Глава 3 Ровесники следующего века
«Старики должны уйти, когда приходят молодые». Это реплика отжившего свое на арене клоуна из чаплинского фильма «Огни рампы». С «Яром» и другими московскими ресторанными «грандами» XIX века такой трагедии не случилось. Они вместе со всей остальной Россией вступили в следующее столетие. А там подоспело и новое поколение. Начиная прямо с 1900 года и в течение всего первого десятилетия Москву охватил настоящий гостинично-ресторанный бум.
Именно тогда на ее карте появились новые «гранды» — знаменитые «Прага», «Националь», «Метрополь», «Савой».
А также — как потом сформулировали совсем по другому поводу — «и примкнувший к ним» «Будапешт».
«Прага». Флагман Старого Арбата
Из нового пополнения московских «дворцов еды» — уроженцев начала XX века этот внешне похожий на большой белый корабль ресторан лет на семьдесят моложе «Яра». Однако по способности выживания в самых прихотливых исторических условиях мало в чем ему уступил. К тому же он еще, пожалуй, единственный, кто ухитрился не просто дожить до 2011 года, но и до самого последнего момента сохранил в относительной неприкосновенности свой неподражаемый, обретенный еще при рождении облик.
Если такое было бы возможно, я бы каждый день обедал именно в этом московском ресторане. Вы только вообразите: приходишь, располагаешься в роскошном зале и заказываешь обычный комплексный обед. А в нем — ароматный суп тортю с пирожками, тающими во рту; невинные цыплятки кокет моне-кар с жареной хрустящей корочкой; жаркое из перепелки с брусничным вареньем; гарниры из латук-салата и цветной капуты, а также сухари, соусы и еще черт-те что — под названием «группа жуанвиль».
Или другой вариант, попроще: салат, консоме, пирожки, расстегаи, холодная телятина, все то же жаркое из рябчиков и на десерт — кофе с пенкой…
Ну как ассортиментик? А цены? Ведь стоимость первого комплексного обеда 2 рубля 50 копеек. Со вторым еще смешнее — 1 рубль 25 копеек. Сравните с бизнес-ланчем в любой нынешней кафешке — о ресторанах уже нет речи…
Вот то-то! Пишите адрес!
Впрочем, вот тут-то как раз и загвоздочка. Потому что все это гастрономическое великолепие вычитано в меню, которое предлагалось посетителям «Праги» в день… 18 сентября 1911 года.
Так что если сегодня и записывать, то адрес замечательного, единственного в своем роде в мире Музея кулинарного искусства (до коренной реконструкции в 2006 году — Музей общественного питания) в Большом Рогожском переулке. Именно там, среди разнообразных экспозиционных шедевров отечественного кулинарного искусства вроде шоколадной картины «Лошадь», букета из сахарных цветов, совершенно внешне неотличимых от живых, и целой сценки по мотивам сказки «По щучьему велению», выложенной из карамели, можно ознакомиться с оригиналами нескольких меню тех самых упоительных завтраков в «Праге». А заодно погрузиться во времена, когда рубль в нашей стране обеспечивался полновесным золотом, такими же золотыми рабочими руками и по-настоящему предприимчивым умом многочисленных представителей большого, среднего и даже очень малого бизнеса. А не «накачивался», как ныне, на мировых биржах шальными фьючерсами на сырую, в том числе российскую, нефть.
Поэтому, скажем, мой дедушка Ян Викентьевич, работавший в начале прошлого века старшим мастером на 1-й Московской телефонной станции, со своими 100 рублями ежемесячного жалованья чувствовал себя вполне уверенно.
Ну а теперь снова полюбуйтесь на «старопражский» прейскурант. И прикиньте сами! На свои сто рублей ежемесячного жалованья дедушка вполне пристойно содержал неработающую жену и семь человек детей, оплачивая их обучение, визиты к врачу и довольно разнообразный гардероб. Семья, между прочим, жила хоть и в скромной, но все же трехкомнатной, добротно обставленной квартире. Чего, например, стоила одна только немецкая фисгармония в гостиной. Или швейцарские напольные часы в черном лакированном футляре, с изящной монограммой «Ле руа а Пари» («Король Парижа») на ослепительно-белом циферблате.
Так что такие, как Ян Викентьевич, презрительно зачисленные товарищем Ульяновым-Лениным в «рабочую аристократию», легко могли при желании позволить себе и пражский «бизнес-ланч». Правда, дедушка все же предпочитал домашний стол. И воскресного гуся в черносливе и яблоках, которого бабушка готовила просто божественно.
Ради объективности признаюсь, что стопроцентно люмпен-пролетарская родня по другой, материнской линии, которая ютилась в полуподвале того же домовладения, о гусе в черносливе, конечно, могла только мечтать. Но все же в любой, самой паршивой съестной лавке на Сретенке почти всегда могла всего за 5 копеек приобрести хлеб, чай и «полколеса» дешевой колбасы.
Между прочим, семейные воспоминания о рационе питания предков свое «черное, антисоветское дело» сделали. Именно дедушкин гусь породил во мне первое личное сомнение в неоспоримости марксизма-ленинизма. В полное же отрицание это переросло в середине 1980-х, когда на наши прилавки стали выкидывать колбасу, в основном одного — особого, социалистического сорта. Ее рецепт отнесли к разряду важнейших государственных секретов. И хотя ее сомнительные вкусовые качества для массового дегустатора — простых советских граждан такой уж непроницаемой тайной не являлись, завесу приподняли только в период перестройки и гласности. Оказывается, мясная составляющая в той все равно перманентно дефицитной колбасе не предусматривалась принципиально. В состав наполнителя лучше было не углубляться. В прессе проговорилось, что за эту выдающуюся «кашу из топора» целый коллектив изобретателей — специалистов по рациональному питанию получил весьма престижную премию Совета министров СССР.
Церемонию награждения в телепрограмме «Время», разумеется, не показывали. Как и длиннющие продуктовые очереди, в которых основные потребители «съедобного картона» проводили полжизни.
В дореволюционной же «Праге» — и парное мясо, и французское шампанское, и привезенные из-за границы фрукты — все было исключительно натуральным. Публика собиралась тоже самая достойная. В завсегдатаях — если детализировать — числились военные в чинах (в основном преподаватели расположенного неподалеку Александровского училища и офицеры штаба МВО), солидные юристы, врачи, крепкое купечество, представители творческой интеллигенции. Последние облюбовали «Прагу» для своих коллективных торжественных застолий. Скажем, только здесь в память об основателе Московской консерватории ежегодно проводились знаменитые «рубинштейновские обеды». В 1901 году, после успешной премьеры «Трех сестер» мхатовцы чествовали А.П. Чехова. А в 1913 году литературная Москва устроила умопомрачительный банкет в честь посетившего Россию исключительно популярного в те времена бельгийского писателя Эмиля Верхарна. В том же году в «Праге» состоялось чествование великого русского художника Ильи Ефимовича Репина. За него тостовали по случаю успешного восстановления его знаменитой картины «Иван Грозный и его сын Иван», казалось бы безнадежно до того изрезанной душевнобольным старообрядцем.
Таким образом, очень быстро из просто ресторана «Прага» превратилась в один из центров культурной жизни города. В него захаживали писатели Иван Бунин, Максим Горький, Александр Куприн, поэты Александр Блок и Сергей Есенин.
Да мало ли побывало на «палубах» этого почти белоснежного, с легким бежевым оттенком гастрономического корабля достойных людей?
А сколько отмечалось праздников?
А между тем начиналось все более чем прозаично. Еще в конце 1870-х годов на месте ресторана «Прага» в массивном двухэтажном здании располагался одноименный трактир. Почему-то сразу облюбовавшие его московские легковые извозчики не только слабо ведали, в каком таком краю «водилась эта самая Прага», но даже в расположении стран и континентов путались. Зато в чем были истинно сильны, так это в богатырском потреблении напитка, от сивушного запаха которого даже их ко всему притерпевшиеся лошадки на задние ноги оседали.
В результате с нелегкой извозчичьей руки «Прагу» быстренько переиначили в «Брагу». А основную часть предлагаемой там еды занесли в один-единственный разряд — «закуска».
Все это безобразие в самом начале XX века прекратил купец Семен Петрович Тарарыкин. Для начала он победоносно овладел помещением бывшей «Браги», выиграв его в карты у прежнего владельца. Затем, не поскупившись на расходы, пригласил Льва Кекушева — плодовитого архитектора, одного из родоначальников стиля московский модерн. По проекту этого талантливого зодчего здание было совершенно преображено. «Приказав долго жить», тяжелый губернский псевдоампир уступил место уже нами упомянутой конструкции, напоминающей рассекающий морские просторы корабль.
Овальный корпус нового здания, в дальнейшем увенчанный на уровне третьего этажа широкими палубами и роскошными надстройками, прочно утвердился на транспортной развилке, за которой по обе стороны раскинулся уютный мир арбатских переулков, кафе и магазинов.
Московский новичок состоял из шести огромных залов, двух буфетов, почти двух десятков отдельных кабинетов, большой открытой террасы.
Закончив реконструкцию, Тарарыкин столь же решительно взялся за кадры, набрав на главные роли поваров и официантов, уже прошедших хорошую школу обучения в лучших ресторанах города.
Семен Петрович вообще оказался большим новатором. Не зря в книге И. Левина «Арбат» автор совершенно справедливо пишет, что Тарарыкин первым из московских рестораторов отказался от единого главного зала, а «создал многоярусную систему различных по размеру и назначению зальцев, кабинетов, садов и просто интимных уголков. Это позволяло единовременно принимать многие сотни гостей, предоставляя каждой группе полную автономию. Здесь свадьба не мешала поминкам, а официальное чествование почетного юбиляра — разудалой молодежной вечеринке с цыганами и плясками…».
При этом по роскоши внутренней отделки «Прага» сразу же встала в один ряд с «Эрмитажем» и «Славянским базаром».
А кухня… Что кухня? Ну, как описать все это великолепие на столах в час, когда в залах начиналось непрерывное постукивание ножей. Какими красками обрисовать пунцового рака, украшающего разварного осетра. Или пышущую жаром горку блинов со свежей икрой, которую лакеи накладывали полными ложками на тарелки. А ведь надо было еще выдержать следующую смену блюд, когда розовая семга нехотя «сдавала караул» янтарному балыку…
Словом, господин Тарарыкин ухитрился организовать универсальные праздники еды, одновременно по-европейски интеллигентные и по-русски щедрые. Так что в «Праге» не поглощали на обед аршинных стерлядей. Хотя кто хотел расстегая из серой налимьей печенки — пожалте! Кому приспичило поросеночка с хренком и сметанкой — извольте! Шесть дымящихся окорочков под водочку — я тебя умоляю! У Тарарыкина все есть. И все лучшее. Ведь он даже господина Тестова, короля всех столичных обжор, ухитрился перещеголять расстегаями «пополам» — то есть из стерляди с осетриной…
И потом, только едой все не ограничивалось. Здесь дамы не только «кушали десерт», но и кружили голову кавалерам на маскарадах. Солидные господа блаженно усваивали пищу в дыму послеобеденных сигар. И при желании всегда могли «растрясти» калории, потому что в «Праге» были лучшие бильярды — игра велась в четырех специальных залах. Одно время даже скейтинг-ринг на верхней площадке по примеру «Крыши» учредить хотели. Однако новшество, как уже рассказывалось, не разрешили. Впрочем, в «Праге» и без скейтинга было весело.
Так что жизнь летела птицей-тройкой! И ложились, ложились на зеленое сукно радужные царские сторублевки…
«Прага» не сдалась даже в годы серьезных исторических испытаний. В годы империалистической войны прежнее здание было надстроено трехэтажным павильоном, изящная колоннада оградила плоскую крышу, где на открытом воздухе тоже появились столики.
Не разделила она и печальную участь многих других ресторанов, почти безвозвратно рухнувших в первые же послеоктябрьские дни 1917 года. А только затаилась, тихо перекантовавшись во времена Гражданской войны, разрухи и голода. Между прочим, аскетичной поначалу рабоче-крестьянской власти изысканная роскошь бывшего «буржуйского» ресторана претила. А вот помещения глянулись.
В них сразу же разместили несколько магазинов, аукционный и комиссионные залы, кинотеатр под тем же названием, а также организацию под названием ИЗО РАБИС, которая опекала довольно большой коллектив безработных художников.
На нужды общепита здесь выкроили место только одному — кстати сказать, общественно-показательному учреждению — столовой № 20 Городского объединения предприятий по переработке продуктов сельскохозяйственной промышленности, или для краткости Моссельпрома.
Помните, как у Маяковского: «Нигде кроме, как в Моссельпроме!»
Первый пролетарский поэт воспел тогда этот «уголок» в своих стихах как общедоступный да образцовый, где «обеды вкусны и пиво не мутно». Впрочем, столь же положительно оценили его писатели Илья Ильф и Евгений Петров. Не зря же Остап Бендер — главный герой их бессмертного романа «Двенадцать стульев» — аттестовал бывшему предводителю дворянства, а теперь компаньону Кисе Воробьянинову это заведение как лучшее место в тогдашней Москве. А все потому, что, несмотря на все воинствующее убожество советского начальства и его какое-то маниакальное стремление всякую реконструкцию сводить к превращению любого «храма еды» в заурядную столовку, с «Прагой» этот номер не совсем удался. Даже в самые неблагоприятные для вкусной и здоровой жизни времена здесь посетителей обслуживали официанты и играл оркестр, которого после десяти сменяла эстрадная программа, а с двенадцати вступал в дело русский хор и звучали цимбалы.
В тот день, когда не по возрасту «взбрыкнувший» Киса привел в моссельпромовское царство простую советскую девушку Лизу Калачеву, цимбалы еще не играли. Но и без их томных переборов измученная постной вегетарианской пищей Лиза была просто сражена. Причем не столько качеством блюд — бывший предводитель дворянства раскошелился лишь на водочку под соленый огурец, — сколько «обилием зеркал, света и цветочных горшков».
Впрочем, когда девушка немного освоилась в этой непривычной для себя «роскоши», более всего ее «убили» заоблачные цены.
Но что делать, если все необходимое для достойной, качественной жизни советская власть ухитрилась превратить в дефицит. Ведь это только поначалу ее вожди косили чуть ли не под заповеди Христа: нехорошо, мол, быть богатым, надо делиться с бедными! Мой «рабочий аристократ» дедушка это большевистское лицемерие разгадал еще до воцарения их вождей в Кремле. «Э нет!»— оглаживая бороду, говорил он. — Христос завещал делиться своим. Эти же будут делить чужое».
Вот и доделили! Да так, что хватило только «комчван-ствующему» меньшинству.
А то уже не зевало — устраивало себе вовсю «сладкую жизнь». В 1929 году завсегдатаями вернувшейся к полноценной ресторанной жизни «Праги» стали профсоюзные чиновники из Союза строителей. Тайно учредив меж собой для интимных утех общество «Кабуки», они начинали свой вечерний отдых в пивной «Тетя». Затем перебирались в следующую. А завершали свой «культурный отдых» в «Праге», где гуляли до закрытия в два часа ночи. После чего нанимали автомобиль, захватывали проституток и перемещались к месту службы, в губотдел. В связи с отсутствием жилья завершающую часть ночи профсоюзные аппаратчики проводили с барышнями в рабочих кабинетах. Днем кое-как работали, а вечером, позаимствовав деньги из профсоюзной кассы, начинали новый поход с посещения «Тети». И далее — по уже хорошо ими освоенному маршруту.
Спустя некоторое время — по причине обнаружения пустой кассы — следственные органы все же избавили этих начальников от их прямо-таки изнурительной, в две смены «служебной деятельности».
Что, впрочем, нисколько не искоренило само явление. Ибо дело «Кабуки» давно пылится в архиве. А сладкая жизнь на казенный счет у российских чиновников только берет все новые и новые высоты.
Правда, в том же 1929 году поле злачных мест для подобной публики в Москве не только сократилось, но стало более «просматриваемым» агентами ОГПУ и потому неуютным. Случилось это вследствие того, что целый ряд ресторанов с первоклассной кухней — в том числе как-то «реанимировавшуюся» в этом плане «Прагу» — перевели на обслуживание исключительно иностранцев. В течение трех лет они обслуживали только зарубежных туристов и инженеров, без участия которых выполнение первого пятилетнего плана было бы просто невозможно. Поэтому в этот период оплата в лучших московских ресторанах осуществлялась только на иностранную валюту, а граждане собственной страны «могли совершенно не волноваться». Послабление вышло в 1933 году, когда в них ввели двойной прейскурант цен — на валюту и на советские деньги. Цены в советских госзнаках были, конечно, астрономические.
Более или менее приличный ужин на двоих с водкой и шампанским стоил столько, сколько получал квалифицированный рабочий за две недели труда на заводе.
Правда, уже к следующему 1934 году в стране начал складываться привилегированный слой новой советской элиты. И каждый, кто к нему себя причислял, тоже стал вхож.
В кругах близких к гастрономическому помешательству стали даже поговаривать о возвращении ресторанного мира дореволюционной Москвы. В той же «Праге» основу «художественной» части программы составляло выступление маленького, но совершенно замечательного цыганского хора. Старые поклонники угадывали когда-то знаменитых солистов — покорителей «Яра». В маленьком лысом старике-гитаристе в видавшем виды бархатном кафтане без рукавов с изумлением узнавали музыкального виртуоза Лебедева, аккомпанировавшего в свое время самой Варе Паниной. И, долго не отпуская со сцены, рукоплескали Марии Артамоновой. Зажигательная цыганская венгерка в исполнении этой любимицы Москвы времен нэпа обычно завершала вечер.
Почти всегда особое оживление у цыганских артистов вызывало появление в зале молодого, безукоризненно одетого красавца аристократической наружности и с такого же толка изящными, полными спокойного достоинства манерами. Это был Дмитрий Дорлиак. И тогда хор сразу затягивал любимую его: «Эх, матушка, скушно мне…» А перед закрытием провожал знаменитой застольной «За дружеской беседою…» — с припевом «К нам приехал наш любимый Дмитрий Львович дорогой».
В богемной Москве середины 1930-х годов Дмитрий Дорлиак был очень заметной фигурой. Молодой актер Театра имени Вахтангова, он стал особенно широко известен после того, как в 1933 году сыграл Люсьена Левена в спектакле по «Человеческой комедии» Бальзака. Еще большую славу — и, конечно, хорошие деньги — принесла ему работа в кино. Особенно после съемок фильма «Пламя Парижа», в котором он сыграл центральную роль. Так что молодой вахтанговец пользовался невероятным успехом у москвичек. И был своим человеком в лучших столичных ресторанах, где в каждом — в том числе и в «Праге» — имел зарезервированный за собой столик. Официанты обычно бросали своих гостей и кидались обслуживать «форменного маркиза». Дмитрий и вправду был голубых кровей. Во времена Французской революции его предки — представители старинного аристократического рода бежали в Россию. А мать — Ксения Николаевна Дорлиак — успела побывать фрейлиной при дворе последней русской императрицы. Она была прекрасной, с хорошей вокальной школой певицей. Потом, преподавая в Московской консерватории, преуспела и в этом: из ее класса вышло немало впоследствии прославленных молодых солистов Большого театра — в том числе ряд певцов и певиц, которым благоволил сам Сталин.
Все старые ресторанные работники — от чувствующего себя в смокинге как дома метрдотеля до стоящего на входе швейцара — чуть ли не боготворили Дмитрия. И совсем не за чаевые. А потому, что чувствовали и уважали в нем породу. Что на фоне основного контингента посетителей — и особенно подгулявших, полных комчванства советских начальников — просто бросалось в глаза. А заодно вызывало острый приступ тоски по прошлой ресторанной жизни, где безобразий тоже хватало. Но такого воинствующего, полного классовой спеси бескультурья все же не наблюдалось.
Всех, в плане тоски и особенно страха уравнял товарищ Сталин. «Прагу» тоже прикрыли по его милости. Ибо ее дальнейшая судьба вдруг оказалась связана с личной семейной драмой вождя. А если конкретнее — темной историей не то убийства, не то самоубийства его жены Надежды Аллилуевой. Так или иначе, но после ее кончины одинокий Кремлевский Горец не пожелал оставаться в старом семейном гнезде в подмосковном Зубалове. И в 1933 году по проекту архитектора М. Мержанова на небольшом пустыре по дороге в Кунцево ему построили новую загородную резиденцию. В историю она вошла как кунцевская, ближняя или «дача в Волынском». Но в документах НКВД-КГБ значилась как соответствующим образом оборудованный и строго охраняемый секретный «объект № 101». Таким же режимным объектом, соответственно, стала и вся 35-километровая трасса от Кремля до новой загородной сталинской резиденции. Ее охраняли более трех тысяч агентов, пешие и автомобильные патрули, в распоряжении которых была сложная система сигналов и полевых телефонов.
На беду «Праги», часть сталинского маршрута проходила по Старому (как его сегодня называют) Арбату. И как только лимузин вождя и сопровождающий его кортеж вылетали из кремлевских ворот, многочисленная агентура, присоединившись к круглосуточным нарядам «топтунов», рассредоточивалась по всей улице, занимала посты в подъездах домов, прилегающих переулках и даже на крышах зданий. Со временем эти периодические переводы целого жилого района города чуть ли не на военное положение превратили Арбат в постоянно действующую зону особого режима, в которой все — от служебного назначения городских объектов до условий проживания горожан — было подстроено под расписание движения лишь одного-единственного человека.
И так продолжалось два десятка лет подряд.
Среди многочисленных жертв этого невероятно раздутого страха из-за возможного покушения на вождя оказалось и здание бывшей «Праги»: его надолго оккупировала оперативная охрана, которая развернула здесь свой штаб и служебную столовую.
Только после смерти Сталина «Праге» вернули ее законные помещения, закрыв все, что не имело отношения к ресторану.
Первым — под тем же фирменным названием, что и ресторан, — открылось кафе на первом этаже. Его элегантный интерьер тут же и надолго (пока в 1962 году не открыли кафе «Московское») облюбовали московские антикварные короли — видимо, в силу генетической памяти о функционировавших в этих стенах двадцать лет назад скупке и аукционном зале. «Охранное» наследие тоже в конце концов себя обнаружило. Но гораздо позже, уже в постсоветское время.
Сам же открывшийся в 1955 году старинный ресторан предстал значительно перепланированным и оформленным в стиле более соответствующем его названию. Здание подросло на целый этаж, где разместился банкетный Зеркальный зал. А на прежних площадях кроме уже упомянутого кафе с сидячими местами открылось еще одно — угловое, «стоячее». А также закусочная, кондитерский цех и магазин кулинарии.
Самым бойким местом в обновленной «Праге» стал второй этаж. В него «вписали» целую анфиладу из семи залов: «Бирюзового», «Ново-Пражского», «Купольного», «Орехового» и т. д., возведенных строителями столичного метростроя и оформленных мастерами из Чехии и Словакии.
Как родная прижилась в этих традиционно хлебосольных стенах и национальная кухня этих двух стран — с высококалорийными блюдами, острыми соусами, пюреобразными супами, аппетитно сдобренными тмином, зеленью, специями. Недаром те, кому довелось в те годы гулять здесь на свадьбах или отмечать успешную защиту диссертации, до сих пор добрым словом поминают знаменитую фирменную триаду: «суп-гуляш по-чешски», «жареный сыр по-чешски» и яблочный торт.
А какая в «Праге» была кулинария? В относительно благоприятный период «расцвета застоя» там были выставлены деликатесы, на которые нам, живущим на «стипуху» студентам, было больно смотреть: рулетики из ветчины, фаршированные утки с апельсинами, форшмак, палтус горячего копчения.
Кондитерские изделия в «пражской» кулинарии — это отдельная история. Достаточно упомянуть лишь торт «Птичье молоко» — изобретение Владимира Михайловича Гуральника, шеф-повара ресторана и потомственного кондитера (до войны его отец возглавлял кондитерский цех в ресторане «Москва»).
Так что нет ничего удивительного в том, что в «Прагу» всегда стояли большие очереди — причем это еще только для того, чтобы оформить предварительный заказ.
А еще почему-то долгое время считалось особенно престижным именно в этом ресторане справлять свадьбы и обмывать удачную защиту диссертаций. Может быть, потому, что в общественном мнении советской Москвы конца 1960-х — начала 1970-х обновленная «Прага», которой тогда, кстати говоря, присвоили звание «предприятие — отличник общественного питания», многими искренне воспринималась как окно в другую, обязательно счастливую жизнь.
В 1969 году в «Праге» справляли свою свадьбу наш знаменитый киноактер Вячеслав Тихонов, имя которого еще не связывали с легендарным Штирлицем (фильм «Семнадцать мгновений весны» вышел на телеэкраны только через три года) и его избранница, работавшая тогда в школе на Арбате преподавателем французского языка. «Папе тогда было около сорока (1969), маме — двадцать четыре, — рассказывала в одном из современных глянцевых журналов их дочь Анна. — Было много известных людей, в том числе Юрий Владимирович Никулин. Он веселил собравшихся, мастерски исполняя блатные песни. Особым успехом пользовался хит Аркадия Северного «На нары». Особенно «в масть» звучали обращенные к не в первый раз вступавшему в брак жениху слова: «Попался снова ты опять! Попался, попался, попался!»
Новобрачные и гости смеялись до слез.
В двенадцать часов ночи подошел администратор. И, намекнув, что пора закругляться, панибратски «заказал» Никулину повторение.
Юрий Владимирович смерил его взглядом и холодно осадил: «Я пою только для друзей».
Тот вроде бы сначала стушевался. Но, быстро придя в себя, как бы между прочим бросил: «Не хотите — не надо. Послушаем в записи!»
Оговорка кадрового работника знаменитого ресторана тогда вряд ли «зацепила» внимание присутствующих. А между тем объясняла многое. И прежде всего почему самых известных в стране людей в такие замечательные рестораны особенно настойчиво зазывали. Не говоря уж о том, что именно «Прага», а также целый ряд других таких же «отличников общественного питания» были в те годы выделены для проведения высоких дипломатических приемов. Просто таким образом КГБ пополнял свою служебную фонотеку. Что и выяснилось уже в новой России, когда в 1996 году в ресторане затеяли новую реконструкцию. Тогда из разломанных стен извлекли сотни миниатюрных подслушивающих устройств. Новость через прессу облетела всю Москву. А один из знакомых, старый завсегдатай «Праги», прокомментировал ее так: «Вот вам омар в соусе, а вот нам — «жучок» в стене!»
Утешимся же сегодня тем, что «Прага» жила долго и не такое, как говорится, видела.
А еще афоризмом знаменитого польского юмориста Ежи Леца: «Одиночества нет. Ведь кто-то же нас подслушивает…»
«Метрополь» молодости нашей
Ресторан «Метрополь», как и одноименная гостиница, в которой в советские времена размещался еще и двухзальный кинотеатр с таким же названием (до революции он назывался «Театр «Модерн»), безусловно, весь прошлый век оставался одним из самых респектабельных и популярных в столице. Сказать, однако, что главным его достоинством была какая-то особенная кухня, нельзя. Нет, в нем всегда можно было отведать прекрасно приготовленные отечественные и европейские блюда, представленные в большом выборе и разнообразии. Но по эксклюзивности это, конечно, вряд ли могло сравниться, скажем, с тем, что подавалось в располагавшемся когда-то сбоку от него, через Воскресенскую площадь (потом площадь Свердлова, теперь Театральная площадь) знаменитом трактире Тестова.
Особую статью, разумеется, составляли мероприятия большого государственного значения. Вроде памятного обеда в декабре 1949 года, когда за уставленным кулинарными шедеврами банкетным столом в красном зале «Метрополя» товарищ Сталин лично принимал прибывшего на его 70-летний юбилей Мао Цзэдуна. Вся остальная страна такой гастрономической благодати отродясь не видывала. Сенсационное открытие того, что «народ и партия едины, но только разное едим мы», советских тружеников поджидало далеко впереди. В отличие от Джона Фицджеральда Кеннеди. Эту истину будущий 35-й президент США — а тогда никому не известный в СССР молодой человек, носящий фамилию одного из богатейших кланов Америки, — открыл еще в конце 1930-х, во время своего частного ознакомительного визита в Москву.
Кстати, остановился он тогда тоже не где-нибудь, как раз в «Метрополе». Здесь же и питался.
И все же москвичи, особенно принадлежащие к старшему поколению, всегда любили этот ресторан.
Вспоминая «Метрополь» времен своей молодости, я — да и не только я, а и многие его тогдашние посетители — не перестают удивляться, почему казался таким уютным огромный, накрытый сверху стеклянным куполом главный ресторанный зал. Это уже потом, ближе к нашим дням я узнал, что по существовавшей в начале прошлого века традиции перед новогодним балом к нему подвешивали пышные гирлянды цветов и разные аллегорические фигуры. А однажды даже подняли целый дирижабль цеппелин, под брюхом которого развевался флаг с надписью «С новым 1911 годом».
В серединные советские годы под купол ничего не подвешивали. Но зато посредине укрытого его просторной чашей зала по-прежнему как-то умиротворяюще журчал фонтан. Его водяные струи осыпались в бассейн, где вместе с золотыми рыбками легкомысленно плескались их сотоварищи совсем не декоративных, а гастрономических пород.
Точно так же, как когда-то в «Яре», всех этих судачков, сазанов, карпов и карасей можно было выбрать и заказать. Минут через пятнадцать официант приносил вашего избранника в сметане, фри или запеченного в картофеле. Я лично, как и многие другие, никогда таким заказом не пользовался. Сначала из принципиальных соображений: не могу — как говаривал почетный завсегдатай этого ресторана, писатель Ю. Нагибин — есть знакомых. А позже — потому что не желал быть лохом. Так как совершенно случайно выведал: на кухне заказанных рыб, которые, как известно, немы и «на лицо едины», на сковороду отнюдь не швыряли. Им там же, в укромном аквариуме-отстойнике срочно предоставляли временный вид на жительство. И ближе к утру, после разъезда простодушных клиентов, возвращали в родной бассейн. На стол же подавали их менее удачливых, давно уже доведенных до «свежезамороженного» состояния коллег.
Насколько я теперь понимаю, тогда это был единственно возможный способ быстро, не покидая исторической родины получить «политическое убежище».
Да и то — доступный лишь живым дублерам прописанных в ресторанном меню блюд.
Для тех же, кто хоть в какой-то степени «горел свободой» и вместо набивших оскомину трудовых маршей хотел отдохнуть душой под звуки блюза, очень сильной приманкой тогдашнего «Метрополя» была музыкальная программа. Дело в том, что начиная с первых дней своих и многие десятилетия подряд советская пропаганда рьяно предостерегала, что всякая там «легкая музыка» и особенно джаз — это «идеологический яд» и «очень нездоровое увлечение». Однако совершенно впустую! Ибо, как только представлялась возможность, «нездоровому увлечению» с еще большим энтузиазмом предавались даже самые законопослушные. Изгнанный с эстрады и из радиоэфира джаз (а тогда джазом называли любую легкую музыку) перекочевал на импровизированные танцвечера и в рестораны.
Последние, надо заметить, были настоящими островками аполитичности. Власти за ними приглядывали, но не «прихлопывали». Видимо, поджидали, когда «расцветут все цветы». Потому что «срывали» их обычно не сразу, а за общепитовским порогом.
На большой эстраде «Метрополя» выступали лучшие джаз-ансамбли с сильными солистами и очень достойным репертуаром. Долгие годы гонения на джаз их присутствие в роскошном зале гостиничного ресторана являлось таким же привычным его атрибутом, как мраморные колонны, фирменные напольные торшеры и дивной красоты хрустальные люстры. В 1930-х годах в «Метрополе» играл чудесный чешский инструментальный коллектив Питера. А в конце 50-х — начале 70-х люди специально приходили «на Леню Геллера». Или на небольшой, но чрезвычайно популярный в те годы ансамбль, в котором играли Александр Ривчун (кларнет, альт и тенор-саксофон), Ян Френкель (скрипка), Леонид Кауфман и Виктор Андреев (фортепиано), Александр Розенвассер (контрабас) и Сергей Седых (ударные). Ансамбль, благодаря которому одно время в «Метрополе» сконцентрировалась московская джазовая жизнь, играл эмоционально, в меру мягко и очень ритмично. Многие музыканты и просто любители приходили в этот ресторан специально для того, чтобы «вживую» послушать мелодии Чарли Паркера или Диззи Гиллеспи.
А все прочие, оказавшись во власти дефицитнейшей тогда «западной музыки», да еще в по-настоящему классном исполнении, просто кейфовали. Двигались при этом как могли, где-то не совсем в стиле блюз, но уже и не вприсядку. Танцевали вокруг бассейна. Освещение менялось — серебристое, оранжевое, рубиновое, синее… Соответственно окрашивалась вода в садке и фонтанные струи. Это было так красиво, так непреодолимо подхватывало и уносило из сероватой соцдействительности, что некоторые, увлекшись, наезжали на невысокий бордюр искусственного водоема. И вместе с дамой опрокидывались в фонтан. Рыбки при этом бешено метались по сторонам, а вытесненные излишки воды растекались по паркету…
Никаких других, более серьезных эксцессов в ресторане, как правило, не случалось. Не та заходила сюда публика. Без подгулявших командированных, «королей шмоточной фарцы» и теневых цеховиков, конечно, не обходилось. Но все это сильно разбавлялось сливками московской интеллигенции — облюбовавшими ресторанный зал «Метрополя» писателями, режиссерами, артистами. Да сама окружающая архитектурная среда дисциплинировала. Она воспитывала еще на подходе к зданию, которое возводили в период с 1899 по 1905 год. Генеральным заказчиком был не бог весть какой богатый предприниматель, но большой меценат С. Мамонтов. Над проектом трудились архитекторы В. Валькотт, Л. Кекушев при участии Ф. Шехтеля. С тех пор вот уже какое поколение москвичей и гостей города любуется этим классическим образцом стиля модерн. Чего стоят только одни его фасады! Ведь в их оформлении участвовали выдающиеся отечественные мастера. Но судите сами: выходящее на Театральный проезд большое керамическое панно «Принцесса Греза» (по мотивам чрезвычайно популярной в то время пьесы Э. Ростана) выполнено по рисунку М. Врубеля. Барельеф «Времена года» вылеплен Н. Андреевым. Автор семи керамических панно — замечательный художник А. Головин. Не фасад, а увлекательное пособие по образцам высокого искусства. Недаром по фризу над третьим этажом вязью из майолики в дореволюционное время была выведена цитата из Ф. Ницше: «Опять старая история: когда выстроишь дом, то замечаешь, что научился кое-чему».
Куда как сложнее оказалось с нашей отечественной историей. Если она нас и учит, то, увы, лишь «чему-нибудь и как-нибудь». В бурные дни 1904 года «Метрополь», в ресторане которого доселе по традиции доминировали богатые владельцы лошадей и завсегдатаи скачек, вдруг превратился в место братания прогрессивной российской интеллигенции с проснувшимися от векового сна трудящимися массами. Лучше всего про это в книжке большого знатока исторических мест Москвы Льва Колодного. Ссылаясь на описание данных событий в горьковском «Климе Самгине», он напоминает: «В тот описываемый в романе день, 18 октября, на улицы вышли толпы людей с красными знаменами. Впервые Москва могла свободно шествовать и митинговать. Фонтан на площади перед «Метрополем» служил трибуной, митинг шел и в зале ресторана, где находился Федор Шаляпин, вспоминавший так: «Пришлось мне однажды петь «Дубинушку» не потому, что меня об этом просили, а потому, что царь в особом манифесте обещал свободу. Было это в Москве, в огромном ресторанном зале… Ликовала в тот день Москва! Я стоял на столе и пел — с каким подъемом, с какой радостью!»
Ни Горький, ни Шаляпин не упоминают, что после пения артист взял шапку и пошел меж столиками собирать деньги. Бросали их не скупясь. И, как свидетельствует очевидица — писательница Т. Щепкина-Куперник: «Собрал он огромную сумму». «На революцию!» — говорил Шаляпин, как все тогда не ведавший, во что все выльется.
А вылилось октябрем 1917-го. Тогда по замечательному фасаду «Метрополя» лупили из пулеметов и даже несколько раз пальнули из пушки. «А как же? — объясняли нам в школьных учебниках. — Ведь «Метрополь» стал одним из последних бастионов контрреволюции». «Контрреволюцию» работы Врубеля и других выдающихся мастеров русской культуры защищали мальчишки-юнкера. А убивали их и крушили здание малограмотные пришлые люмпены, которых учебник целомудренно обозвал «отряд иногородних революционных рабочих, пришедших под командованием М. Фрунзе на помощь московскому пролетариату». Трудовые массы возбудили лозунгом «Мир хижинам, война дворцам!». Прошло полвека, прежде чем дети поверивших в этот лозунг «очередников» стали наконец-то перебираться из своих хижин в хрущобы. Зато авторы лозунга моментально, уже в марте 1918 года въехали во дворцы. И расположились в них со всеми удобствами. «Метрополь», например, превратился во Второй Дом Советов. Швейцара на входе в ресторан заменил матрос с винтовкой. А его напарника в вестибюле — выдающий пропуска красногвардеец с браунингом и отбирающая их парочка строгих товарищей с пулеметными лентами через плечо.
Самые существенные перемены произошли внутри. Там совсем недавние ароматы и звуки прежней жизни сменил торопливый топот сапог, скрип кожаных тужурок, запахи пота и лохматых, пахнувших сырой овчиной папах. В ресторанном зале царил полумрак, который тщетно пытались разогнать две-три лампочки в хрустальных чашечках. В центре серел цементным дном высохший фонтан. Вокруг него — кто на чем — сидели люди и слушали оратора, который вещал с притащенной откуда-то трибуны. Это заседал временно размещенный здесь Центральный исполнительный комитет — вроде бы главный законодательный орган страны, так сказать, голос народа, который большевистские вожди превратили в безгласную пародию на парламент. Зал бывшего ресторана, где циковцы какое-то время заседали, скоро превратили в «первую советскую столовую». Перед тем как перебраться в другое место, ЦИК под руководством товарища Свердлова принял здесь постановление о введении продразверстки. После того как у крестьян стали насильственно отбирать зерно, «скучно» стало даже в привилегированной «первой столовке», где звон оловянных ложек и мисок зазвучал довольно «минорно». Впрочем, ответственным товарищам, разместившимся вместе со своими женами и детьми в шикарных номерах, жилось повеселее. Как и свежеиспеченному начальству из временно занявших «Метрополь» правительственных учреждений (третий этаж, например, оккупировал Наркомат иностранных дел). Там по-прежнему «старорежимно» расстилались дорогие ковры. И разносили чай по номерам эфемерные существа в белых кружевных фартучках.
К 1929 году бурное жилищное партстроительство для номенклатуры достигло таких успехов, что родное рабоче-крестьянское правительство сочло возможным освободить «Метрополь» для «Интуриста», который вновь открыл в нем гостиницу. С этого момента в этом помещении получили возможность остановиться, нормально покушать в возрожденном ресторане люди не столь номенклатурные, но зато очень известные: например, отечественное медицинское светило И. Мечников, художник И. Репин или композитор С. Прокофьев. Останавливались в ней и знаменитые иностранные визитеры, вроде писателя Бернарда Шоу (1931) или Бертольта Брехта (1942).
Бывало, что и судьбы известных всей стране людей здесь связывались. Например, именно в фойе «Метрополя» Сергей Есенин признавался в любви Айседоре Дункан, а в ресторане впервые встретились Галина Вишневская и Мстислав Ростропович. Здесь же кушал и даже первое время после возвращения в СССР жил в одном из номеров заметно обескураженный этим своим опрометчивым шагом А. Куприн.
Ну а «передовой рабочий класс» озабоченно шмыгал мимо, лишь иногда задирая голову, чтобы мимоходом полюбоваться врубелевской «Принцессой Грезой». А также пробежать глазами фразу, которую уже в советское время выложили на той стороне здания, что смотрит на памятник Карлу Марксу. Надпись гласила: «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала». И подпись: «В.И. Ленин».
Про освобождение от «гнета капитала» потом трезвонили 70 лет подряд. Но в 1920-х годах от разрухи и голода население спас нэп, то есть как раз частный капитал. В тот же период в «Метрополе» снова заработал ресторан. На небольшой период он закрывался лишь в конце 1925 года. Но по уважительной причине: в Фонтанном зале Второго Дома Советов (читай: бывшая гостиница «Метрополь») проходил 1-й Московский международный шахматный турнир. Он вызвал в Москве приступ форменного массового шахматного безумия, когда у всех на устах были имена участников — прославленных зарубежных гроссмейстеров. И прежде всего действующего чемпиона мира кубинца Х.Р. Касабланки, экс-чемпиона немца Э. Ласкера и — ура! — победителя турнира, чемпиона СССР тех лет Е. Боголюбова. Все они, как и сама шахматная лихорадка, потом были упомянуты в легендарном романе И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев», успех которого, кстати говоря, авторы тоже отмечали в «Метрополе».
Виноват! В ресторане Второго Дома Советов.
Свою порцию радости несколько лет спустя в этом же ресторане получил и народный артист СССР, мхатовец Михаил Яншин. Как-то там за ужином он углядел в меню название, которое привело его в большое волнение. Именовалось оно «омлет с вязигой». Когда-то в «Метрополе» это высоко ценимое подлинными гурманами блюдо всегда можно было заказать. Но потом в силу известных исторических причин, казалось бы, исчезло навсегда. Яншин подозвал официанта и стал заказывать этот омлет, входя в мельчайшие подробности. Когда все уж, казалось, обсудили и официант стал уходить, Яншин его вернул. И тихим, нежным голосом, как будто речь шла о новорожденном младенце, сказал: «И ты поосторожнее с ним, братец. Будешь нести, накрой не одной салфеткой, а тремя, чтобы он не простудился». Официант принес омлет. И привел с собой шеф-повара. И пока Яншин накладывал себе с блюда на тарелку и с упоением ел, повар стоял у колонны и, прикладывая к глазам и носу салфетку, бормотал: «Благодарю тебя, Господи, сподобил еще раз увидеть, как господа едят».
Ох, сколько лет после этого ленинские и прочие обязательные к употреблению цитаты в жизни наших людей заменяли нормальную гастрономию! Без малого три четверти века.
Однако, когда в дни Московской Олимпиады перед ее высокими зарубежными гостями потребовалось блеснуть нашим богатырским гостеприимством, старый добрый «Метрополь» не подвел. Пожалуй, наибольшим успехом в те дни пользовалась специально открытая в нем к Играм русская чайная. По моему наблюдению, в заставленном самоварами, пузатыми чайниками зале, на антресолях которого бушевал русский народный оркестр, видавшая разнообразные гастрономические виды зарубежная публика сдавалась без боя.
А все потому, что большинство из них оказалось совершенно не в состоянии противостоять искушению хорошенько откушать блинов с семгой, икрой, сметаной или маслом.
Сопротивляться было бесполезно. Да и куда деваться? После разминки в чайной уходить надо было через главный зал. А там…
Словом, если в русской чайной многое можно было смело посвящать светлой памяти Ивана Яковлевича Тестова, то в ресторанном меню главного зала явно угадывались далекие отзвуки когда-то блистательного «Славянского базара». Здесь бал правили дичь и рыба. Из мясного особенно был хорош фирменный бифштекс из говяжьей вырезки, обжаренный на сковороде в кипящем масле с обеих сторон до румяной, нежно похрустывающей корочки. Подавалось это дивное блюдо с картофельными крекерами и острым соусом.
Особо тогда потрафили, конечно, любителям рыбного. Вот лишь несколько названий для знатоков: рыба фри, рыба «по-русски», «по-московски», «по-польски», паровая и т. д. и т. п.
А ведь надо было еще добраться до десерта — пломбира «Метрополь» в шоколадном соусе и нашпигованного жареным миндалем…
Но многие, между прочим, очень даже добирались!
И вот им я бы без колебания сразу давал большую золотую медаль на Олимпийских играх для любителей хорошенько покушать, если бы таковые конечно же существовали.
Между прочим, я тогда не поленился — оставил себе в качестве сувенира запись в журналистской книжке рецепта салата «Метрополь», который хотелось бы процитировать: курятина, перемешанная с мякотью вареной куропатки, мелко порезанный картофель и соленый огурец в равной пропорции, 10 граммов зернистой икры и немного фруктов для нарядности…
Потом я не без грустной улыбки несколько раз натыкался на эту запись. И сразу же захлопывал книжку. Потому что кулинарная сказка закончилась, олимпийский Мишка улетел. А мы так и остались один на один с яростно надвигающейся перестройкой и стремительно пустеющими прилавками.
Сегодня, конечно, многое поменялось. Причем настолько, что, несмотря на относительно бережное отношение к старине в «Метрополе», прежнего «старомосковского гранда» не узнать. По-современному перестроена вся система обслуживания. Рядом с рестораном работает ночной клуб. На кухне «колдует» новое поколение мастеров. И, судя по тому, что, скажем, в 1998 году на первом московском конкурсе звание «лучшего повара города» было присвоено Андрею Малахову, а титул «лучшего кондитера» получила Наталья Назарова, и оба — работники ресторана «Метрополь», «колдует» на высшем уровне.
Так что уже тогда новое начало наступать по всем фронтам.
Из лучшего прежнего также остался прекрасный вид на Театральную площадь с Большим театром на ее западной стороне. А наиболее забавного — памятник Карлу Марксу в сквере на южной стороне. Сам памятник открыли 19 октября 1961 года. Именно с той поры любоваться на него можно было с летней веранды одноименного с отелем кафе, которое в годы моей молодости славилось чудесным кофе, фирменными бриошами, пончиками и смуглым аппетитным хворостом. Уже тогда гривастый профиль гранитного Карла Маркса вызывал противоречивые чувства. Тем более что за прошедшие десятилетия памятник превратился в городскую достопримечательность. Причем отнюдь не в силу какой-то своей особой художественной выразительности. А благодаря исключительно точной оценке остроумной Фаины Георгиевны Раневской, в свое время окрестившей монумент «холодильником с бородой». А еще голубям. Почему-то именно на этом «холодильнике» их до сих пор частенько поражает чудовищное желудочное недержание…
Но к комбинату питания нынешнего «Метрополя» это, как вы понимаете, никакого отношения не имеет.
«Националь». Европейский бренд с кремлевской наценкой
Близость к Кремлю всегда была в моде. Особенно в советские годы. Однако, когда в самом конце XIX века Варваринское акционерное общество домовладельцев присмотрело себе на углу Моисеевской площади и Тверской этот кусочек московской земли для застройки, никакими Совдепами еще даже не пахло. Да и центр власти находился не в хлебосольной Москве, а в чопорном Петербурге. Просто очень уж хороша была площадка для возведения гостиницы: в самом центре исторической части города, буквально в двух шагах от древнего Кремля.
А уж далее сам ход событий показал, что это было грамотным вложением средств.
Положение, как говорится, обязывает…
Здание отеля с роскошными номерами, рестораном и кафе, спроектированное архитектором А. Ивановым, возвели к 1903 году. Первое время гостиница называлась «Национальной». Однако как раз ничего национального, если под этим подразумевать терема да церквушки, в ее облике не было. Позже в советских путеводителях по этому поводу даже уничижительно писали, что «эго типично эклектическое сооружение, каких множество в городах Западной Европы». То обстоятельство, что существование внутри этой «эклектики» было исключительно комфортным, особенно не выпячивалось.
Но зато было сразу же принято в расчет, когда Петроград оказался в непосредственной близости от фронтов сразу Первой мировой и Гражданской войн. В марте 1918 года столицу Советской республики спешно перевели из города на Неве в Москву. И на период, пока в Кремле, сильно захламленном еще с октябрьских 1917 года боев, наводили порядок, в 107-й номер «Националя» заселился сам товарищ В.И. Ленин. Через неделю вождь, а за ним и весь правительственный обоз с домочадцами перебрались за высокие кремлевские стены. А сама гостиница пережила то же самое номенклатурное нашествие, которому подвергся «Метрополь» и другие лучшие в центре города помещения, куда переселились те ответственные товарищи, кому не хватило места за зубчатой стеной.
О «Метрополе», преобразованном во Второй Дом Советов, речь уже шла. Но для изначально немаленького партийно-советского аппарата это была капля в море. Поэтому к бывшему «Дворцу еды» на Театральной площади мгновенно добавились особняк на Делегатской улице (№ 3), гостиница «Петергоф» на Моховой (№ 4), бывший дом графа Шереметева в Романовом переулке (№ 5).
«Националь» был объявлен Первым Домом Советов. И в соответствии с этим премьерским званием на целых полтора десятилетия оказался оккупированным семьями советских и партийных работников высшего ранга.
Примерно тогда же угловую часть здания украсило большое майоликовое панно с мрачноватым индустриальным пейзажем — одним из ярких образцов реализации ленинского плана монументальной пропаганды.
Другие — гораздо менее афишируемые, но зато гораздо более ощутимые достижения нового строя — утверждались тут же, за украшенной индустриальным пейзажем стеной. Там в отдельно взятых номерах класса люкс уже вовсю разгоралась заря нового быта.
Новое, в частности, заключалось в том, что в роскошных гостиничных апартаментах советские бюрократы действительно жили коммуной. Однако совсем не такой, какую власть скоро принялась насаждать на селе или среди жильцов густонаселенных коммунальных квартир. Просто в комфортабельных, хорошо отапливаемых, с ванными и горячей водой номерах кухни вообще не были предусмотрены. Поэтому большие рабоче-крестьянские начальники вместе со своей родней коллективно питались здесь же, в бывших лучших московских гостиничных ресторанах.
Потом, когда эти островки социалистического благополучия переместили в лучшие для своего времени новостройки, а усиленное питание стали выдавать спецпайками, гостиницам с находившимися при них ресторанами вернули прежнее назначение.
Неувядаемо «европейски эклектичный» «Националь» отвели для приема высоких зарубежных гостей, а также приятного времяпрепровождения тех советских граждан, которые располагали деньгами и, как правило, принадлежали к политической, научной или творческой элите.
Услаждали их, пожалуй, самые лучшие в конце 1930-х годов джазовые коллективы Цфасмана и Утесова.
Из иностранцев здесь особенно привечали «властителей дум» — наиболее авторитетных на Западе писателей, которые, по расчетам Кремля, могли быть особенно полезными в качестве «больших друзей СССР». Не случайно в разное время в «Национале» останавливались Анатоль Франс, Анри Барбюс, Джон Рид, Мартин Андерсен-Нексе, Герберт Уэллс и многие другие. Взгляд на советскую жизнь из комфортабельных апартаментов с видом на кремлевские башни, равно как и проникновенные беседы за уставленными яствами банкетными столами «Националя», много способствовали благоприятному восприятию. Не зря же на удочку щедрого гостеприимства и знаменитого сталинского обаяния (тот, когда нужно, умел бывать и таким) попались даже такие зоркие к действительности и чувствительные к фальши мастера пера, как Бернард Шоу и Леон Фейхтвангер. Причем последний настолько, что в самый разгар массовых репрессий в СССР в своей документальной книжке «Москва 1937 года» ухитрился найти положительный смысл в прославлении товарища Сталина — главного вдохновителя и организатора Большого террора.
Впрочем, в «Национале» — скрытно и старательно — собирали всю, в том числе и самую критическую, информацию. Уж очень было удобно в этом престижном прибежище знатных иностранцев и видных совграждан держать их под наблюдением. Не зря на долгие годы «Националь» стал объектом особого внимания со стороны компетентных советских органов. А гостиничные номера, ресторан и кафе одними из первых оборудованы прослушкой.
Благодаря ее стараниям в 1938 году здесь чуть не погорел молодой, но уже тогда известный Михаил Шолохов. В разработку он попал из-за того, что мимолетно увлекся Евгенией Гладун-Ханютиной. Это была красивая, жизнерадостная и общительная женщина, не оставшаяся незамеченной даже на кремлевских балах. Одно время Гладун-Ханютина возглавляла созданный по инициативе М. Горького журнал «СССР на стройке». Однако самым большим ее увлечением был созданный на дому салон, куда приглашались известные писатели, художники, артисты, дипломаты. Безнаказанно закатывать такого рода «богемные» мероприятия в суровые 1930-е годы было чревато. Но Евгения Гладун-Ханютина могла себе это позволить. Ибо была женой Ежова — шефа НКВД, которому Сталин на какое-то время отвел роль главного в стране палача. Так что участники ее салона как мотыльки слетались в ежовскую квартиру на огонек, даже не подозревая, что очень скоро многие из них обожгут на этом свои крылышки.
Осложнения начались, когда Сталин решил, что «кровавый карлик» свою миссию выполнил и пора его убирать.
После чего в одном из толстенных томов следственного дела уже бывшего наркома подшили любопытную бумажку. Это была копия стенографической записи прослушки одного из номеров «Националя», в котором в августе 1938 года поселился М. Шолохов. Как следует из приложенного к записи рапорта начальника 1-го отделения 2-го специального отдела НКВД Кузьмина, на прослушке Шолохов находился свыше десяти дней — вплоть до отъезда из Москвы. Во время «контроля», как пишет Кузьмин, была зафиксирована «интимная связь объекта с женой тов. Ежова».
То, что бумага с именем Шолохова попала в ежовское дело и легла на стол нового главы НКВД Лаврентия Берии, предвещало самое худшее. Недаром на первом же допросе своего предшественника коварный Лаврентий прежде всего велел Ежову охарактеризовать круг знакомых жены. После чего в лубянских подвалах получили свою пулю не менее знаменитые, чем Шолохов, завсегдатаи ее салона: писатель И. Бабель и журналист, главный редактор «Огонька» Кольцов. Сама Евгения Гладун предпочла отравиться.
Кару, которая нависла над Шолоховым, мог отвести только один человек в СССР — сам Сталин. К счастью, этот главный ценитель литературы в стране счел целесообразным использовать автора «Тихого Дона» дальше. И последовало нечастое сталинское: «Нэ трогать!»
В постсталинские времена страх понемногу улетучился. В общественной жизни наступила оттепель. И к незарезервированным исключительно для «Интуриста» столам «Националя» снова — но уже без особой боязни сболтнуть лишнее — потянулась разнообразная публика из числа подлинных ценителей прекрасного и вкусного.
Кухня в «Национале» (она, кстати сказать, была единой и для ресторана, и для кафе) была отменной, с большим количеством по-настоящему эксклюзивных, а главное — правильно приготовленных блюд. Ну где, например, еще в Москве середины прошлого века можно было отведать столь мастерски приготовленного судака орли или жаренных в сметане окуньков. Этих нежно зарумяненных и чуть от жара пофыркивающих «ребят» подавали на стол в небольших эмалированных сковородках.
В кафе ассортимент блюд был менее изощрен. Но главное — доминировал совершенно иной процедурный разбег. По утрам самым популярным заказом были яблочный пай и одна-две чашечки кофе — по утверждению знатоков, лучшего, чем где бы то ни было в столице. А вот ближе к обеду посетители на кофе уже не останавливались. И дозаказывали граммов двести коньячку (водку в «Национале» принципиально не держали). С этого момента у официантов начиналась настоящая работа.
Среди того, что пользовалось особой популярностью, фигурировали крабовый салат, наваристый бульон с яйцом и пожарские котлеты.
Салаты почти все были исключительно вкусными. Секрет заключался в соусах, которые здесь умели делать, как нигде в Москве. Потрясающе вкусной была осетрина по-монастырски, позже переименованная в осетрину по-советски. Ее подавали на сковородке, где лежали три здоровенных ломтя этой царской рыбы, приготовленной с грибами и заправленной одним из неподражаемых соусов.
Цены при этом, между прочим, были вполне божескими. Во всяком случае, до знаменитой хрущевской реформы, когда прежний червонец вдруг приравняли к новому рублю. И тогда пара чашечек знаменитого кофе стала стоить столько же, сколько раньше пара отбивных, да еще и с бутылочкой сухого вина в придачу.
Кстати, об отбивной. В «Национале» подлинной царицей мясных блюд была куриная отбивная. Ее готовили в кляре на настоящем (то есть с низким октановым числом) растительном масле. Поэтому при поедании она как-то особенно нежно похрустывала. И была прелесть как хороша в сочетании с картофельным паем — гарниром, который по-настоящему умели готовить опять же только в «Национале». Называлось это замечательное блюдо «шницель по-министерски». Хотя вообще-то по исходным продуктам испокон веку было известно как котлета «де-воляй».
Последнее название для «Националя» было бы более естественным. Поскольку высшее советское чиновничество, включая министров, тогда в основном питалось по своим закрытым «спецкормушкам» вроде той, которая долго существовала в стенах бывшего «Славянского базара». А завсегдатаями в ресторане и, прежде всего, в кафе были совсем другие люди. Так что каждый, проникнувший через заветные стеклянные двери в уютный, с высокими потолками зал, мог «вживую» наблюдать за неспешной трапезой заслуженных орденоносцев, народных артистов Бориса Ливанова, Павла Масальского, Ростислава Плятта, Михаила Названова и многих других корифеев советской сцены, а также классиков отечественной литературы, известных всей стране режиссеров, архитекторов, ученых…
Разговоры, которые они там вели в процессе застолья, как выяснилось позже, оказались совсем не бесполезными для поглядывавшей в сторону мэтров молодежи. Особенно той, из которой впоследствии выросли профессиональные литераторы. Некоторые из них — как это сделал Юрий Трифонов в своем романе «Долгое прощание» — даже населили стены старого «Националя» своими героями. Про эти своеобразные «университеты» в знаменитую «национальную» эпоху 1950–1960-х годов лучше всего у поэта Евгения Рейна: «Мы сразу увидели, что за соседним столиком сидит Юрий Карлович Олеша (автор когда-то знаменитых, но затем во многом официально преданных забвению романов и повестей «Зависть», «Лиомпа», «Строгий юноша»), который на вопрос: кто лучше пишет — он или Валентин Катаев — отвечал: «Я — лучший писатель, но у Катаева демон сильнее…»
Официанты Юрия Карловича, который сам себя называл «князем «Националя», любили. И в тяжелые послевоенные годы, когда его совершенно не издавали, частенько кормили и поили то в долг, а то и просто бесплатно. В начале 1960-х прозу Олеши снова стали публиковать. И тогда, говорят, он с первого же гонорара купил и вручил всем официантам наручные часы.
В годы перманентного товарного дефицита почти на любой качественный ширпотреб такой подарок дорогого стоил.
Что же касается: «демонов», то добрейший Юрий Карлович ошибся. Поскольку самыми «сильными», если верить публикациям прессы времен гласности и перестройки, они оказались у сотрудников «Ниночки» — так они сами между собой расшифровывали аббревиатуру «НН», под которой значилась служба наружного наблюдения 7-го управления КГБ.
Нельзя сказать, что их работа так уж была очень опасна и сложна. Просто, пока ничего дурного не подозревающие высокие иностранные гости неспешно обменивались впечатлениями под королевские порции дивной паюсной икры и выдержанного армянского коньяка «пять звездочек», служба скрытно выявляла их подлинный лик, реальные интересы и «слабые места» на предмет «углубления контактов» и даже возможной вербовки.
Что же касается соотечественников, то — как и во времена двадцатилетней давности, когда в стенах «Националя» пасли Михаила Шолохова, — «Ниночка» тоже их своим вниманием не обделяла. Так, в своем донесении руководству от 2 ноября 1958 года ее сотрудники, например, докладывали: «Сегодня объект посетил Большой театр. Затем в сопровождении сотрудника нашего отдела Александра К., кинодокументалиста Василия Катаняна, художника Льва Збарского и его супруги Регины Збарской направился на ужин в гостинице «Националь». Ужин, заказанный на пять персон, продолжался в течение двух часов. Объект с гостями в соответствии с планом расположился за вторым от большого окна столиком. Было заказано четыре порции стерляди в шампанском, пять порций паюсной икры, бутылка коньяка «Самтрест», две бутылки шампанского «Советского», полусухого. После ужина объект направился в свой номер вместе с Региной Збарской, где она пробыла три часа…»
«Объектом» гэбэшной наружки был знаменитый французский актер и певец Ив Монтан, который тогда первый раз посетил СССР. Красавица Регина Збарская (в девичестве Колесникова) была самой эффектной манекенщицей Московского дома моделей: сам Федерико Феллини, увидев на обложке журнала ее фото в ярко-красном платье «Россия», созданном художницей Татьяной Осьмеркиной по мотивам русской иконописи, воскликнул: «Вам не нужны наши Софи Лорен — у вас своих хватает!» Лева Збарский представлял предмет особого внимания Лубянки сразу по нескольким пунктам. Сын известного академика медицины — хранителя тела Ленина в мавзолее — Лева был прекрасным театральным художником и одним из наиболее ярких представителей столичной золотой молодежи.
К тому, что случилось потом с Левой и Региной, мы еще вернемся. Как и материалам организации, которая, надо отдать должное, в те годы не хуже нынешних социологических институтов постоянно «мониторила» поведение различных социальных групп и доминирующие настроения в обществе.
Ближе к 1960-м годам «Националь» стал особенно интересен КГБ в связи с той специфичной публикой, которая начала все больше и больше теснить былых завсегдатаев. Первыми сюда переместились из «Будапешта» теневые советские «миллионеры». За ними площадку «кафе — ресторан» облюбовали короли московской фарцовки. Частенько появлялся экзотичный директор Московского ипподрома, одетый как легендарный конник времен Гражданской войны.
Многообещающе выглядела новая генерация творческой интеллигенции в лице молодых Андрея Тарковского, Андрона Кончаловского или Вадима Юсова, по традиции освоивших все тот же «Националь». Они явно отличались куда большей раскованностью в поведении и свободой в суждениях, чем их заслуженные старшие товарищи. Все же сказывалось, что — не в пример 1930-м годам — жизнь в стране становилась менее идеологизированной, а молодые становились информированнее и критичней. Так что подслушивать их становилось все интереснее и интереснее.
Сами же они предпочитали слушать хорошую музыку. В переполненном ресторанном зале «Националя» конца 1950-х — начала 1960-х годов «лабали» истинные корифеи московского джаза — трубач Вадик Грачев и настоящий виртуоз ударных Борис Матвеев.
Когда они под конец вечера играли мелодию In the mood из американского фильма «Серенада солнечной долины», заводился весь зал.
Потом «Националь» закрыли на ремонт. И когда примерно через год он открылся, многое уже выглядело по-другому. Между залами исчезла разделяющая их красивая арка. Голо выглядели лишенные гардин окна. Вместо солидных, красного дерева столов поставили каких-то колченогих уродцев. «Приказала долго жить» и прежняя барская сервировка. Исчезли, к примеру, серебряные кофейники в стиле модерн и такие же сливочницы. Канули в неизвестность специальные, изящной формы рюмочки для коньяка.
Заслуженные ветераны — завсегдатаи вроде Юрия Карловича — покинули «Националь». И дружно переместились в только что открывшийся после ремонта ресторан ВТО на улице Горького.
А жизнь тем временем брала свое. Ведь по большому счету бытие всегда, даже в самые тяжелые, самые мрачные годы, все равно торжествовало над небытием. Несмотря ни на какие выпавшие на их долю тяжелейшие испытания, люди сталинской эпохи все равно влюблялись, женились, рожали и растили детей. А потом, уже в несравненно более светлые годы «оттепели» наступал черед влюбляться их детям. И снова игрались свадьбы. На одной из таких, пышной и громкой, в «Национале», кричали «Горько!» самой тогда артистичной паре — Анастасии Вертинской и Никите Михалкову. Потом у них родился сын Степан, пошедший было по актерским стопам за родителями, но в итоге состоявшийся как известный в столице ресторатор.
Вот так подрастало следующее поколение, проходя свой собственный путь по жизненным вехам, отмерянным каждому из нас Богом и общечеловеческой судьбой.
В конце 1980-х годов «Националь» находился в упадке. Заведение выезжало на крабах, красно-черной икре и прочих традиционных деликатесах. Однако и они, и все прочее выглядели какими-то заветренными. Посуда производила впечатление кое-как вымытой.
К тому же на склоне XX века к ставшему московской достопримечательностью «Националю» пристроили безликую интуристскую вертикаль со своим собственным, таким же лишенным индивидуальности «комбинатом питания». Потом, спохватившись, сломали, чтобы на безумно дорогих здесь площадях возвести супердорогой отель. Но так, похоже, и не перебили выдержавшую испытание временем красоту старого доброго «Националя» с его богатой историей и какой-то особой аурой, которая всегда царила в интерьерах замечательной гостиницы, ее ресторана и кафе.
В новом XXI веке кухню стали вытягивать, приглашая модных зарубежных поваров.
«Националь» и сегодня зовет москвичей и гостей столицы на фуршеты, банкеты. Предлагает за 1500 рублей бизнес-ланч, а за 2400 — целый конференц-пакет. За 3200 организуют выездное обслуживание.
И все это из расчета на одну персону.
В конце концов, «завораживающий», как пишут в рекламе, вид на Кремль, которым сегодня торгуют из окон расположенного на втором этаже отеля ресторана «Московский», может быть, и стоит того. Исторические интерьеры тоже. Да и с едой под живую фортепьянную музыку все в порядке. Только с заявлением, что «Националь» вот уже более века славится традициями русской дворянской кухни, — перебор. По крайней мере 80 лет из этих 100 ресторанная кухня как раз была больше советской по форме и вполне антисоветской по высокому качеству содержания.
Словом, очень даже, еще раз подчеркнем, неплохой. Дай бог, чтобы и нынешняя оказалась не хуже…
«Будапешт» О мясе по-сегедски и странностях любви
Странно, но факт! Здание гостиницы «Будапешт», где до недавнего времени пребывал одноименный ресторан, было построено аж в 1876 году. А «схлопнулся» он в конце 1990-х. Получается, что житие ему было прилично за сто. И по возрасту он совершенно законно принадлежит к «патриархам». Однако лично мне он таковым никогда не казался. Может, потому, что «Будапештом» этот ресторан стал лишь в 1956 году. А до этого, как и сама гостиница, сменил несколько имен. И только в 30-х годах прошлого века впервые получил свое собственное — «Аврора».
Другая причина субъективная. Дело в том, что — так уж получилось — период его расцвета и заката совпал с моей молодостью. Ну, в том смысле, что мы одновременно — а на каких-то временных отрезках даже вместе — «расцветали» и «закатывались». А когда долго идешь параллельным курсом, и время, и вносимые им перемены как-то скрадываются.
Так что далее личный мотив в рассказе неизбежен.
И еще. В современных путеводителях по столичным ресторанам раздел «венгерская кухня» надо еще поискать. Ну, ведают некоторые знатоки, скажем, о небольшом, но симпатичном ресторанчике «Эстергази» на Маросейке. А в конце 1950-х и вплоть до конца прошлого века никто особенно не мучился. Потому что почти каждый знал: идти надо в «Будапешт».
Итак, с самого своего первого дня рождения будущий «Будапешт» пребывал в стенах гостиницы, которая располагалась на одной из самых респектабельных в конце XIX века московских улиц — Петровских линиях. Место его прописки было, что называется, «намолено» музами кино и театра. До революции — помимо гостиницы, которая сама меняла вывески, становясь то «Ампир», то «Элит», — в здании размещались еще электротеатр (то есть кинотеатр) «Россия» и Петровский театр миниатюр. Сама «Аврора» с ее белоколонным залом, порхающими по потолкам амурами и густого, цвета пьяной вишни плюшевым интерьером прямо так и подбивала публику с деньжатами погрузить себя в ее чуть тронутую временем роскошь.
Не знаю! Для меня — молодого, совсем зеленого и, вообще, впервые самостоятельно пришедшего в ресторан — он казался каким-то иным волшебным миром. Однако для кого-то некую тайную порочность эти интерьеры определенно «излучали». Особенно когда в переименованную на венгерский лад «Аврору» вдруг зачастили командированные провинциалы. Для них, видимо, это новое название ассоциировалось с представлениями, почерпнутыми еще из старых, вывезенных в качестве трофеев из Германии и попавших на послевоенный экран зарубежных фильмов. Там почему-то усиленно навязывалось рекламно-игривое представление о Будапеште как о «городе красивых женщин, прекрасных вин и цыганской музыки!». Молодых могло сбить с толку другое. В 1958 году на экраны страны вышел и пользовался у моих одногодков бешеным успехом остросюжетный фильм «Дело пестрых». В нем тунеядствующая золотая молодежь, стиляги, фарцовщики и прочая общественная «плесень» уродовали и прожигали свои лучшие годы. В намеренно утрированном пышно-мрачноватом интерьере вполне угадывался главный зал «Будапешта». Собственно, там и снимались самые «забойные» сцены.
Однако самые крутые сюжеты поставляла сама жизнь. «Авроре» — в отличие от «Будапешта» — пришлось пережить войну. Когда она началась, весь столичный общепит перевели на военное положение. Многие перепрофилировали или вообще закрыли. Только в апреле 1944 года, когда Красная армия неотвратимо погнала врага туда, откуда он пришел, — на Запад, мирная жизнь начала потихоньку возвращаться на московские улицы. И хотя нормированное питание сохранялось, но комендантский час (с двенадцати ночи до четырех утра граждане могли передвигаться по городу только по специальным пропускам) и светомаскировка были отменены. В Москве снова стали торговать мороженым, заработали кафе, открылись ночные рестораны первого и второго разрядов.
Сама вновь открывшаяся «Аврора» входила в двадцатку ресторанов первого разряда. Как и все остальные заведения этого класса, она не закрывала свои двери до пяти утра. В зале играл оркестр, выступали артисты. Среди посетителей доминировали расторопные «цеховики» и торгаши с соседнего Столешникова переулка. Именно здесь, по их мнению, можно было с настоящим шиком «взъерошить» свою нажитую непосильным подпольным трудом наличность.
Однако там, где есть капиталы, есть и разбойники. В начале 1950-х годов по Москве ходили рассказы про одну компанию хорошо одетых, окруженных красивыми девушками и щедро сорящих в «Авроре» деньгами молодых людей с явно военной выправкой. Поговаривали, что они и в самом деле всю войну прошли офицерами в армейской разведке. Словом, относились к широко распространенному тогда контингенту не боявшихся ни смерти, ни крови, ни опасности фронтовиков-победителей, которым было неимоверно трудно врастать в унизительно скудную послевоенную жизнь. Тем более что буквально рядом жировала всякая «отсидевшаяся в тылу сволочь». Поэтому очень скоро боевые друзья решили, что пора «восстанавливать справедливость». В результате жилплощадь одного из них в Столешниковом превратилась в «штаб-хату», где по-военному четко разрабатывалась очередная операция. А находящийся буквально рядом ресторан «Аврора» — местом, где под видом гулянки осуществлялись разведка, знакомство с будущей жертвой, сбор необходимой о ней информации.
Сама операция осуществлялась через день-другой, когда ближе к ночи к клиенту на дом являлись три убедительных молодца в штатском. Предъявив чисто сработанные удостоверения сотрудников Московского уголовного розыска и ордер на арест, они делали предложение, от которого «клиенту» трудно было отказаться, — добровольно предъявить для изъятия «все нажитые незаконным путем ценности». В обмен обещали на ночь не забирать, а дать возможность поутру самому прибыть на Петровку, 38, в кабинет такой-то, к товарищу такому-то для оформления «явки с повинной». Надо ли говорить, что предъявленные и тут же соответствующим протоколом оформленные ценности вместе с «операми» затем бесследно растворялись в ночи. А сам клиент, махнув рукой на все утраты, предпочитал спешно унести ноги с целью где-нибудь поглубже зарыться. Ни шума, ни выстрелов, никаких заявлений о грабеже…
Так лихие лейтенанты-разбойники безнаказанно «разгоняли» и красиво жили года полтора. Но однажды все кончилось. Ходили слухи, что «прокололись» на директоре крупного мехового магазина в Столешниковом. А тот ходил в секретных помощниках у лубянской «Конторы глубокого бурения». И после свалившегося как снег на голову «изъятия», естественно, «всплакнул в жилетку» куратору. Дальнейшее для чекистов не составило труда. Осложнения возникли лишь в конце операции, когда всех пятерых попытались разом взять прямо на «штаб-хате». Просто так сдаваться вчерашние «волкодавы» из армейской разведки не собирались. И при штурме отстреливались до последнего. В итоге из четырех только одного взяли живым, да и то тяжелораненым, не довезли до больницы. Пятый — самый отчаянный и тренированный — прямо через окно третьего этажа (то есть примерно с высоты 12–13 метров) выпрыгнул во внутренний двор. Под пулями он ушел от погони какими-то только одному ему известными ходами в сторону Бульварного кольца, чтобы навсегда исчезнуть на просторах нашей тогда особенно необъятной Родины….
И все же по-настоящему в бывшую «Аврору», ставшую в середине 1950-х «Будапештом», многих манили не байки о лихих уголовных «подвигах» послевоенной поры, в чем относительно приведенной выше истории лично я тогда сомневался, а совсем другое. Это было то же самое, зачем поклонники джаза рвались в «Метрополь». Поэтому самое главное для них начиналось тогда, когда на полукруглой эстраде начинал играть один из лучших в столице эстрадных оркестров. И в действие сразу же вступал легендарный Лаци Олах. В середине 1950-х этот виртуозный ударник в составе популярного чехословацкого джаз-оркестра приехал в СССР на гастроли. Но, страстно влюбившись в юную москвичку-пианистку, остался.
Конечно, большинство — опять же как в «Метрополе» или «Национале» — под эту неведомую, кажущуюся старшему поколению экзотичной музыку начинало танцевать. Но для рвущихся в «Будапешт» будущих отечественных джазменов выступления коллектива Лаци Олаха были настоящей академией. Причем более всего именно для барабанщиков.
Музыкальному образованию тех, кто играл на других инструментах, железный занавес был не так страшен. В конце концов, прорвавшись сквозь «глушилки» к музыкальной радиопрограмме «Голоса Америки», они могли учиться «на слух». Но тем, кто «работал» на ударных, надо было видеть приемы. И виртуоз Лаци Олах делился с ними тайнами своего мастерства столь же щедро, как со всеми остальными — настоящим джазом.
Этим, между прочим, «Будапешт» тоже не разочаровывал. Одно время с моей несколько повышенной стипендией я повадился туда ходить на дневные комплексные обеды. И как-то даже захватил с собой очередную подружку. Заказ — разумеется, без учета сока и вина — обошелся всего в одну «красненькую». За эти 10 советских рублей нам подали пряное ассорти из салями в зелени, незло обжигающий перцем суп и просторное блюдо наваристого, с густой подливой гуляша. Все, что нам принесли, — особенно сказочный гуляш, про который до этого я только читал у Ремарка, — оказалось таким вкусным, что мы дружно впали в эйфорию. Срочно дозаказанная пара бокалов превосходного токая «ассу» только усугубила наш совместный «улет». Из-за чего взаимное непонимание достигло такого апогея, что еще бы чуть-чуть — и мы наверняка вступили бы в брак.
Потом, в более зрелые годы я уже не был столь опрометчив. И в «Будапеште» все больше гулял на чужих свадьбах. А равно — смотринах, юбилеях и банкетах по случаю защиты очередной диссертации. Для таких камерных мероприятий в ресторане были приспособлены другие, так называемые «сепаратные залы» — «Белый», «Сегедский», «Балатон». Что касается прекрасных, но недолгих знакомств, то в «Будапеште» их было хорошо начинать и, не сильно затягивая, красиво заканчивать под крепкий кофе, фирменные торты и сладости.
Для моего гастрономического образования «факультатив» на Петровских линиях оказался отнюдь не бесполезен. Во всяком случае, после развода с первой женой и перед женитьбой на второй я уже постиг, что никто так хорошо не разбирается в свинине, как венгры. Что сладкое, густое, темное «ассу» делается из молодого, только что отжатого сусла и заизюмленных ягод. А «фурминт» — это тоже токайское вино, только еще более выдержанное и даже с некими признаками бессмертия.
И вообще, если есть настрой хорошенько покушать и тем восстановить сильно попранную в процессе непосредственного общения веру в человечество, лучше всего отправиться в «Будапешт».
Я еще не знал, что в преклонном возрасте, когда нужда в укреплении такого рода веры особенно остра, попасть в «Будапешт» станет невозможно.
Сегодня уже сложно припомнить точно, сколько раз в разгар семидесятых «Будапешт» — пусть не надолго, пусть лишь на вечер — предоставлял нашей спаянной многолетней дружбой компании и кров, и стол, и еще что-то, что по-настоящему начинаешь ценить, лишь навсегда потеряв.
Несколько особняком в памяти зацепился один, последний для меня в «Будапеште» вечер. Тогда я и мой добрый знакомый — бывший фронтовик, с которым в начале 1980-х я сдружился на почве общих кинематографических дел, — организовали себе небольшой тайм-аут, пожелав отключиться от тогдашних утомительных взаимоотношений с Госкино. В «Будапеште» нам было хорошо. Чего стоило одно только знаменитое «мясо по-сегедски». Это фирменное блюдо состояло из трех здоровенных кусков мяса: свинины в жгучем красном перце; нежнейшей телятины и аппетитно поджаренной, с дымком баранины. «Прокладывали» все неспешным мужским разговором. И естественно, водкой. В воспоминаниях о послевоенной Москве я ненароком помянул послевоенную «Аврору» и легенду о лихих лейтенантах — «разгонщиках». «Ну конечно же легенда, — горячился я, ссылаясь на сказочные обстоятельства побега пятого. — С такой высоты, да на своих ногах уйти — это же утопия!» Собеседник не спорил. Он лишь молча пожал плечами. И перевел беседу в русло наших накрывшихся медным тазом совместных кинематографических планов.
Так незаметно мы просидели до момента, когда оркестр заиграл «Дорогие мои москвичи!». По многолетней традиции этой песней ресторан тогда завершал свою работу. С ее последним аккордом хрустальные люстры медленно меркли…
Главный сюрприз поджидал меня на улице, когда мы ловили такси. Потому что мой старший товарищ вдруг положил мне руку на плечо и решительно сказал: «Пошли!» Он увлек меня в соседний Столешников, к дому 9, на фасаде которого и сегодня висит барельеф его знаменитого жильца, уже неоднократно упоминавшегося в этой книге старого легендарного репортера «Дяди Гиляя». Через длинную подворотню мы прошли в тесноватый двор-колодец, где, указав на одно из окон третьего этажа, мой попутчик сказал: «Смотри! Я же тогда все точно рассчитал. Видишь, примерно на пол-пути вниз — козырек черного входа. Так я выгадал метров шесть. Опера из оцепления снял выстрелом еще с козырька. Второго опередил, уже приземлившись на кучу песка. Тут мне повезло — у него, видимо, перекосило патрон. А дальше…» И, протиснувшись через еле заметный щелястый проход между двумя стенками, он повел меня какими-то тогда еще сохранившимися проулками, подворотнями и подъездами-«сквозняками». Пока мы чуть ли не уперлись в чугунную оградку Страстного бульвара…
Не знаю, куда много лет назад увез его ходивший тогда вдоль Бульварного кольца трамвай. А также — где и как он начал свою жизнь заново. Я видел лишь финал его долгого возвращения. И, связанный данным ему словом никогда в связи с этой историей не называть ни имен, ни фамилий, держал ее в себе. То, что все в ней чистая правда и что я был совсем не единственным посвященным в ее тайну, выяснилось уже после кончины моего доверителя, когда в руки вдруг попалась книжка «Москва уголовная». Ее автор, журналист Эдуард Хруцкий долгие годы писал о Московском уголовном розыске, был там своим человеком и, оказывается, первым через много лет из того же источника, что и я, узнал о дальнейшей судьбе единственного уцелевшего героя той начинавшейся в стенах послевоенной «Авроры» драмы. И дал слово никогда его не раскрывать…
Не сделаю этого и я.
Да и какое это имеет значение теперь, когда многое перекрасилось, переменилось, а то и навсегда ушло. От прежнего «Будапешта» остался только подновленный фасад. В начале нынешнего века в его преображенных евроремонтом интерьерах по-хозяйски расположился закрытый клуб «Фантом». Для кого он был открыт, лучше всего говорили марки лимузинов на парковке у входа. Именно там я впервые в Москве увидел отливающий благородным серебром «майбах». Такой тогда стоил не менее миллиона евро…
А по мне не менее ценен рецепт хорошего ресторана, коим, мне кажется, как раз был старый «Будапешт». Это хорошая кухня, хорошие продукты и… большая любовь. Мысль эту я вычитал у Игоря Бухарова. В начале 1980-х он начинал в «Будапеште» учеником. Ближе к их концу стал в нем поваром. А в нашем веке стал успешным ресторатором, президентом Федерации рестораторов и отельеров, автором, по-моему, захватывающей книги «Nostalgie. Секрет успеха».
Так что он знает, о чем говорит и пишет.
И потому под занавес еще одна из его цитат: «Ресторан — театр, ресторатор — режиссер. Каждый день — спектакль, поиск неуловимого контакта актера и зрителя, когда на глазах у всего зала проступает слеза и раздается гром аплодисментов».
«Савой». Салат горкой и медведь с маникюром
Эту изящную, тонкого фарфора тарелку с вензельной надписью «Украдено из ресторана «Савой» я увидел у одного своего знакомого — страстного собирателя всего винтажного. Он-то и рассказал, что в конце 1940-х годов дирекция ресторана пошла на такой шаг от отчаяния: очень уж расплодились тогда посетители, так и норовившие прихватить с собой в качестве сувенира фирменные ресторанные ложки, вилки и даже тарелки.
«Савой» — этот самый молодой из дореволюционных ресторанов высшего разряда — действительно всегда был исключительно популярен и в высшей степени состоятелен в том, что даже в самые неблагоприятные для пиршеств времена мог на славу угостить самого привередливого посетителя. Попытаюсь подтвердить это утверждение историческими фактами. А также личными впечатлениями от трех собственных, весьма памятных визитов в это шикарное заведение.
Начну с личного. И сразу же предупрежу, что при мне вилки никто не воровал. Но возможно, не заметил. Ибо был весьма впечатлен. Ведь это была первая в моей жизни встреча с рестораном. Тогда в «Савой» на празднование нового 1950 года чуть ли не силком затащил моих родителей (а с ними против всех существовавших правил — и меня, семилетнего пацана) внезапно объявившийся отцовский фронтовой друг. Перечить ему — не только моим скромного достатка предкам, но и моментально растерявшему всю свою вальяжность метрдотелю — было затруднительно. Это на войне отцовский однополчанин был вполне рядовой гвардии сержант. А после нее — резко пошел в гору и стал какой-то шишкой то ли в Моспищеторге, то ли в Мосресторантресте.
К сожалению, из той сказочной для вытащенного из тесной коммуналки мальчишки новогодней ночи в памяти остались лишь некомплектные, с размытыми очертаниями фрагменты. Нежный перезвон посуды на подносах снующих официантов. Какие-то куплетисты на эстраде. И огромная, вся в флажках и серебряном дожде красавица-елка.
Когда свет в люстрах пригас, а елка празднично замигала разноцветными огоньками, вокруг нее завальсировали пары. Дамы были в основном с накинутыми на голые плечи чернобурками. А кавалеры — кто с золотыми погонами, кто в цивильной одежде, но все как на подбор — по-армейски с начисто выбритыми висками. Многие мужчины еще явно дышали фронтовым прошлым.
Самое же сильное мое впечатление от того посещения оказалось связано с двумя вещами. Сначала меня довольно-таки сильно напугал медведь, грозно нависший с верхнего пролета парадной лестницы. А потом приворожил доселе мной никогда не пробованный салат под названием «Столичный». При ближайшем рассмотрении страшный лесной зверь оказался чучелом с подрезанными на передних лапах когтями. А от салата, щедро уложенного горкой в глубокой четырехугольной вазочке, меня за уши оттащить не могли. Со своим я расправился так быстро, что пораженный такой зверской прожорливостью отец сконфуженно прошептал: «Да ты хоть жуй — не на пожаре…» И незаметно подвинул свою вазочку…
Тогда я не думал и не гадал, что по прошествии многих лет именно эти два предмета — медведь и салат — заслужат более обстоятельного разговора.
Теперь из истории. Гостиница на Рождественке, 3, где на первом этаже расположился ресторан, была построена в 1913 году по проекту архитектора В. Величкина. Как утверждали старожилы, тогда медведь в холле красовался с когтями, гостиница носила название «Берлин», а сам «Савой», собственно, рестораном еще не был. Доказательством чему может служить опубликованное тогда же в газетах рекламное объявление с приглашением посетить «первое в Москве венское кафе «Савой» с «настоящим» и, между прочим, «первым в Москве американеръ-баром». Ближайший же ресторан, который облюбовали московские немцы, находился тогда неподалеку — на углу Рождественки и Пушечной улицы. Он назвался «Альпенрозе» («Альпийская роза»). По традиции к 25 декабря там устанавливалась громадная, залитая электрическими огнями елка, у которой московские немцы сначала отмечали Рождество, а потом Новый год.
Но вернемся к «Берлину». На протяжении почти всей своей столетней истории гостиница с принадлежащим ей «храмом еды» перманентно становились жертвой ряда исторических событий и, как уже было замечено, безумных переименований. В 1914 году в связи с вступлением России в Первую мировую войну и схваткой с Германией гостиницу назвали «Савой». Тогда же, по требованию какой-то чрезвычайно впечатлительной дамочки, медведю сделали маникюр.
Впрочем, как ни удивительно, но на кухне и качестве обслуживания все невероятные российские исторические пертурбации почти никак не сказывались. «Савой» ухитрился поддерживать свою высокую марку даже тогда, когда, получив в первые годы советской власти статус ресторана, каким-то непостижимым образом ухитрялся ее поддерживать даже в ходе братоубийственной Гражданской войны. Кругом простиралась поверженная в руины страна. Население страдало от голода и разрухи. А «Савой» как-то ухитрялся оставаться относительным островком тепла, чудом сохраненного уюта и относительно нормальной еды. И уж совсем пришел в себя с наступлением нэпа. В ту пору на Рождественке пооткрывалось сразу несколько так называемых ресторанов. Однако «Савою» все эти «Ливорно», «Ориент» и — уж тем более — присоседившаяся одно время к гостинице пивная «Красная Бавария» даже в подметки не годились. Там правили бал тусклые вывески, узкие двери с толпами проституток на входе, а внутри — глухие стены, грязь и убогие продуктовые наборы пролетарского общепита.
«Савой» же как был «коронован» по высшему разряду, так таковым и оставался всегда.
В Москве середины 1920-х дожившие до той поры дореволюционные гурманы точно знали, что ежедневно до двух, а то и грех часов ночи за хорошие деньги в «Савое» можно было получить кое-что из остатков старых винных запасов из подвалов «Абрау-Дюрсо», былых запасов мадам Клико и национализированных складов Смирнова. Например, какие-нибудь совершенно забытые во всех других местах лафит, «портвейн Елисеева», коньяк «Юбилейный» 1912 года, а также аи, мадеру и другие благородные напитки. Широкие трудящиеся массы, разумеется, подобными изысками избалованы не были. Большинство глушило самогон и даже заливало внутрь «автоконьяк» — «облагороженный» специями бензин, который сначала поражал психику, а затем приводил к летальному исходу.
«Савой» во времена этого форменного «гастрономического ужаса» возвышался над убогим советским бытом как никем и ничем не покоренный бастион по-настоящему вкусной еды и благоустроенной жизни. В этом качестве он даже кому-то грезился прообразом счастливого коммунистического будущего. Но, правда, за наличные. И если уж они имелись, то, выложив их, здесь уже можно было не жалеть о прожитом, пережитом и потраченном. Так было в 1926 году, когда не где-нибудь, а именно здесь остановились прибывшие в Советскую Россию звезды тогдашнего немого кино, американские актеры Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс. Так продолжалось в 1930-х, когда в «Савое», еще не подозревая о грядущей общенациональной беде, беззаботно наслаждались «вкуснятиной» мажорные «дети Арбата». Так оставалось даже в день похорон Сталина, когда все московские рестораны, в том числе «Савой», были забиты народом. Причем, по признанию многих, основная масса присутствующих не столько скорбела по любимому вождю, сколько довольно откровенно досадовала, что по случаю траура отменили музыку и танцы.
В войну «Савой» разделил судьбу других московских ресторанов. В том плане, что тоже пережил в 1941–1943 годах вынужденный антракт. А когда в 44-м открылся в своем традиционном элитном облике, стал излюбленным местом гульбы союзников по антигитлеровской коалиции. В ресторане от души отдыхали представители военных миссий США и Великобритании. Однако горячее всех «зажигали» прибывшие в столицу американские летчики. На своих «Летающих крепостях» они взлетали в Англии, сбрасывали бомбы на Франкфурт или Берлин и брали курс на аэродром подскока под Полтавой. Оттуда, немного передохнув, хорошенько — в широком значении этого слова — заправившись и пополнив боезапас, снова ложились на боевой курс. Но уже в обратном направлении. Эти челночные бомбардировки меньше всего можно было назвать легкой прогулкой. Кто-то, перефразируя припев одной очень в ту пору популярной песни, долетал на честном слове. А кто-то не возвращался вообще. Так что на середине пути туда и обратно хорошенькая разрядка была совсем не лишней. Наиболее отличившихся поощряли краткосрочной поездкой в столицу СССР. С полуночной «посадкой» в старомосковском ресторане, где, отражаясь в знаменитых своими размерами и обилием савойских зеркалах, лихие парни из Техасщины и Оклахомщины дарили чулки приглашенным к столу девицам и совсем по-русски хлестали водку.
Кое-кто потом действительно возвращался на базу «с пробитым баком и на одном крыле». Но с твердой уверенностью, что число взлетов пока, слава богу, совпадает с количеством посадок.
Потом нас с бывшими союзниками развели по сторонам холодная война и железный занавес. «Потеплело», лишь когда в последнем образовались трещины. Сквознячком свободы веяло через дырки в пограничных заборах европейских стран «народной демократии», через которые протискивались западные культурные ценности и шмотки. В результате «Савой» пережил новую головную боль. В 1958 году по случаю перманентно укрепляющейся дружбы между СССР и Германской Демократической Республикой гостиницу — а заодно и ресторан — снова переименовали в «Берлин». При этом опять-таки дуплетом досталось медведю на входе. Из-за внешнего сходства исконно русскому Топтыгину поручили играть роль немецкого собрата, чье изображение всегда украшало герб германской столицы. В соответствии с новым статусом чучело почтительно переместили в зал. В результате в интимном полумраке полуночных загулов хоть и лишенная когтей, но все же по-прежнему клыкастая, недобро приподнявшаяся на задних лапах мохнатая животина вновь вступила в психологический контакт с сильно подгулявшими посетителями. Одни в связи с этим начинали с медведем брататься. Другие же в испуге шарахались. Одну из таких сцен в своих воспоминаниях довольно сочно описал посетивший Москву в 1960-х годах знаменитый американский писатель Джон Стейнбек.
Во всем остальном — и особенно к кухне в одночасье «онемеченного» московского ресторана — придраться было трудно. Знаю это по себе, потому что именно в те дни состоялся мой второй, гораздо более, так сказать, осознанный визит в легендарный ресторан с журналистом из ГДР. Коллега поселился в «Берлине». Так что и отобедать с ним было удобней здесь же. По наводке своего товарища из редакции — признанного гурмана я заказал солянку. А от себя лично — конечно же светлой детской памяти салат «Столичный». Но на этот раз салат уже не произвел на меня такого сокрушительного впечатления. Зато солянка действительно оказалась превосходной.
А все потому, что, как мне объяснили на месте, в отличие от других аналогичных заведений сходного класса, в «Савое» ее не варили, а как бы припекали на небольшом огне. И хоть конечно же было бы лучше подавать это яство в горшочках и есть деревянными ложками, но сошло и так. Берлинская солянка, поданная в глубокой фирменной тарелке с прежней фирменной надписью «Савой», прошла на ура.
Да и все остальное оставило самые приятные ощущения. Не зря же именно в те годы Андрей Вознесенский написал: «Ты сегодня… справляешь день рождения в ресторане «Берлин». Зеркало там на потолке».
А поэтам в зеркале, как известно, всегда отражается все самое лучшее…
В 1988 году, на волне «обращения к истокам», гостинице возвратили «историческое» название — «Савой». В связи с чем многострадального косолапого лжеберлинца, да еще с напрасно ободранными лапами выдворили за пределы отеля. И, против воли реставраторов, поместили в оставшемся после Московской Олимпиады Чайном зале тогдашнего «Метрополя» — на этот раз снова в роли популярного героя русских народных сказок.
Моя же собственная детская сказка о каком-то особом, дивного вкуса салате в послевоенном «Савое» окончательно рухнула десять лет спустя. И не потому, что на корпоративной встрече Нового 1998 года все в том же «Савое» давняя мечта не сошлась с новой реальностью именно в салате «Столичный». Нет, это блюдо было вполне! Но только кроме него можно было еще отведать, цитирую меню: «лососину, фаршированную крабами, с анисовым соусом, жаренную в папельете, с французским гарниром» (всего 26 тогдашних у. е.). А также — «фрикасе из молодой телятины в соусе порто. И разные прочие вкусности «русско-европейской кухни» ресторана «Савой» образца конца XX — начала XXI века.
Самое же главное заключалось в другом: просто вместо того полуголодного дворового мальчишки из середины 1950-х за банкетным столом несуетливо распоряжался приборами вполне сытый, хорошо поживший (в смысле повидавший виды) человек, в очередной раз убедившийся, что в прежние места нужно возвращаться с большой осторожностью.
А лучше — не возвращаться вовсе.
Горькую пилюлю девять месяцев спустя подсластили на 1-м открытом чемпионате Москвы по изготовлению салата «Столичный». Сделал это Яков Исаакович Магидов — тогдашний председатель жюри и мэтр московского общественного питания, который в свое время кормил супом самого Хрущева.
— Вот-вот! — подхватил он, выслушав мое ностальгическое нытье по «салатику горкой». — А то взяли манеру подавать его блином, навалив зелени, как на могилу. Да еще насуют бог знает чего! А ведь «Столичный» — национальное достояние, достойный преемник салата, созданного самим Люсьеном Оливье. И отсебятина здесь неуместна. В «Столичный» кладутся свежие, или соленые, или маринованные огурцы, вареные яйца, картофель и зеленый салат. Никакой моркови! Никакого укропа! Никакой вареной колбасы! Только птица или дичь. Без кожи! Одна мякоть! И декорировать следует теми же продуктами, из которых он сделан. Допустимы только раковые шейки либо крабы. Но самое главное — соус! Столичный следует заправлять майонезом. Но с добавлением соуса «Южный».
Так что попробуйте: за уши не оттащишь!
Кстати, о соусе. Но уже для салата оливье.
О нем, между прочим, Яков Исаакович мне тоже поведал. Правда, человека, который бы рассказал не только про заправку, но приоткрыл бы всю тайну века, связанную с приготовлением легендарного салата, долго не удавалось найти. Но вот почти десять лет спустя — удача. В большой степени случайно свела меня прихотливая журналистская судьба с Сергеем Ивановичем Протопоповым — человеком уникальным хотя бы потому, что тогда ему было уже 93 года. Почти полвека из них он проработал в общественном питании. И в том числе около двух десятилетий (с 1957-го по 1977-й) главным кулинаром Москвы.
Так вот он-то и оказался тем уникальным человеком, который мне поведал, что, оказывается, никакого, собственно, секрета и не было. А был все тот же кулинарный произвол, по поводу которого возмущался его коллега в связи с различными «упрощениями» при приготовлении салата «Столичный». О том, сколько вреда делу принесла эта рваческая и скупердяйская привычка непременно «иметь за копейку — канарейку. И чтобы пела басом!», есть тьма примеров в родной истории. Не миновала она и отечественную кулинарию.
На этом та часть нашего рассказа, что посвящена старейшим московским ресторанам, закончена. И тем, кто нашел в себе силы ее преодолеть, хотелось бы вручить в виде бонуса якобы безнадежно утерянную рецептуру оливье.
Итак, сначала реплика Я.И. Магидова о соусе: «Чем легендарный Люсьен Оливье заправлял свое фирменное блюдо? Соусом провансаль! А потом по капле вливал прованское масло и добавлял уксус с лимонной кислотой».
Теперь о рецепте приготовления самого салата. Раскрыл его мне — а я передаю тебе, мой терпеливый читатель, — тоже уже упомянутый С.И. Протопопов.
«Сегодня, — посетовал Сергей Иванович, — чуть ли не любой салат с говядиной называют оливье. С рыбой, с ветчиной, даже с колбасой — все оливье. Это безобразие. Настоящей основой такого салата была дичь. А точнее — рябчики. Причем господин Оливье приготавливал их особым образом. Ведь он рябчиков не отваривал, как сейчас поступают, подменив эту дичь домашней курицей, а жарил.
При этом, перед тем как поместить заготовку в духовку, ее поверхность обязательно покрывали тонким слоем шпика, чтобы при жарке он таял, плавился и впитывался. Никакую кожицу в салате не использовали. В дело шли только филейчики. И нарезали их не кубиками, как сейчас, а мелкими ломтиками, которые заправляли провансалем».
Наконец, о завершающей стадии. «В полученную смесь добавляли картофель. Его, между прочим, опять же не кубиками «штамповали», а специальным образом вырезали шариками — ну, вроде орешков. На приготовленную таким образом первооснову сверху накладывался новый слой из мяса рябчиков, который тоже поливался провансалем. Далее следовал слой огурцов — лучше всего корнишонов. Но можно и соленых — только их обязательно нужно очистить не только от семян, но и от кожицы. За огурцовым следовало еще два ряда, попеременно состоящих из слоя яиц и рябчиков. Венчали все блюдо — еще одна заливка провансалем и процесс украшения. Сейчас по всякому поводу, а чаще всего вообще без оного норовят сделать главным элементом кулинарного декора икру. Да только в старину к ней не прибегали. Тогда оливье украшался оливками, семгой и яйцом. В центре пристраивались пучочки салата, которые обкладывались нарезкой из свежих огурчиков. По бокам (двумя или четырьмя горками) укладывался ланспих — крепкое, нарезанное мелкими кубиками желе от заливных из судака или курицы.
Кстати, о курице! В салате оливье — это единственно допустимая замена исчезнувшим рябчикам. Главное, что в него не должны попадать ни куриный жир, ни куриная кожа. И ни в коем случае не превращать птичье мясо в месиво. Только шинковать ломтиками!»
Удачи! И приятного аппетита!
P.S. Уже завершив рассказ о дореволюционных московских ресторанах, даже младшему из которых уже, считай, перевалило за сто, невольно поймал себя на мысли, что в разговоре о той же «Праге» или «Национале» советского периода очень уж часто тема застолья переплетается с упоминаниями о деятельности наружки и подслушки. Но что делать?
Такова была специфика этого периода в истории страны. И не в данной книге обсуждать, почему, например, получилось так, что самые лучшие, самые престижные и наиболее посещаемые в столице СССР предприятия общественного питания то и дело скрытно превращали в некие своеобразные садки, где соответствующим службам было удобно выявлять как действительное, так и мнимое общественное зло.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги