечего. В стране ввели продовольственную диктатуру. И тогда не то что цирковых собак — людей кормить стало нечем. Отчасти поэтому недостаток хлеба решили хоть как-то компенсировать зрелищами. В результате роскошные помещения бывшего «Яра» ненадолго передали театру с убийственным для любой музы названием — «Бутырский Совдеп».

Ресторан реанимировался в 1922 году, во времена нэпа. Теперь он носил новое, в «революционном духе» название — «Красный Яр».

Но чудом уцелевшая дореволюционная кухня, обслуга и невесть как пережившие конфискационные времена продукты из частных закромов позволили ему отчасти возродить старую славу. Правда, на этот раз в полной мере ею воспользовались уже новые хозяева. Через много лет в публикациях на историческую тему стало общим местом описывать, как вовсю гуляли в новом, согласно вывеске «покрасневшем» «Яре» в одночасье разбогатевшие на спекуляции нэпманы. Но почему-то напрочь «забыли» о том, как тогда замечательно воспользовались этой «вынужденной передышкой» высокопоставленные «слуги народа». А ведь тогда еще не додушенная ими окончательно пресса была переполнена «цветистыми» на данную тему материалами. В одной, например, из таких газет — горьковском «Новом времени» от 25 января 1923 года — появилась, я бы сказал, ядовитейшая заметка о Михаиле Калинине. Советская власть вознесла этого бывшего крестьянского сына на самую макушку. С 1919 года он занимал пост председателя Центрального исполнительного комитета (ЦИК), про который в народе уже тогда ходила грустная байка о своеобразном разделении властей в стране, согласно которому «ЦИК — «цыкает», а ЧК — «чикает».

Оказывается, замашки у этого одного из первых лиц «общенародного парламента» действительно оставались рабоче-крестьянскими даже тогда, когда ему по его положению выделили автомобиль из бывшего царского гаража. Уж очень любил этот улыбчивый «дедушка» в круглых бухгалтерских очочках разъезжать в конных экипажах. А далее — из газетной заметки: «В «придворной» конюшне всероссийского старосты Калинина перед праздниками пропала сбруя, только что доставленная из бывшей императорской конюшни. Подозреваемые в хищении коронационной упряжи… расстреляны…» «Староста»… большой любитель прокатиться на тройке, и часто его «караковая» часами стоит перед ярко освещенными окнами «Яра». Умеют «жить» и грабить награбленное…»

От дальнейшего комментария можно было бы и воздержаться, если бы историческая правда не обязывала уточнить, что не в пример личному на общегосударственном поприще эти таланты как-то увядали. И пример «Яра» — очевидный тому пример. Еще до нэпа от его замечательных гостиничных помещений взялись отхватывать кусок за куском. Ну а уж позже дело дошло и до ресторана, который чем дальше, тем явственнее обнаруживал тенденцию превратиться в обыкновенную столовку. Тенденция скоро оформилась в закономерность. И тогда дальнейшее построение социализма почему-то вдруг оказалось несовместимым не только с «цыганщиной», но и с высоким, класса люкс общепитом. Цыган почти вообще лишили концертных площадок и эстрады. А бывший «Яр» стали еще решительнее заселять различными учреждениями.

Какие только организации не хозяйничали в его потускневших хоромах в послеоктябрьские четверть века. По приказу сверху в удручающе обветшавший былой «дворец еды» и отдохновения сначала вселили идеологически озадаченную музу советского кино. С 1919 года в здании бывшего «Яра» последовательно располагались государственная школа кинематографии, кинотехникум, потом студия «Межрабпом-фильм» и, наконец, Государственный киноинститут — будущий ВГИК. Когда многоликую музу кино с Ленинградского шоссе изгнали, пришел черед лихих «сталинских соколов»: в 1937 году в несколько перестроенное здание переместился Клуб летчиков «Крылья Советов» с небольшим, подчиненным авиационному ведомству буфетом и столовой.

И учеба, и культурный — с перерывами на полеты — отдых закончились в этом доме с началом Великой Отечественной войны. В июле 1941 года в нем формировалась дивизия народного ополчения Ленинградского района города Москвы. Спустя несколько дней большинство из ее участников полегло в боях за столицу. А те немногие, кто уцелел, вместе с пополнением погнали врага на запад уже в составе совершенно нового соединения — 11-й гвардейской стрелковой орденов Ленина и Суворова дивизии.

Только в 1947 году в пространство, которое когда-то ограничивалось стенами былого «Яра», вернулось ресторанное меню. По личному распоряжению товарища Сталина к прежним помещениям пристроили здание гостиницы «Советская». Таким же стало название и обновленного ресторана. Столы в нем отличались большим размером. Посуда — вензелями. А приборы подавали только мельхиоровые. Гостей обслуживали официанты — степенные в основном мужчины с какой-то особо мягкой, вкрадчивой походкой. Все были в смокингах. И каждый с достоинством нес через перекинутую руку накрахмаленную салфетку невероятной белизны. Став советским, бывший «Яр» перешел преимущественно на обслуживание важнейших правительственных и дипломатических приемов.

В силу особого статуса и соответствующих цен люди среднего достатка — и уж тем более ниже — к «Советской» даже не подступались. А предпочитали более дешевую шашлычную по другую сторону Ленинградского проспекта — как раз напротив гостиницы. По этому местоположению московские острословы так и называли ее — «Антисоветская».

Все же в однозначно «Советскую» наша небогатая интеллигенция наведывалась. Но только больше не в ресторан, где словно в память о прежнем «Яре» в 1950-х годах заработало одно из первых советских варьете, а в открытый десятилетие спустя при гостинице театрально-концертный зал. Именно тогда на пограничной былому «Яру» территории снова зазвучали гитара и цыганское пение — сцену на время передали цыганскому театру «Ромэн». И вновь со всей Москвы сюда потянулись верные поклонники искрометного таборного искусства, но уже в исполнении современных его представителей: Н. Киселевой (Ляли Черной), Б. (Рады) и Н. Волшаниновых, Н. Сличенко, семьи Жемчужных.

Так снова обозначилась прерванная было ниточка, которая протянулась в современность из далекого, почти забытого сегодня «Яра».

В наши дни новый ресторан с добрым старым названием «Яръ» по-прежнему находится на Ленинградском шоссе, дом 32/2, под одной крышей с бывшей гостиницей, а теперь «Отелем «Советский». И столик в нем может заказать каждый — было бы что скачать с кредитки. Потому что не знаю, как в последнее время, но в конце 1990-х «облизать, — как гласила реклама, — пальчики» после «стерлядки по-царски» стоило там 35 у. е.

Господин Судаков благотворительностью тоже не занимался. Но такие цены ему даже не снились.

Впрочем, можно — с учетом некоего родства с нынешним заведением — считать это наценкой за право нести на себе славную марку легендарного московского ресторана, которому — напомним еще раз — в нынешнем веке может исполниться 200 лет.

Банально, но факт! Биографии музыкантов, когда-то блиставших в программах «Яра», а также их потомков оказались, как и судьба самого ресторана, весьма зависимыми от драматичных поворотов отечественной истории. Кому-то, как красавице Пише (О. Федоровой), посчастливилось жить в спокойные дни. Со сцены она ушла на гребне успеха, выйдя замуж за дворянина. Кто-то, как Н. Плевицкая, попал в самые жернова разразившихся в стране катаклизмов. В начале войны 1914 года знаменитая исполнительница русских песен уехала на фронт, работала сиделкой в дивизионном лазарете. В годы Гражданской войны вместе с белыми отступала на юг России. Осенью 1920 года эмигрировала. В Галлиполи обручилась с генералом Н. Скоблиным. Затем чета обосновалась во Франции. Плевицкая пела в парижском «Эрмитаже» — ресторане в русском стиле, где выступали А. Вертинский и Ю. Морфесси. В 1937 году была арестована за связи с советской разведкой. Французский суд обвинил певицу в том, что она вместе с мужем участвовала в похищении генерала Е. Миллера. В итоге Плевицкая была осуждена на 15 лет каторги и умерла в тюрьме.

А вот совершенно иная судьба. Представительница клана потомственных цыганских музыкантов, дальняя родственница основательницы первого хора в «Яре», выпускница Московской консерватории Валентина Пономарева. Современная публика больше знает ее как исполнительницу «цыганских романсов». В этом качестве она безоговорочно утвердилась после выхода на экраны фильма режиссера Э. Рязанова «Жестокий романс» (1984), где спела за кадром удачные романсные стилизации А. Петрова на стихи Б. Ахмадулиной, М. Цветаевой, Э. Рязанова. Гораздо менее известно, что в свое время Пономарева считалась лучшей исполнительницей джазового мейнстрима. А потом, поработав в театре «Ромэн», стала выступать в одноименном цыганском трио, стремившемся соединить фольклорную традицию с языком современной музыкальной эстрады (жанр фолк-поп-музыки). В 1970-х годах с ансамблем Пономарева проехала полмира, выпустила несколько дисков. К середине 1980-х годов стала признанным лидером вокального авангарда. Ее сольный диск «Прорицательница», выпущенный в Великобритании, вошел в десятку лучших альбомов мира 1985 года, а сама певица была названа мировой критикой «открытием года».

Вот такая связь времен и спираль прогресса: от неувядающего цыганского романса в духе старинного «Яра» до полной современной энергетики фолк-поп-музыки. Путь, между прочим, доказывающий, что подлинное искусство и настоящий талант — вещи непреходящие и вневременные.