Легенды московского застолья. Заметки о вкусной, не очень вкусной, здоровой и не совсем здоровой, но все равно удивительно интересной жизни

Вообще-то князь Александр Невский говорил по-другому: «Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет!» И адресовалось это иноземным супостатам в XIII столетии.

Однако привычка потреблять водку с прицепом под минимум закуски родилась все же в нашей родной стороне. И чисто институционально утвердилась главным образом в стенах одного учреждения — пивной.

Свою массовость «прицеп» в пивных стал набирать с середины 1920-х годов. А на рубеже 1960-х данная технология распространилась и на срочно придуманные властями рюмочные. Однако на характере самой процедуры, десятилетиями остававшейся неизменной, это никак не отразилось. Нюансы сохранялись лишь в увертюре. В пивных предпочитали сразу «поставить на старт» кило раков помордастей и отсосать по пять кружочек пива. А в рюмочных чинно начинали разгон со ста пятидесяти чего-нибудь эдакого в духе «Имени Трудового Красненького». Зато дальнейшее дружно катилось по общей колее. И по содержанию легко сводилось к паре негласных, но ревностно соблюдаемых завсегдатаями правил типа «Пиво без водки — деньги на ветер!».

Или еще изящнее: «Закуска градус крадет!»

Вспоминать и описывать, как эти заповеди конкретно реализовывались в каждом отдельно взятом пивном заведении и в ту или иную пору, как это мы до сих пор делали, — никакой книги не хватит. То же самое — с их описанием. Поэтому наше дальнейшее путешествие придется вести по обзорному типу, упоминая самые популярные и в сугубо хронологическом порядке.

Набор для «остекленевших», или Пивная молодость Страны Советов

«Пиво продается в холодном и теплом виде с роскошной бесплатной закуской». Так в одном из газетных объявлений 1922 года рекламировала себя пивная в доме № 1 по Большому Сухаревскому переулку — одному из тех, что сбегает по Сретенскому холму к долине убранной в трубу речки Неглинки.

Клюнуть на такую зазывалку мог только тот, кто никогда не ведал, что такое хороший ресторан, ибо не имел к тому не только средств, но даже потребности. А также те, кто, может быть, и ведал. Но в социальном плане повторял своей судьбой движение Большого Сухаревского. То есть сверху вниз.

Потому что на самом деле заведения подобного рода являлись прямыми наследниками царских кабаков, где все — и питие и закуска — были как минимум сомнительны.

О максимуме даже говорить не хочется. И поэтому те, кто расположен к гастрономическим изыскам, может ностальгически вернуться к ресторанам или смело перескочить прямо в следующую главу.

Остальным же напомним: иначе и быть не могло.

Этой пагубной привычке — цедить некую пивную муть, да еще и с «присадкой» в виде подлитой в кружку паленой водки, — секретно-директивно посодействовала сама советская власть.

Специально рекомендую недоверчивым правдолюбам и стойким необольшевикам заглянуть в стенограмму заседания Совета народных комиссаров от 1921 года. Там товарищ Ленин прямо заявил: «Я решительно против всякой траты картофеля на спирт. Спирт можно (это уже доказано) и должно делать из торфа. Надо это производство из торфа развить».

Сказано — сделано. Маниакально экономя на соблюдении элементарных технологических норм и очистке, советские винзаводы принялись гнать «сивуху» из чего ни попадя — хоть из торфа, хоть из опилок. И так вплоть до времен, когда ее массовый потребитель голосом Владимира Семеновича Высоцкого запел:

Для чего все это зверство было нужно, пояснил лучший ленинский ученик товарищ Сталин. Правда, сказать это в глаза собственным пролетариям он посчитал нецелесообразным. Зато в беседе с членами иностранных рабочих организаций в 1927 году с гордостью первооткрывателя пояснил: «Нам было необходимо ввести водочную монополию для того, чтобы заполучить необходимые оборотные средства для развития отечественной индустрии».

На самом деле никакого «пороха» большевистские вожди не изобретали. А цинично воспользовались опытом «проклятого царизма», при котором выкачанные из народа «пьяные деньги» составляли весьма существенную часть государственного бюджета. Дешевую низкосортную водку тоже не они первыми пустили в торговый оборот. Данное изобретение существовало на Руси еще со времен Петра I (тогда ее иронически называли «царской мадерой»). Зато именно советская власть поставила на невиданно ранее широкий поток выпуск суррогатной водки. Чем, собственно, и порадела противоестественному соединению ее с другими, примерно таких же сомнительных «достоинств» напитками в самых доступных для простого народа общепитовских точках — пивных.

Кстати, даже в этом новая власть оказалась всего лишь преемницей старой. Там роль самой массовой «дойной коровы» для казны отводилась уже вышеупомянутым кабакам. В Москве их бурный рост начался на стыке XVI–XVII веков во времена предприимчивого царя Бориса Годунова. Именно оттуда пошел и широко разбежался по всей Первопрестольной целый «выводок» непритязательных заведений с присвоенными народом красноречивыми названиями: «Облупа», «Ленивка», «Заверняйка», «Девкины бани»…

В советское время их наследницами стали пивные, которые как грибы после дождя впервые густо высыпали в начале 1920-х — пору всесоюзного оживления хозяйственноэкономической жизни. Большинство из них иначе как «пивнушки» в обиходе не звали. И тут — вне зависимости от того, были ли они частными или моссельпромовскими (кооперативными), находились ли на рабочей окраине или в самом центре, — сходство с царскими кабаками было почти полным. Такая же теснота, немудрящий ассортимент и вопиющая антисанитария проникали даже в те заведения, которые вроде бы считались приличными.

В отличие от безымянной, живущей в основном под кличками пивной мелочи, с вывесок «приличных» пивняков назойливо лезли в глаза собственные названия. Причем частенько с претензией на благопристойность: например, «Арбатский уголок» или «Белый лебедь». Об одном из таких визитов в «Уголок» есть в записках у Олеши. Завалились они тогда туда целой компанией, в дружные ряды которой вместе с бывшими одесситами — сотрудниками четвертой (юмористической) полосы газеты «Гудок» Валентином Катаевым, Ильей Ильфом и Евгением Петровым — затесался поэт Николай Асеев. Он-то, похоже, и оказался главным «закоперщиком». Потому что, вспоминая через много лет этот «пивной поход», Олеша писал: «Асеев, тогда, разумеется, молодой, но с тем же серым лицом, все предлагал заказать целый ящик пива. Причем не ради того, чтобы побольше выпить, а только из желания позабавиться — тащат ящик, ставят у ног!»

В отличие от «Арбатского» в других «уголках» «забавы» были покруче. Особо этим отличалась довольно невзрачная пивная на Трубной площади, которая по чьей-то злой иронии присвоила себе имя Всероссийского общества «Трезвость». По Москве ходила молва, что самым трезвым там бывал не очень пьяный Сергей Есенин. Облюбовав одно время эту пивнушку, он частенько забредал туда со своим верным подражателем, полудеревенским рифмоплетом Яшей Овчаренко, который подписывал свои доморощенные вирши чрезвычайно подходящим ему псевдонимом Иван Приблудный. Изрядно отведав убойного коктейля из пива и водки, Есенин запускал в своего верного последователя опорожненной кружкой. И, вскарабкавшись на стол, начинал, умываясь слезами, читать свои напевные стихи о загубленной городом жизни.

Кто из остальных посетителей ему внимал — большой вопрос. Ибо почти все были, что называется, «ни петь, ни рисовать».

Публике иной «кондиции» там, по существу, взяться было неоткуда. Вполне официальная статистика той поры свидетельствовала, что в крупных заведениях типа «Красной Баварии», что располагалась на Рождественке, буквально в двух шагах от парадного входа в респектабельный «Савой», средний пивной оборот в сутки составлял до ста ведер пива. Или, как прикинул один специалист, примерно четверть ведра на каждого посетителя, среди которых частенько встречались не только женщины, но даже дети. Сколько при этом в кружки добавлялось водки или чем закусывали — никто не подсчитывал. Да и к чему затрудняться, если вся разовая арифметика вмещалась в краткую народную присказку: «Пара пива, четверть водки, а на закусь — хвост селедки». Не случайно же про ту же «Красную Баварию» — самую, пожалуй, посещаемую в Москве 1920-х пивную точку — в народе ходила частушка с язвительным припевом: «Красная Бавария» — все для пролетария».

Такое же убогое «всё», вместе с другими сопутствующими пролетарскому общепиту «прелестями», как то: грязью, вонью, давкой и полом, непременно устланным плотным «ковром» из подсолнечной шелухи и окурков, — наблюдалось даже в считавшейся лучшей в городе моссельпромовской пивной на Страстной площади. Особо брезгливые посетители обыкновенно открывали в нее дверь ногой.

Что же говорить о заведениях попроще! Как-то, заглянув в одну из них в районе Смоленского рынка, И. Эренбург набросал в своем очерке такую картину: «…Потность щей, аромат воблы, кислая муть пива… Такие учреждения впитывают всех несчастливцев, душегубов или же пачкунов, людей жадных до чужой судьбы, слюнтяев, романтических «котов», пьяных метафизиков, трогательную сволочь, которой немало в нашей столице. Другая здесь Москва, не та, что ходит на митинги к Мейерхольду. Растравленная, расчесанная душа подается и просто, и с закуской, с гарниром, под пиво или под самогон…»

Справедливости ради следует заметить, что со временем в среде столичного «пивняка» появились и другие «этажи» — поприличнее. Ближе к середине 1920-х годов в Москве стали открываться пивные, где играли на бильярде. Шары, например, катали в «Украинской новой Баварии» на Воронцовской улице. В частной пивной «Медведь» на Б. Никитской (тогда ул. Герцена). В кооперативных точках на Маросейке.

Попадались также заведения с претензией на нынешние пивные рестораны. С елочками в кадках у входа. И чуть ли не обязательными репродукциями из представленных в Третьяковской галерее картин И. Шишкина «Рожь» и «Утро в сосновом лесу» (она же в народе «Медведи на лесоповале»). А также плакатами с назидательными, в духе времени текстами типа «Пей, но знай меру. В пьяном угаре ты можешь обнять своего классового врага». Другой взывал: «Неприличными словами просят граждан посетителей не выражаться». Одно время — видимо, для подкрепления этого призыва и заодно демонстрации своей лояльности проверяющей инстанции — хозяева самой последней забегаловки простодушно стали украшать стены портретами пролетарских вождей.

Расчет при этом, видимо, был на то, что под строгим приглядом Маркса, Ленина или все еще очень авторитетного Троцкого посетители лишний раз постесняются материться, бросать на пол окурки и сорить подсолнечной шелухой.

Святая совпартийная простота! Затея с «окультуриванием» с помощью портретов вождей провалилась с треском. Брутальных любителей «залакировать» пивко водкой даже лучшие оригиналы из настоящей Третьяковки вряд ли отвлекли. А уж все эти официально объявленные святыми лики и подавно. В лучшем случае пьющее большинство относилось к данной «иконографии» индифферентно, вроде как к вынужденной драпировке затянутых табачным дымом несвежих стен.

А это для вождей было еще обидней, чем когда, стукнув кружкой о стойку, им отнюдь не иносказательно обещали скорую встречу с самыми отвратительными извращениями в особо грязных формах. Однако тогда, по крайней мере, «к воспитанию в массах общенародной любви» можно было сразу подключать ЧК — ГПУ — НКВД.

Но тут-то что делать? Лишь бессильно наблюдать, как марксизм-ленинизм капитулирует перед матом, а не наоборот.

В общем, летом 1924 года терпение у властей лопнуло. И они прихлопнули эксперимент. Специальным распоряжением «вывешивание в заведениях трактирного промысла (за исключением столовых, обслуживающих рабочих и служащих) портретов вождей революции» было строжайше запрещено. В 1926 году добрались и до людей в форме: им запретили посещать пивные. Впрочем, и с этим вышла одна лишь видимость. Военные как ходили, так и продолжали ходить. Но только переодевшись в штатское.

Характерно, что и все прочие запретительные мероприятия властей в лучшем случае заканчивались примерно тем же. Но что самое печальное — порой еще и пополняли армию того самого человеческого «отстоя», представители которого попались на глаза писателю Эренбургу.

Спасительным же каждый раз неизменно оказывалось одно — то, что в иные времена срабатывало еще в царских кабаках. Ведь даже туда простой народ приходил не ради одной только примитивной пьянки. А поговорить? А душу излить? А с дружками-приятелями пообщаться да новости узнать-обсудить?

То же самое и в советских пивных. Где же еще, по точному замечанию Г. Андриевского, автора интереснейшей книги о повседневной жизни наших граждан в первой половине XX века, «мужская часть населения могла отогреть душу, оттаять после неуютности цехов, коммуналок и общежитий, после грубости начальства и сварливости жен, детского писка и кухонного ора?» Здесь люди не думали о форме разговора и жили его нехитрым содержанием. А еще чувствовали себя на островке пусть примитивно понятой, но свободы. Примечательно, что когда тогдашние «социологи в штатском» пытались выяснить, почему люди предпочитают пивные клубу, то самым распространенным ответом оказался такой: в клубе «стеснительно», а в пивной можно шуметь, пить, петь, браниться. «Там свобода, — не сговариваясь, поясняло большинство. — Не то что в клубе…»

Ощущение, что на этих островках идет какая-то особая, почти неподконтрольная ей частная жизнь, беспокоило власть гораздо больше, чем количество «остекленевших», спившихся и опустившихся. Поэтому она не могла не вмешиваться. Но, вмешиваясь, что называется, только усугубляла проблему. И в очередной раз терпела фиаско.

Иллюстрация тому — история с разгоном «пивной эстрады».

Случилось это опять же в середине 1920-х годов. Тогда под давлением материальных обстоятельств музыкальные театры вынуждены были сокращать свою деятельность. Из-за этого многим очень даже хорошим музыкантам пришлось искать заработков на жизнь выступлениями «на подмостках» общепита. А там особенно выбирать не приходилось. Лишь очень немногим повезло выступать в ресторанных коллективах. Большинство же оказалось с большинством. То есть оккупировало места на специальных табуреточках в пивных, которые ранее занимали в основном самодеятельные таланты.

Репертуар, понятное дело, от этого только выиграл. Ведь раньше в пивных звучали нехитрые куплеты, частушки и полублатной шансон. И вдруг сквозь гам, шум и клубы табачного дыма заиграл аккордеон, зазвучали звуки романса и даже хоровое пение. Пить и материться в пивных от этого, правда, не перестали. Зато вольно или невольно стали больше вслушиваться. Словом, начался процесс, который востребовал песен со смыслом. И они появились. Причем почти сразу же став при живых авторах народными. Так, например, случилось со знаменитой песней «Кирпичики». Музыку для нее в стиле городского шансона написал композитор В. Кручинин, слова «с идеологией» — поэт П. Герман. Прозвучав первый раз в «Арбатском подвале», песня почти сразу же «потеряла родителей». Но зато молниеносно распространилась сначала по пивным, а затем и по всей стране, вызвав целую волну подражаний в виде тоже ставших популярными «Гаечки», «Антона-наборщика» и «Серой кепки». Сами «Кирпичики» в конце 1925 года были экранизированы. И стали первым советским музыкальным киноклипом.

Такой успех «кабацкой музыки» верха насторожил. Но больше всего не понравился частенько заключенный в ней иронический подтекст. Широко известный в узких кругах куплетист Гриша Райский, например, распевал:

Власть всю эту репертуарную вольницу «порубила» в 1930 году. Сначала в пивных запретили выступления эстрадных артистов. А через два месяца распространили запрет и на оркестрантов.

Между прочим, в том же году с церквей посрывали колокола: якобы по пожеланию трудящихся, которым их звон «мешал отдыхать». Запрет «пивной эстрады» оказался того же рода. Видимо, чтобы ничто не мешало звону пивных кружек…

Однако с теми же «Кирпичиками», например, так ничего поделать и не смогли. Спустя несколько лет «псевдонародный хит» трансформировался в знаменитую «Песню о кирпичном заводе». И с большим успехом зазвучал с большой эстрады в исполнении самой Клавдии Шульженко. А уже в наше время в музыковедческих справочниках про «Кирпичики» стали писать как об «интонационных прародителях многих советских песен 30, 40 и даже 80–90-х годов».

Не кануло в Лету и то, что пелось Гришей Райским. В 1960-х годах в советских кинохитах «Неуловимые мстители» и «Новые приключения неуловимых» его образ замечательно «реанимировал» актер Борис Сичкин.

Сороковые, пороховые и послевоенные, «незабвенные»

По рассказам близких мне людей, вспоминавших свое житье в конце 1930-х — самом начале 40-х, эти годы в их памяти застряли неким театром абсурда, в котором действительно славили, маршировали, танцевали и арестовывали одновременно. От этой зловещей чехарды у интеллигентных людей развивался невроз. А простые работяги привычно «ныряли» в пивную.

Однако сталинские соколы из компетентных органов шуровали и там. Напиться и забыться, конечно, все равно можно было. Но ухо приходилось держать востро, а главное — придерживать язык. Иначе, хорошо погуляв вечерком в «пивточке», уже ближе к утру кое-кто обнаруживал себя в арестантском «ящике» на Лубянке по контрреволюционной 58-й статье прим (далее с десяток пунктов). Далее подследственный имел все шансы «оказаться тайным агентом сразу нескольких разведок», среди которых разом оказывались такие, казалось бы, взаимоисключающие, как английская с германской и польская с японской. Но на такие «мелочи» никто — ни на Лубянке, ни, главное, у их кураторов в Кремле — никакого внимания не обращал.

Поэтому кто знает — если бы так пошло дело и дальше, вполне вероятно, что наиболее распространенным среди простого народа грехов пьянка отступила на второе место, а на первое вышел шпионаж.

Во время Великой Отечественной войны властям на этом участке стало не до выдуманных шпионов — хватало дел с настоящими. А простому народу, сменившему свою нехитрую гражданскую одежонку на солдатские гимнастерки, не до пивных.

Вся наиболее работоспособная часть мужского населения, кроме особо ценных для производства и власти кадров, воевала на фронте.

Известно, что страна туда отдавала все лучшее. В том числе и питание. Однако важно сегодня понимать, что лучшим оно было только по сравнению с тем, как кормилось население в тылу. То есть в нашем случае — с Москвой. Чтобы лучше понять, почему москвичам в годы войны пришлось забыть не только о пиве, полезно сегодня, хотя бы кратко, вспомнить о том, как представители столичного трудового фронта тогда питались. Напомню, что уже 17 июля 1941 года московские власти обнародовали решение о введении карточек на продовольственные и промышленные товары. С этого момента центр питания трудового тыла переместился в столовые по месту работы, где отпуск, скажем, мясных блюд и хлеба стал производиться по талонам продовольственных карточек. Отныне норма того же хлеба для рабочих, занятых, скажем, на оборонных предприятиях, составляла 400 граммов на день. А обед в заводской столовой для большинства стал основой всего дневного рациона.

Некий положительный сдвиг произошел в 1942 году. Тогда некоторую кулинарную продукцию было разрешено продавать без карточек по коммерческим ценам в бывших ресторанах при гостиницах, что стало прямо-таки спасением для командированных. С этого же времени продовольственным обеспечением производственных коллективов занялись ОРСы — специально созданные на предприятиях отделы рабочего снабжения. Самая же экстренная продовольственная помощь по месту работы организовывалась наиболее инициативными работниками общественного питания за счет «самоснабжения». Как? Это была вторая, «военная» по сравнению с гражданским секретом салата оливье тайна, которую мне раскрыл бывший главный кулинар Москвы, а в годы войны технический директор комбината питания крупного оборонного завода Сергей Иванович Протопопов.

Поскольку живых свидетельств на эту тему сохранилось крайне мало, приведу рассказ Сергея Ивановича почти полностью. На мой недоумевающий вопрос, а что же можно было в то скудное время «самоорганизовать» по части питания, он мне сначала кратко ответил: «Выкручивались!» А дальше разъяснил: «Ну, во-первых, мы свою капусту квасили — совхоз у нас был. Оттуда же огурцы солили. Во-вторых, жиры собирали из мойки: правда, не для еды, а чтобы сварить мыло для стирки — при заводе своя прачечная была. В-третьих, все очистки — от того же картофеля — перерабатывали в крахмал. Из него кисель варили. Чтобы его подсластить, в собственной пищевой лаборатории вырабатывали сахарин. С ним уже можно было и суфле сварить. В-четвертых, посылали бригаду в Подмосковье, в Белые Столбы — там у нас до войны дом отдыха работал. Собирали грибы, солили. В-пятых, из хвои варили витаминный напиток — его тоже подслащивали своим самодельным сахарином. В-шестых, организовали выработку пищевых дрожжей. А это, по сути, чистый белок. Из него, когда выпаривали, можно было делать и котлеты, и биточки, и запеканки. С ним же пассеровали мороженые овощи — капусту, морковку, которые после этого приобретали вкус грибов. Вот этим всем и кормили рабочих, основную часть которых составляли пожилые люди, женщины и подростки — учащиеся производственно-технических училищ, которые работали по 16 часов, а то и больше».

Про это я впервые услышал от бывшего отцовского ординарца. Коренной одессит, он после войны несколько раз наведывался в Москву. Пару раз даже у нас ночевал. И каждый раз, наблюдая, как я по утрам давлюсь сизоватой от воды послевоенной манной кашей, словно сам себе задавал от меня вопрос: «Ну, шо тоби сказать за армейское пошамать в полевых условиях?» А потом, выдержав паузу, насмешливо добавлял: «Там бы у тебя за ушами трещало!»

Далее следовал по-одесски сочный монолог, из которого становилось понятно, что дела с питанием на передовой складывались по-разному. Но если о содержании — оно было неприхотливым, походным и переменчивым, как сама солдатская судьба. А про ту судьбу, как теперь я знаю, лучше всего передано в двух строчках одной из самых популярных на войне песен: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага».

Какие уж тут мысли «о кружечке холодного пивка»? На фронтовом «передке» о такой «материи» — как о далеком привете из прошлой, мирной жизни — вспоминали лишь в редкие перерывы между боями. И, опасаясь загадывать, все же думали о том, что хорошо бы дожить до Победы, вернуться домой. А уж там, чем черт не шутит, может, еще и посидеть с уцелевшими в войну друзьями в старой доброй пивной.

Страшно подумать, сколько из них не дожило до мирных дней. Ну а тех, кому все же повезло, по возвращении ждало иное, весьма далекое от фронтовых мечтаний время. Прежнего, довоенного вида пивнушек осталось мало. В Москве, да и по всей стране, их место по большей части заняли крохотные дощатые павильоны. Кто-то, видимо в память о втором фронте и недавней помощи союзников по антигитлеровской коалиции, прозвал их «американками». Но было в ходу и другое, более привычное название — «шалманы». Сидеть в этих маленьких неказистых заведениях не предполагалось — все посетители группировались вокруг высоких круглых столиков. На неимоверную тесноту наши привычные к скученности граждане не жаловались. Как и на вопиющую антисанитарию. Тем более что этих самых «американок» тоже было «как грязи». Поэтому в многочисленности заключалось чуть ли не главное их достоинство. Ведь как ни крути, а по пути с работы к дому «шалманы» попадались почти на каждом шагу. Ну, как тут было не заглянуть, не сбиться в тесной компании сослуживцев или соседей по дому, двору, улице? Так формировался тесный круг завсегдатаев, где каждый знал каждого. И потому отношения были надежными, как повсеместно тогда вошедший в обиход граненый стакан, посредством которого «накатывали по соточке», а потом «догоняли» кружечкой пивка. Сколько раз повторять эту нехитрую процедуру, решали настрой, уровень взаимопонимания в компании и наличность. Закуской при этом не злоупотребляли. Да и выбор тому не способствовал. В лучшем случае — горячие щи из кислой капусты. А так главным образом вобла да непритязательные бутерброды.

«Гроздья гнева» на фоне народной беды

Особую атмосферу создавало, конечно, то, что почти все хлебнули фронтового лиха. Во второй половине 1940-х годов именно эти насмотревшиеся смерти в глаза вчерашние солдаты решительно потеснили в «советских кабаках» местный блатняк и разнообразную «трогательную сволочь». Именно они превратили довоенные пивнушки во взрывоопасные народным гневом точки, где на какое-то время поселился тяжелый дух искалеченных войной тел и душ.

Сталин — надо отдать должное его звериному нюху — быстро распознал, чем это все может его власти обернуться. И приказал принять меры. Гнуснее всего поступили с теми, кто, не догорев в танках или потеряв руки и ноги (их еще прозывали «обрубками»), остались одинокими и мало кому нужными. Таких в течение нескольких суток под благовидным предлогом государственной заботы, а на самом деле чтобы те своими словами и видом не бередили народ, депортировали доживать свой век на Соловки.

Не лучше обошлись и с оставшимися в армии гвардии офицерами. Многих из них откомандировали в места, где одна часть бывшей армии-победительницы охраняла в лагерях другую, побывавшую в плену.

Остальных оставили один на один с тяжелым советским бытом, где все свободное от работы и сна время гробилось на стояние в бесконечных очередях за любой мало-мальски необходимой едой или одеждой. Тут не до неспешных ветеранских братаний за «парой пивка».

Да и куда было деваться? Надо было вкалывать, чтобы подымать себя, семью, страну. Ведь даже в той же пивной скудность со всех сторон прямо-таки в глаза лезла.

Просвет обозначился лишь с начала 1950-х. В «шалманы» вдруг стали завозить совсем другое пиво — свежее, бочковое, говорили — прямо из погребов Бадаевского пивзавода на Можайке. Его продавали и холодным, и слегка подогретым — в самый раз для страдающих хроническими бронхитами бывших окопников.

Заметно начал меняться традиционный для этого рода заведений ассортимент. На полках вдруг целыми батареями выстроились бутылки с разнообразной выпивкой. Публика, уже давно притерпевшаяся к напиткам позабористее и подешевле, испытала шок, обнаружив вдруг в одном ряду с родной «белоголовой» какие-то хоть и отечественного разлива, но невиданные здесь ранее шартрез и бенедиктин.

Своя маленькая революция произошла и в закусоне: к традиционно несвежим бутербродам с лежалой колбасой и загнувшимся от преклонного возраста сыром добавились горячие сардельки. Ну, кого сегодня, когда в любом пивном ресторане вроде «Дымова» вам подадут к пиву какие угодно горячие колбаски — венские, мюнхенские, из ягненка, с сыром, маком и даже с трюфелем, — можно обрадовать рядовым микояновским изделием каждодневного спроса? А тогда лишь один вид игриво ныряющих в алюминиевом баке сарделек не только радовал глаз, но и согревал душу.

Ощущение некоего общественного потепления охватило все, даже самые запущенные закусочные площадки города — вроде особо знаменитых своей крайней запущенностью пивнушек на Колхозной (ныне Сухаревской) площади и Зацепе.

«…A остановки только у пивных!» Такими словами все тот же битый жизнью персонаж песни Владимира Высоцкого заканчивал фразу, которая вполне могла бы послужить припевом в некоем неформальном гимне завсегдатаев почти всех послевоенных забегаловок.

Однако после смерти Сталина — правда, на весьма небольшой срок — образовалась странная пауза: большинство крайне популярных у простонародья точек вдруг срочно позакрывали. Говорят, по инициативе двух его сменщиков — занявшего кресло председателя Совмина Г. Маленкова и первого секретаря ЦК КПСС Н. Хрущева. Видимо, с этого, полагали они, начнется восстановление ленинских норм в алкогольной сфере народной жизни.

И нормы действительно довольно быстро восстановились. Причем совершенно без всякого намека на хрестоматийный ленинский прищур, а исключительно по инициативе широких трудящихся масс. Так что оставалось только в очередной раз дивиться, насколько свойственно в нашей стране событиям регулярно опережать мысли и желания руководства.

За столом — 0,8; под столом — 0,5

В последний день июня 1956 года наш старомосковский дворик охватила легкая паника. Поднял ее широко известный в узких кругах местный чемпион по забиванию «козла» Вовчик по кличке Рубчик дай. Возвращаясь с ночной смены домой, он удачно приобрел по дороге бутылочку пивка, культурно завернув ее в специально для того купленный утренний номер «Правды». Однако, развернув газетку с понятной целью дома, случайно задержал взгляд на передовице и обалдел: в ней сообщалось, что товарищ Сталин чуть ли не «чмо» и родной ЦК КПСС даже принял по данному поводу специальное постановление.

Поднятые им по тревоге кореша сразу же взбаламутили своих жен, которые тотчас бросились по магазинам выяснять, как это отразилось на ассортименте и ценах.

Но — ништяк! Все было по-прежнему. Лишь из витрин стремительно исчезли портреты вождя. Однако к вечеру тревога возросла снова. Сунувшись в свои годами обжитые близлежащие пивные точки, мужики узнали, что их вот-вот начнут закрывать. Правда, и эти волнения, как оказалось, были напрасны. Закрывали с шумом. Потом снова тихо открывали. Так что общее количество осталось прежним. Но обозначился некий качественный сдвиг, дававший оптимистам основания потом утверждать, что хрущевская политическая оттепель несла с собой не удушение, а освежение…

Кое-что действительно стало меняться.

Вместо крохотных и убогих забегаловок в Москве стали открывать нечто более цивилизованное и основательное — автоматы и пивные бары. В автоматах пиво разливали в кружки из кранов, для чего надо было опустить в специальную прорезь двадцать тогдашних копеек. Предполагалось, что такой автоматизированный процесс убьет сразу нескольких зайцев. Во-первых, сократит длинную очередь нервно ожидающих своей очереди наблюдать за отстоем пены. Во-вторых, резко сократит численность обслуги и тем освободит народному хозяйству руки, которые до сих пор если в чем-то и отличались, так это в обсчете и недоливе. В-третьих — и на это были главные идеологические упования, одной только своей технократической четкостью и чистотой пластиковых интерьеров окультурит довольно разнузданную пивную вольницу.

В какой-то мере ожидания оправдались лишь в двух лучших тогда в Москве пивных заведениях: в большом шестигранном павильоне «Пльзень» в Центральном городском парке имени Горького и «Праге» в Сокольниках. При этом, правда, даже там обстановка частенько переставала быть томной. Однако и редкостный по тем временам восточноевропейский интерьер; и качественное темное, плотное чешское пиво; и ядреные горячие шпикачки, под которые оно так хорошо шло, — все это как-то работало. Ну, хотя бы потому, что привлекало в основном публику поденежней, поинтеллигентней.

Все остальные пивные непоколебимо держались на уровне легендарной «Серпуховки». Недаром обслуживающий данный район вытрезвитель у Павелецкого вокзала и несколько близлежащих отделений милиции ходили в «передовиках». Там прямо-таки задыхались от беспрерывного окультуривания буйных посетителей этой самой, пожалуй, знаменитой в Москве конца 1950-х годов пивной.

Что касается случаев высокой самоорганизации и дисциплины, то лично мне довелось наблюдать такое лишь лет десять спустя и один-единственный раз. Случилось это в «автопоилке» у Покровских ворот. Заглянуть туда натолкнула одна странность: на пороге помещения — стремительно, но не соприкасаясь — сходились два противоположно устремленных людских потока. Один, явно наспех вооруженный бидонами, разнокалиберной стеклянной тарой и даже пластиковыми пакетами, устремлялся внутрь. Другой — с уже затаренной под завязку посудой — выплескивался на улицу. И тут же на рысях исчезал в складках окружающей местности. Самое поразительное, что все это отнюдь не беспорядочное роение происходило в какой-то немыслимой — если не сказать зловещей для подобного рода заведений — тишине.

Загадка разрешилась по проникновении в раздаточный зал. Оказывается, у одного из разливочных аппаратов что-то заклинило в механизме. И пиво заструячило из крана щедрым дармовым потоком. Надо были видеть, как слаженно, объясняясь одними лишь скупыми, но четкими жестами, дабы, не дай бог, не привлечь внимания зазевавшейся обслуги, действовала эта моментально сбившаяся в монолитный коллектив очередь. Как споро, без лишней суеты и строго соблюдая очередность, каждый наполнял имеющуюся под рукой тару. Только запоздалый вопль оператора за стеной да последовавшие за этим судорожные действия персонала положили конец этой необычайно внушительной демонстрации народной способности к самоорганизации и дисциплине в условиях внезапно подвернувшейся халявы.

Не знаю, какие идеологические и организационные выводы сделали бы руководящие товарищи из ЦК КПСС, если бы им довелось наблюдать эту картину собственными глазами. Глядишь, может быть, хоть немного призадумались, прежде чем рьяно втягивать страну в очередную антиалкогольную кампанию с сокращением продажи водки и вырубанием виноградников.

Но было то, что было. Кампании шли одна за другой, чтобы несколько позже при самом незамысловатом сравнении цифр и дат обнаружить свой действительно ошеломляющий эффект. Пожалуй, самое решительное постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР по борьбе с пьянством появилось в 1958 году. А уже в начале 1960-х годов статистика показала, что потребление алкоголя в стране возросло вдвое. Вот это как раз и был тот переломный момент, когда те, кто еще недавно приходил за пивом, побежали за водкой. Подлинные цифры потребления тогда держали за семью печатями.

Но и без статистики было видно, что понимание государственной важности «пьяных денег» стало стремительно овладевать сознанием трудящихся масс. В результате не только у завсегдатаев пивнушек, но и у самых последних алкашей, распивающих что придется и где придется, появилась своя особая «советская гордость». Ну как же: это там, в доисторических кабаках да «обжираловках», посетители просто так, от классовой темноты и бесправия наносили удары по собственной печени. Советский человек в весьма схожих первобытных пиво-водочных условиях спивался гордо, с чувством добросовестно выполненного гражданского долга: ведь этим он, оказывается, не афишируя своего патриотизма, самоотверженно крепил бюджет и индустриально-оборонную мощь страны.

Увы! Тех, кто регулярно «достигал полосы налива», частенько приходилось приводить в чувство с помощью нашатыря. Но в высоких кабинетах урон, нанесенный здоровью нации путем неумеренного употребления «залакированной» пивком водки, никто не подсчитывал. Сами же потребляющие не жалели ни о чем. Даже о том, что ближе к концу процедуры неформальный коллектив неизбежно распадался. Потому что одним становилось очень уж хорошо (такие, как правило, завершали мероприятие в милиции или вытрезвителе), а другим становилось совсем худо (их увозила неотложка).

Большинство, которое колебалось между этими двумя полюсами, предпочитало сбиваться в триумвираты. Во-первых, так было удобнее скидываться по рублю (бутылка самой ходовой водки стоила тогда 3 рубля 62 копейки). Во-вторых, практика подсказывала: даже если в итоге двое из трех безусловно окукливались, то все равно оставался еще один — более или менее способный удержать курс при передвижении. А это уже давало шанс обнаружить себя если не дома, то хотя бы в следующей пивной.

Оказывается, главное — принять правильную позу на старте. Саму позу подсказала скульптура, которую — как некий классический образец социалистического реализма — в те годы всячески превозносили в прессе, а сам оригинал периодически выставляли на разных всесоюзных выставках. Скульптура представляла собой композицию из трех фигур. Это были красногвардейцы, которых захватили в плен проклятые белые, страшно пытали и вот вывели на расстрел. Перед лицом неминуемой гибели вся троица невольно образовала довольно устойчивую композицию. Один из истерзанных героев — вероятно, самый идейно-физически несгибаемый — несокрушимо стоял в центре и презрительно смотрел в глаза мучителям. Двое остальных обессиленно, но строго соблюдая симметричность, привалились к нему с боков.

Естественно возникшая композиция не только демонстрировала, что при общей немощи тела каждый сохранил в себе непоколебимую крепость духа, но и чисто физически обеспечивала устойчивое равновесие. Поэтому скульптура, как затем и ее одушевленный в пору брежневского застоя вариант, носила одно и то же название — «Сильнее смерти!».

Так лукаво, почти на грани пародирования простой народ пытался преодолеть сразу три беды: перманентно похмельный синдром, непоправимо казенный пафос соцреализма и окончательно всех задолбавший официоз.

Почти никто при этом не задумывался о том, что всякий загул имеет точку невозврата. А ведь из недалекого будущего уже накатывала следующая мутная волна. В ее составе доминировал продукт массового самогоноварения — этого совершенно неистребимого, как подсказывает практика, партизанского движения алкоголиков.

Так что продолжение следовало…

Шестидесятые, пузатые. Союз пера, серпа и молота

На исходе 1950-х и особенно с начала 1960-х в жизни даже обычных, незатейливых, как дачный туалет, советских пивных вдруг все стало как-то необычно меняться. Но на этот раз не в инфраструктуре. Главная перемена касалась социального состава завсегдатаев.

Нет, передовой, давно сроднившийся с пивной кружкой отряд старожилов по-прежнему продолжал самозабвенно выручать социалистическую экономику своим мятым-перемятым рублем. Однако их довольно брутальные, как рашпиль, ряды уже перемешивались, а кое-где и оттеснялись новым отрядом «друзей бутылки, врагов геморроя». Это уже был несколько иного «замеса» человеческий материал. Его основу составили граждане, которые потом войдут в историю как поколение 1960-х. Некоторые из них — преимущественно с художественно-творческим уклоном — довольно скоро докажут, что интеллигенция может пить не только больше пролетариата, но и быстрее. Однако озаботит власти не столько этим, сколько своей склонностью к фронде. Какой-то неистребимо упрямой манере иметь на все свой собственный, порой очень уж насмешливый взгляд.

Генетически новый посетитель как раз был связан с теми далекими предшественниками, которых даже в кабак влекло не питие, а общение. Исторически же самую большую роль сыграли смерть Сталина, начавшаяся «оттепель» и сильно «подтаявший» в связи с этим всеобщий страх. Последнее обстоятельство в обстановке прежних пивных забегаловок поменяло все куда более радикально, чем последующее внедрение баров и автоматов. Ведь и там, и там пива пили не меньше. Водку также приносили с собой. Как, впрочем, и закуску. Ассортимент более или менее радовал только в лучших точках. Но то, что предлагалось в основной массе забегаловок 1960-х, 1970-х и особенно 1980-х, все равно вызывало бурное отторжение одним только своим внешним видом.

Однако что-то при этом все равно повсеместно и стремительно менялось. Причем проникая даже в старые, недобрые традиции.

Взять хотя бы освященный десятилетиями «фокус» с незавершенным отстоем и фальшивым пенообразованием. Раньше обслуга нагло разбавляла популярный напиток любой подвернувшейся под руку водой. Потом в целях лучшего пенообразования изощрилась подмешивать в него питьевую соду. Но новые времена предоставили и новую, куда более эффективную «присадку». Появившийся в продаже шампунь создавал белопенную «шапку» невероятно соблазнительной красоты. А на слабый привкус парфюма непритязательные ценители тройного одеколона внимание не обращали. Иное дело — более чуткая к вкусовым ощущениям студенческая молодежь. Или относительно продвинутая в западном направлении интеллигенция. Те на грядущий Hi-Tech откликнулись по-своему. Кто-то резко отказался считать простонародно-былинный «ерш» коктейлем. А кто-то вдруг взял да и смешал «Жигулевское» не с водкой, а с вермутом. Так родился первый советский аперитив, возле которого затем преимущественно топталась интеллигенция.

Та самая, на коей еще три десятилетия держалась интеллектуальная мощь СССР. Но которую официально относили даже не к «классу», а «прослойке».

Увы! К концу прошлого и в начале нынешнего века эта «прослойка» обнаружила себя «прокладкой». Но мы вспоминаем о ее молодости. А тогда этот передовой отряд «юношей бледных со взором горящим» весьма решительно разбавил пролетарский, люмпен-пролетарский, а также сильно приблатненный контингент прежних забегаловок. Эта тенденция мощно проявилась даже в печально знаменитой «Яме». Вообще-то ее официальное, всеми почти сразу же забытое имя было «Ладья». Не говоря уже о том, что все пивбары в Москве больше значились под номерами. Но имели у москвичей свои прозвища.

«Яма» располагалась в подвальном помещении на углу Пушкинской и Столешникова переулка. Туда, как сейчас помню, вниз вело ровно двенадцать ступенек. Но чтобы по ним спуститься, частенько приходилось отстоять длиннющую очередь. Она клубилась еще на подступах, заворачиваясь у железных перил, ограждающих вход. Краеведы правильно утверждают, что именно в «Яме» в середине 1960-х годов снималась знаменитая сцена из фильма «Берегись автомобиля!». Действительно, именно там над кружками с местным, «по-фирменному» разбавленным водкой пивом душевно побратались следователь Максим Подберезовиков и благородный автоугонщик-страховик Юрий Деточкин.

Лично я эту припомаженную на время съемок «Яму» на экране не сразу признал. И поскольку от нее сегодня мало что осталось (в конце 1990-х этот пивбар закрыли, а в 2008 году разобрали и сам дом, воссоздав нечто отдаленно напоминающее прежние фасады), эскизно обрисую, как все выглядело на самом деле. Чистенько отмытые по случаю съемки кафельные стены, временно доставленные откуда-то «модерновые» столы с креслицами, миленькие официантки в белоснежных фартучках — в будничной повседневности ничего такого не существовало. А был сумрачный сводчатый зал, пивные лужи на полу и уставленные кружками длинные деревянные столы, под которыми катались пустые бутылки. Меж посетителей деловито сновали официанты, малочувствительные ко всему, кроме чаевых. Их несвежие белые куртки сразу же делали излишним любой вопрос, касающийся содержания местного меню и царящих в заведении порядков. Однако и этот красноречивый знак обнаруживался лишь в первом приближении. Ибо уже на «втором плане» все расплывалось и меркло. Атмосфера в «Яме» была столь плотно задымлена любителями «засмолить косячок», так «утрамбована» запахами один сногшибательнее другого, что хоть топор вешай.

Чего ж удивляться, если буквально с первых дней своего открытия эта «пивточка», случайно как-то расцвеченная музой кино, стала пристанищем личностей брутальных. Или, иными словами, широко известных в узких кругах «центровых», катал и прочих граждан «в авторитете». Поэтому последовавший спустя несколько лет «тектонический» сдвиг в контингенте потрясал с особой силой. Еще бы! Уже к середине 1960-х в этой, казалось бы, навек заблатованной «Яме» на регулярный, — как они сами говорили — «душевный ремонт» стали становиться те, кого потом назовут типичными представителями поколения 1960-х: будущие известные инженеры, врачи, художники, актеры, спортсмены. Именно они, вместе со спившимися интеллигентами и освоившими в 1970-х эту территорию для себя первыми рокерами с «хаэрами» ниже пояса, составляли в «Яме» основу общества — так называемую «систему». Могу засвидетельствовать, что попасть в эту разномастную, но крепко сбитую компанию было так же непросто, как в нынешние времена вступить в престижный клуб. Чему — и то за десятилетие до этого — в Москве соответствовал разве что пивной зальчик «Есенинский», на месте которого теперь стоит «Детский мир». В отличие от малоопрятной «Ямы» в обитых хорошим деревом стенах «Есенинского» было чисто, уютно и даже, можно сказать, чинно. Причем совсем не потому, что в стране тогда царил сталинский порядок, при котором якобы никто не баловал. А из-за того, что в последние годы своего существования «Есенинский» стал любимым местом отдыха очень серьезных, не допускающих посторонних в свой круг людей — профессиональных игроков на бегах.

Кстати, «Есенинским» то пивное заведение в народе прозвали потому, что в 1920-х годах на его месте находилась закусочная, в которой якобы шумно гулял поэт Сергей Есенин.

Господи, но где только этот певец «Руси уходящей» не гулял? Куда только не проникал в целях непосредственного и предметного изучения материала на тему «Москва кабацкая»?

По такой логике «Есенинским» мог бы стать любой кабак, в который он якобы заглядывал. Да только и реальный список — от чудовищно осрамившей общество трезвенников пивнушки на Трубной до «Стойла Пегаса» и «Кафе поэтов» на Тверской — весьма внушителен.

А вот уж куда Есенин никак не мог попасть, так это в пивной зал № 1 на Пушкинской площади — еще одну легенду Москвы середины прошлого века. Находилось это заведение в торцовой части старого двухэтажного здания, на месте которого сегодня разбит сквер с «пивными» — опять же — скамейками. По сравнению с интерьером «Ямы» это был просто Эрмитаж. Мраморные столики. На них кружка пенного ячменного напитка. К ней — моченый горох или соленые сухарики. И поверх этого натюрморта — вид на лепной портик, под которым были запечатлены три танцующие женские фигуры.

На вопрос, что же это такое, еще совсем юный тогда Миша Ардов, зашедший в пивбар вместе с отцом, известным, напомню, советским писателем-сатириком Виктором Ефимовичем Ардовым, получил от родителя совершенно, по-моему, исчерпывающий ответ:

— Три грации! Набузовались пива и пляшут!

Впрочем, настоящие завсегдатаи пивного зала № 1 если и плясали, то главным образом в гонорарные дни. И не здесь! Дело в том, что в непосредственной близости от данного заведения находились редакции двух газет: «Труд» и «Известия», чуть дальше, в Путниковском переулке, издавался журнал «Новый мир», а по соседству, в доме, где сейчас Федеральное агентство по печати, размещался Радиокомитет.

Если добавить, что буквально в двух шагах от бара воспитывал «инженеров человеческих душ» и «ковал» мастеров пера Литературный институт, то станет понятно, почему ни одно пивное заведение в стране не упоминалось потом в отечественной литературе так часто и обстоятельно, как это.

Мощный наплыв интеллигентной публики, жаждущей не просто пивка попить, а еще общения, самовыражения и «свободной циркуляции идей», разительно повлиял даже на доминирующую в подобного рода заведениях лексику. Процесс не исказило даже, по обычаю, бездарное госвмешательство. В начале описываемого десятилетия партия и правительство, проявив в очередной раз заботу о воспитании в народе культуры пития, закрыло забегаловки, а для конкуренции с пивбарами повсеместно открыло рюмочные. Водку в этих, как правило, крошечных заведениях, где принципиально царил «стояк», продавали в разлив. Но при этом надо было обязательно прикупить хотя бы один бутерброд. Мужики, понятное дело, после первой рюмки переходили к следующим, а из приданных бутербродов складывали Пизанские башни. Все дальнейшее ничем не отличалось от пивбара. Зато лексика просто преобразилась. Вместо былого засилья однообразных слов-паразитов в речах посетителей зазвучали почти шекспировские тексты — естественно, в русском — и увы! — тоже не всегда цензурном переводе.

«Подстольной» эту «музыку» называли из-за того, что бутылку — что в рюмочную, что в пивную — мужики предпочитали приносить с собой. И украдкой, нервно постукивая посудой, осуществляли тайный разлив под столом. Что говорить — процесс был унизительный. Зато застольные речи прямо-таки завораживали гамлетовским слогом. Например: «Ну что, брат Вася! Как пить-то будем: из фуфыря (то есть прямо из горла) или через кидало (стакана, значит)?» В то историческое время целая плеяда лингвистов из МГУ подслушала в общепите и донесла до науки целые пласты и россыпи устного народного словотворчества. Так в кандидатских и даже докторских диссертациях языковедов замелькало слово «дуреха», означавшее четвертинку. Или, скажем, «Сестры Федоровы». Именем этого популярного тогда женского хорового квинтета, в котором пели сразу пять родных сестер, называли обязательный в рюмочных бутерброд: кусок обыкновенного черного хлеба с маслом, на котором сиротливо размещали пяток килечек, сострадательно присыпанных сверху зеленым лучком.

«Good bye, my love, good bye…»

По сравнению с «закусить мануфактуркой» — в смысле нейтрализовать действие сивушных масел, прочувственно припав к собственному рукаву, — это был гигантский шаг в сторону будущего «Русского бистро». Однако, когда в связи с отъездом за рубеж одной из сестер Федоровых, квартет приказал долго жить, а его записи уничтожены, «гуд бай» народу «сказали» и бутерброды с килечкой.

Правда, через данный «катаклизм» пивное движение переступило легко. Тем более что впереди маячили «веселые времена».

Отстой в период застоя

Дальнейший прогресс в отечественном пивном общепите второй половины XX века пошел противоречиво. И больше как-то вширь, чем вглубь.

Ширину обеспечивало государство, стараниями которого сеть худо-бедно росла вместе с массовым жилищным строительством и появлением целых новых районов, добравшихся аж до нового автомобильного кольца.

В октябре 1964 года хрущевский перекос с рюмочными вместе с его автором «был отправлен на пенсию». Исправлением занялось новое руководство страны во главе с поначалу вполне бравым бровастым жизнелюбом Л. Брежневым. В результате в стане приличных пивных заведений Москвы сразу же обозначилась знаменательная прибавка. В 1965 году на нынешнем Новом Арбате открылся первый, самый крупный в столице пивной ресторан «Жигули». И почти сразу же и на той же «авеню» — бар «Лабиринт». Очень скоро в этом баре возникли компании, которые кичились тем, что практически не спят. Тех, кто о ночной жизни подобных «капелл» желает знать побольше, адресую к произведениям их активного участника, писателя Василия Аксенова.

А здесь лишь упомяну расписание и любимый маршрут. После закрытия ресторана ВТО компания шла в «Лабиринт», сидела там до четырех утра, потом ловила такси и ехала в аэропорт Внуково, в буфет, который как раз в шесть утра открывался. На практике чаще всего туда добирались в пять. «Зато целый час мы воздухом дышим!» — хвастались энтузиасты этого своеобразного «забега в ширину».

Что касается «Жигулей», то поначалу это было довольно чопорное заведение: с мордатыми швейцарами на входе и целой оравой снующих по большому залу официантов в белоснежных рубашках с бабочками. Пиво было, понятное дело, «Жигулевское». Напиток под этим «брендом» даже у той, не сильно притязательной публики сравнения с «Пльзенским» не выдерживал. Зато в «Жигулях» пиво подавали в больших двухлитровых кувшинах. А в фирменных закусках числилась невероятная по тем временам экзотика — хвостики креветок. К сожалению, весь этот ныне довольно ординарный набор обходился тогда в немалые деньги — на аналогичную сумму в ту пору можно было вполне порадовать себя скромным, но качественным ужином в одном из столичных ресторанных «грандов». Да еще с дозаказом бутылочки недорогого сухого вина для «оживляжа».

Жаль, конечно! Но со временем «Жигули» как-то полиняли. Зато прейскурант «утяжелился». От такого диссонанса уважающая себя публика стала перетекать в «Саяны» на Щелковской и другие схожие заведения, где цены за тот же кувшин не так кусались, а закуска была не хуже. Иное дело, что добираться до них приходилось дольше. Да еще совать в лапу швейцару, чтобы не стоять часами в очередях, которые в те времена выстраивались в любое более или менее стоящее развлекательное учреждение.

Вообще, век по-настоящему хороших, в чем-то приближающихся к цивилизованному уровню «пивных точек» в столице развитого социализма почему-то неизменно оказывался короток. Например, лишь в недолгий период хрущевской «оттепели» просуществовал пивной бар в гостинице «Украина». Как и знаменитая «Яма», он привечал публику, составившую цвет шестидесятничества. Но был несравненно чище, уютнее и с неким даже налетом респектабельности.

Так мы называли в своем кругу легендарную «Ракушку» — настоящий пивной флагман столичных заведений общественного питания конца 1960-х — начала 1970-х. Находилась она буквально в пяти минутах ходьбы от метро «Юго-Западная», в самой гуще «красной пустыни» — однотипных кварталов тогда только-только осваиваемого отселенными из центра коренными москвичами нового спального района Москвы. В здании ресторана, действительно напоминающего своей формой заворачивающийся спиралью домик улитки, было два зала: большой, всесезонный, и маленький, но очень уютный открытый — он работал в теплое время года. Основной контингент посетителей составляла научно-техническая интеллигенция и местные представители золотой молодежи. Эксцессы в «Ракушке» случались редко. А если и случались, то большого урона никому, как правило, не наносили. Зато в наличии всегда было свежее пиво, довольно крупные креветки. Обслуживали в «Ракушке» корректные официанты. Обстановка была интеллигентной, что позволяло приводить с собой особо чувствительных к окружающей среде девушек. Поэтому ликвидация этой милой «улитки» оказалась для нас весьма существенной потерей…

В очередной раз хоть как-то свести массовый пивной спрос с ненавязчивым предложением власти попытались в начале 1970-х. Тогда по случаю очередной кампании по борьбе с пьянством резко увеличили выпуск безалкогольных напитков. Пиво почему-то тоже отнесли к этому безобидному виду. А главное — по всему городу обустроили для его культурного потребления небольшие павильончики. За свою броскую цыплячью раскраску народ их сразу же окрестил «желтками». В некоторых районах — например, около метро «Новослободская» — концентрировалось до двух десятков «желтков». Правда, очередь от появления подобных «пивных городков» почему-то не уменьшалась. И бесследно рассосалась естественным путем только через несколько лет одновременно с исчезновением самих павильончиков.

В итоге для простого советского человека вновь оказались доступны лишь живучие, как придорожный сорняк, «рыгаловки» — вроде знаменитой пивнушки с красноречивым прозвищем «Дно» недалеко от Большой Грузинской.

Как народ сам себя оттуда вытаскивал за волосы ради более цивилизованного общения над пивной кружкой — наш завершающий «пивной цикл» рассказ в следующем разделе.

«Чем меньше знанья свет, друзья, тем больше тянет к крану!»

Вы, вероятно, подумали, что это опять о нефтепроклятии?

Нет, есть в жизни и другие краны. Помните, как в записках Михаила Жванецкого конца 1970-х — начала 1980-х годов: «Люди стали лучше одеваться. И поэтому очереди в магазинах выглядят гораздо интеллигентнее».

Интеллигентнее в ту пору стало и в пивных.

Утверждать при этом, что брутальность в данных заведениях совсем исчезла, было бы большим преувеличением. Цивилизованные «Ракушки», о чем рассказывалось ранее, почему-то очень быстро «сдувались». Зато «пивная масса» действовала экстенсивно. То есть вовсю осваивала обычные столовки. В одной из таких в районе «Динамо» можно было откушать пельмени… с яичницей сверху. Употреблять такое убойное блюдо помимо пива считалось грехом.

А ячменный напиток тем временем осваивал все новые и новые территории. Например, вдруг стал появляться в… кафе. Одно из них с нежным названием «Сирень» приобрело особую популярность не только по месту «своего жительства», то есть в Сокольниках, но и в более отдаленных от этого района местностях. Закуска из «морских гадов» в «Сирени», правда, почему-то всегда была ледяная, из-за чего получила прозвище «поцелуй покойника».

Зато пиво не кончалось никогда.

После выхода на телеэкран фильма «Место встречи изменить нельзя» (1979) вдруг стала невероятно популярной и так сама по себе замечательная шашлычная в саду «Эрмитаж». Там тоже пиво лилось рекой. Однако «фишка» была не в этом. А в том, что неспешно «оттянуться» парочкой кружек именно в этом заведении стало считаться особым шиком. Особенно у приблатненной публики. Ведь аккурат наискосок — на Петровке, 38 — находился знаменитый Московский уголовный розыск.

Между прочим, тогда знаменитое жегловское «Вор должен сидеть в тюрьме!» звучало совсем не фальшиво…

И все же даже при таком разнообразном «отстое» общечеловеческое движение к прогрессу брало свое. В иных заведениях, где спокон веку у бочки с краном монументально красовались несколько покоцанные жизнью, но страшно энергичные тетечки, процесс персонального разлива стали все смелее доверять технике.

Но что еще больше бросалось в глаза — так это заметный прирост в пивных рядах граждан с законченным средним и незаконченным высшим образованием.

И еще: пивные компании вдруг обнаружили тенденцию сбиваться по клубному или даже, если хотите, цеховому принципу. Правда, и этот процесс не всегда однозначно «вел к храму». Взять хотя бы публику в «Пиночете» — была с таким прозвищем пивнушка на Волоколамском шоссе возле Московского авиационного института. Вот уже где, куда ни плюнь, можно было точно попасть или в какого-нибудь заматерелого студента-«хвостиста», или, бери выше, внезапно решившего «уйти в народ» препода. А что в итоге? Да все то же! Всегда безбожно разбавленное пиво.

И стены в надписях далеко не научного характера…

Кстати, именно студенчество более всего обнаружило тогда клубно-пивную тягу. А еще спортсмены. Любопытно, что последние предпочитали сбиваться в стаю по видам и даже подвидам. Например, борцы и боксеры облюбовали ныне давно снесенную типовую хрущевскую двухэтажку у Киевского вокзала. Там находилась пивная, которая у завсегдатаев проходила сразу под несколькими кличками: «Сайгон», «Бадаев» (по легенде, точка была напрямую связана трубопроводом с расположенным неподалеку Бадаевским пивзаводом) и «КПЗ». В последнем названии, созвучном известному буквенному сокращению словосочетания «камера предварительного заключения», была зашифрована географическая близость этого заведения к железнодорожному пункту, откуда поезда убывали в столицу уже не такой уж и братской, но еще и не столь «самостийной» Украины.

Несколько иную близость, а именно к месту своей учебы, предпочитала студенческая молодежь. Так, в середине 1970-х студенты Архитектурного института, у которых пиво тогда считалось чуть ли не фирменным вузовским напитком, облюбовали для своего времяпрепровождения несколько близлежащих забегаловок на Рождественке. Будущие зодчие даже присвоили этим более чем заурядным заведениям собственные «звонкие» имена: «Полгоры», «Яма», «Зеленая гадина». Знаю, что прослышавшие про эти названия краеведы до сих пор поражаются, сколь точно данные прозвища передают изменчивый рельеф этого одного из восьми старинных московских холмов. А «Зеленая гадина» со своим расположенным ниже уровня тротуара входом и растущим по соседству очень старым тополем на фоне монастырской стены даже попала в культовый фильм «Покровские ворота». Киношники по сценарию добавили лишь ларек. Это около него Аркадий Варлаамович Велюров жадно припадает к той последней роковой кружечке пивка, после которой оказывается уже совершенно не в состоянии выполнять обязанности свидетеля на исторической церемонии бракосочетания Маргариты Павловны и Саввы Игнатьевича.

Отдуваться, по обычаю, в этой роли приходится Хоботову — милому недотепе и бывшему мужу «новобрачной», который как ни пытается, но никак не может избавиться от железной хватки своей неугомонной, не желающей его выпускать из-под своей опеки экс-супруги.

Впрочем, даже некая отдаленность от альма-матер у студентов московских вузов не считалась пороком. Главное, чтобы поблизости находились продуктовые точки, где всегда можно что-то докупить из выпивки и закуски. Помнится, у моих сотоварищей с естественных факультетов МГУ пользовалась популярностью пивная забегаловка, расположенная между Ленинским проспектом и Черемушкинским рынком. Ходу от главного здания до нее было несколько остановок троллейбусом. А главное, никаких проблем с «допзакуской»: направо по Ломоносовскому пойдешь — сулугуни в «Сырах» найдешь; налево к рынку метнешься — без воблы не вернешься. А хочешь продолжить после пивных церемоний — пожалуйста, рядом шашлыки-чебуреки в «Риони».

Понимаю, что сегодня вся эта суетня выглядит довольно экзотично. Ныне к услугам современных жителей того же района Ломоносовский целая россыпь небольших, камерных точек, где можно без всякого напряга не только отведать и закусить, но при этом по ходу окультуриться. Я уж не говорю о мультикомплексе «Злата пивница» в микрорайоне Шуваловский, куда недавно переселился мой старый дворовый друг. Заглянули туда как-то на днях. И охнули! Вот тебе пивной ресторан со спортивными состязаниями вприглядку. Вот тебе кафе-кондитерская с собственными десертами и выпечкой. А еще, оказывается, по выходным семейный клуб с детским меню и активной анимацией. Ну, кто бы из нас мог себе такое представить во времена нашей молодости?

Правда, сегодня мало кого удивишь обилием предложения — были бы деньги. Поэтому на крыше Бадаевского завода грохочет тек-хаусом ночной клуб. А рядом яркая уличная реклама предлагает «оторваться» его продукцией «по полной». На ту приписку, что снизу смущенно гласит: «Минздрав предупреждает…», почти никто не западает. Всех больше греет вывеска стильного пивного ресторана «Главпивторг» с припиской «При Министерстве здорового отдыха»…