Лекарь Империи 13

Глава 12

Тишина в комнате звенела.

Я стоял между двумя людьми, которые смотрели друг на друга так, будто между ними пролегла пропасть. Не метры паркетного пола — годы. Годы молчания, обид, невысказанных слов.

Шаповалов выглядел так, будто увидел призрака. В каком-то смысле так и было. Его лицо, обычно добродушное и спокойное, сейчас казалось восковой маской. Морщины, которых я раньше не замечал, вдруг проступили резче, глубже. Уголки губ опустились. Глаза — те самые глаза, которые всегда светились умом и иронией — потухли.

За одну секунду он постарел на десять лет.

А потом он сделал шаг вперёд. Неуверенный, дрожащий шаг старого человека, у которого подкашиваются ноги. Я видел, как он пытается справиться с собой, как борется с эмоциями, которые грозят захлестнуть его с головой.

— Игорь…

Голос был хриплым, надтреснутым.

— Мы думали, ты… — он запнулся, сглотнул. Кадык дёрнулся на морщинистой шее. — Мать места себе не находила.

Грач стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо было непроницаемым.

— Меня зовут Денис.

Шаповалов вздрогнул.

— Шаповалова больше нет, — Грач говорил ровно, почти буднично, как будто обсуждал погоду. — Я убил его пять лет назад. Планомерно, методично. Сначала — уехал из Москвы. Потом — из европейской части империи. Потом — сменил документы. Новый паспорт, новая фамилия, новая жизнь.

Он отлепился от стены и сделал шаг к отцу.

— Теперь я Денис Грач. И по документам, и по сути. Игорь Шаповалов мёртв. Можешь поставить ему памятник на семейном кладбище, если хочешь. Выбить на камне красивую эпитафию. «Любимый сын, безвременно ушедший». Хотя нет, «любимый» — это перебор. «Старший сын» — так будет честнее.

Каждое слово било по Шаповалову как пощёчина. Я видел, как он бледнеет, как что-то ломается в его глазах. Видел, как дрожат его руки — мелкой дрожью, которой раньше не было.

И Грач видел это тоже.

Он смотрел на отца с выражением, которое я не сразу смог распознать. Не ненависть — ненависть горячая, импульсивная. Это было что-то холоднее, глубже. Что-то, что копилось годами, кристаллизовалось, превратилось в лёд.

Презрение.

И он наслаждался эффектом своих слов. Это было видно по тому, как чуть дёрнулся уголок его губ. По тому, как блеснули его глаза. Шаповалов стоял посреди комнаты, и я видел, как он пытается собраться. Как борется с собой, с болью, с желанием то ли обнять сына, то ли ударить его. Его губы шевелились, но звука не было — как будто он репетировал слова, которые не мог произнести.

Хватит.

— Хватит, — я шагнул вперёд, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Хватит этого… представления.

Оба повернулись ко мне. Шаповалов с облегчением человека, которому бросили спасательный круг. Грач с раздражением, как будто я прервал его на самом интересном месте.

— Я понимаю, что у вас есть история, — продолжил я, становясь между ними. Буквально — спиной к одному, лицом к другому. — Понимаю, что там много боли, много обид, много невысказанных претензий. Семейные драмы — штука сложная, я не берусь судить, кто прав, кто виноват.

Грач усмехнулся.

— Какое благородство, Мастер Разумовский. Не берётся он судить. А что тогда берёшься делать?

— Задавать вопросы. И получать ответы.

— С какой стати я должен тебе отвечать?

— С такой, что ты находишься в моей больнице. В моём турнире. И час назад ты провёл реанимацию на моём пациенте. Так что да — ты будешь отвечать.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Грач первым отвёл взгляд — небрежно, как будто ему просто надоело это занятие.

— Ладно. Спрашивай. Только быстро, у меня нет времени на допросы.

— Зачем этот цирк? — я не стал тратить время на прелюдии. — Капюшон, прятки, появление из ниоткуда. Ты мог просто приехать, зарегистрироваться под своим настоящим именем… — я осёкся. — Под именем Дениса Грача, раз уж оно теперь настоящее. Мог пройти отбор как все остальные. Вместо этого — Владивосток, поддельные документы, загадочное исчезновение посреди турнира. Зачем?

Грач молчал. Смотрел на меня с тем же презрительным прищуром, с каким минуту назад смотрел на отца. Взвешивал — отвечать или послать меня к чёрту.

— Отвечай, — я добавил жёсткости в голос. — Или я вызову охрану, и тебя выведут из больницы прямо сейчас. Без разговоров, без объяснений. Просто выведут и забудут.

Он фыркнул.

— Угрозы? Серьёзно? Я думал, великий Разумовский выше таких примитивных методов.

— Я не угрожаю. Я констатирую факт. У тебя есть две минуты, чтобы начать говорить. Время пошло.

Пауза.

Я видел, как работает его мозг — просчитывает варианты, оценивает риски. Потом что-то изменилось в его лице. Презрение никуда не делось, но к нему примешалось что-то другое. Горечь или желание наконец выговориться?

— Хочешь знать, зачем? — он оттолкнулся от стены и начал ходить по комнате. — Хочешь знать, почему я сбежал на край империи и взял чужое имя? Почему прятался пять лет? Почему приехал на твой дурацкий турнир в капюшоне, как какой-нибудь заговорщик из бульварного романа?

Он остановился напротив Шаповалова, который так и стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

— Спроси у него. Спроси у великого хирурга Шаповалова, гордости отечественной медицины, светила науки. Спроси, почему его старший сын предпочёл стать никем, лишь бы не оставаться его наследником.

Шаповалов открыл рот, но Грач не дал ему вставить ни слова.

— Всю свою жизнь, — голос его стал громче, жёстче, в нём прорезались нотки, которых раньше не было, — всю свою чёртову жизнь я был не личностью.

Он ткнул пальцем в сторону отца.

— Я был функцией. Продолжением. Живым памятником его достижениям. «Это мой сын, он пойдёт по моим стопам». «Это мой наследник, он продолжит династию». «Это моя кровь, мои гены, моё бессмертие в следующем поколении».

Грач развернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то, чего не ожидал. Не злость — боль. Старую, въевшуюся боль, которая никуда не делась за эти пять лет.

— Ты знаешь, каково это — когда любой твой успех объясняют генетикой? «Конечно, он талантливый — он же Шаповалов! Яблоко от яблони, кровь не водица». Ты можешь работать сутками, учиться до кровавых мозолей на мозгах, ставить диагнозы, которые не смог поставить никто другой — и всё равно услышишь: «Ну а что ты хотел? С такими-то генами!»

Он засмеялся. Коротким, злым смехом, от которого мне стало не по себе.

— А стоило ошибиться — один раз, всего один раз — и всё. Позор. Катастрофа. «Как ты мог так опозориться? Ты же Шаповалов! Что люди подумают? Что скажут коллеги? Как мне теперь смотреть в глаза декану?»

Он снова повернулся к отцу.

— Помнишь тот случай, отец? Третий курс, практика в клинике. Я пропустил аппендицит у ребёнка. Пропустил — потому что был уставший, потому что не выспался, потому что накануне готовился к твоему долбаному экзамену до четырёх утра. Ребёнка прооперировали, всё обошлось, никаких последствий. Но ты… ты смотрел на меня так, будто я убил его своими руками.

Шаповалов побледнел ещё больше — если это вообще было возможно.

— Игорь, я…

— «Я думал, ты лучше», — Грач передразнил его голос с пугающей точностью. — «Я думал, ты достоин нашей фамилии. Видимо, я ошибался». Дословно, отец. Я запомнил дословно. На всю жизнь запомнил.

Он отвернулся, провёл рукой по лицу.

— Я устал быть твоей тенью. Устал доказывать, что достоин носить твою драгоценную фамилию. Устал от того, что каждый мой шаг сравнивают с твоими шагами, каждое моё решение — с твоими решениями. Поэтому я уехал. На край света, в Владивосток. Туда, где никто не знает, кто такой Шаповалов. Где никто не спрашивает, чей я сын и какая у меня родословная.

Снова пауза.

— И знаешь что? — голос Грача стал тише, но от этого не менее горьким. — Там, на краю света, в маленькой портовой больнице, где не хватало врачей и лекарств, где приходилось работать с тем, что есть — там я наконец-то стал собой. Не «сыном хирурга». Не «наследником медицинской династии». Просто лекарем. Денисом Грачом, который чего-то стоит сам по себе.

Шаповалов молчал.

Стоял, опустив голову, сгорбив плечи, и молчал. Я видел, как дрожат его руки — мелкой, непрекращающейся дрожью. Видел, как он пытается подобрать слова и не может.

Наконец он заговорил. Тихо, почти шёпотом.

— Я был строг. Да. Признаю. Возможно, слишком строг.

Грач хмыкнул, но не перебил.

— Но я хотел для тебя лучшего. Хотел, чтобы ты стал великим врачом. Не просто хорошим — великим. Чтобы превзошёл меня. Чтобы твоё имя вписали в историю Гильдии. Разве это плохо? Разве плохо — хотеть лучшего для своего сына?

— Ты хотел лучшего для себя, — Грач отрезал холодно. — Для своего эго. Для своей репутации. Для строчки в некрологе: «Основатель медицинской династии Шаповаловых». Я был инструментом, способом продлить своё влияние ещё на одно поколение.

— Это неправда…

— Правда. И ты сам это знаешь.

Шаповалов поднял голову. Я увидел его глаза — красные, воспалённые, как будто он сдерживал слёзы. Но в них было что-то ещё. Отчаяние человека, который хватается за последнюю соломинку.

— А как же Мишка?

Грач замер. Буквально — замер на полушаге, как будто налетел на невидимую стену.

— Ты даже не спросил про младшего брата, — продолжал Шаповалов, и в его голосе появилась надежда. — Пять лет молчания. Ни одного письма, ни одного звонка. И ни слова о Мишке.

— Замолчи.

— Он чуть не умер, — Шаповалов не остановился. Видимо, почувствовал, что нащупал больное место, и давил на него. — Стекляшка. Мы с матерью не знали выживет он или…

— Замолчи!

Грач сорвался.

Я видел, как его лицо исказилось от ярости. Не холодной, расчётливой ярости, которую он демонстрировал раньше — горячей, слепой, детской ярости, которую он больше не мог контролировать. Руки сжались в кулаки, на скулах заходили желваки.

— Мишка, — он почти выплюнул это имя. — Ах да, Мишка. Михаил Игоревич Шаповалов-младший. Папина радость, мамина гордость. Поздний ребёнок, долгожданный, вымоленный у судьбы.

Он шагнул к отцу, и на секунду мне показалось, что сейчас произойдёт что-то страшное. Что он ударит его, или схватит за грудки, или… Я был готов это пресечь. Еще мгновение и я бы выкинул вперед руку, чтобы задержать его.

Но он остановился в шаге от Шаповалова. Стоял, тяжело дыша, глядя на отца сверху вниз.

— Знаешь, когда он родился, я только начинал понимать, кто я и чего хочу от жизни. И вдруг — бац! — новый ребёнок в семье. Новый наследник. Новая надежда.

Голос Грача стал тише, но от этого не менее ядовитым.

— И я вдруг стал не нужен. Зачем возиться со старым, испорченным черновиком, когда можно начать заново? Чистый лист, никаких ошибок, никаких разочарований. Вырастить нового сына — на этот раз правильно. Без тех промахов, которые допустили со мной.

— Это не так, — Шаповалов покачал головой. — Игорь, это совсем не так. Мы любили тебя. Любим до сих пор…

— Не ври мне!

Крик разнёсся по комнате, заставив вздрогнуть даже меня.

— Не смей мне врать! Я всё помню! Всё твоё внимание — Мишке. Все твои силы — Мишке. Все твои надежды — на Мишку. А я… я превратился в мебель. В предмет интерьера, который иногда замечают, а чаще — нет.

Пауза. Грач повернулся к отцу, и на его лице была кривая усмешка.

— Слышал, твой любимчик чуть не умер. Стекляшка, говоришь? Две недели в реанимации? — он склонил голову набок, как птица. — Надеюсь, ты лечил его лучше, чем любил меня.

Шаповалов пошатнулся.

Я успел подхватить его под руку, довести до кресла. Он рухнул на сиденье тяжело, как человек, у которого разом отказали все силы.

А я встал между Грачом и Шаповаловым.

Буквально — спиной к креслу, в котором сидел мой сломленный наставник, лицом к его сыну. Грач смотрел на меня с вызовом, всё ещё тяжело дыша после своей вспышки.

— Хватит, — сказал я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Ты закончил? Выплеснул всё, что копилось годами? Покрасовался своими травмами, показал всем, какой ты несчастный и непонятый?

Грач прищурился.

— Осторожнее, Разумовский. Ты не знаешь, через что я прошёл.

— Не знаю. И знать не хочу. У каждого свои демоны, и я не собираюсь разбираться в твоих семейных скелетах. Ты приехал сюда не для того, чтобы мстить отцу. Или не только для этого. Ты мог найти его в любое время — адрес не менялся, телефон тот же. Мог приехать устроить эту сцену дома, без свидетелей. Но ты выбрал турнир. Мой турнир. Зачем?

Молчание.

— Тебе нужна работа? — я продолжал давить. — Деньги? Признание? Место в команде?

Грач усмехнулся. Той самой кривой усмешкой, которая делала его измождённое лицо ещё более неприятным.

— Работа? Деньги? — он покачал головой, как будто услышал глупую шутку. — Ты правда думаешь, Разумовский, что я проделал путь через всю империю, от Владивостока до Мурома, ради работы? Что я потратил последние сбережения на билеты и гостиницу, чтобы попросить у тебя место в штате?

— Тогда зачем?

— Ради победы.

Он сказал это просто, буднично. Как будто речь шла о чём-то очевидном, не требующем объяснений.

— Мне плевать на твою команду, Разумовский. Плевать на твой распрекрасный диагностический центр, о котором все уши прожужжали. Плевать на твои деньги и твоё покровительство. Мне нужна победа. Публичная, неоспоримая победа на твоём турнире.

Он сделал шаг ко мне.

— Я приехал, чтобы уничтожить твою репутацию. Репутацию «нового гения диагностики», «восходящей звезды», «надежды имперской медицины». Все эти газетные штампы, которыми тебя обвешали, как ёлку игрушками.

Он остановился в шаге от меня.

— Я хочу показать всей империи, что ты — просто раскрученный бренд. Талантливый, не спорю. Но не гений. Не единственный. Не лучший.

— А лучший — это ты?

— Да, Разумовский. Лучший — это я.

— Никакой скромности, — скрипнул у меня в голове Фырк. — Каков фрукт, а!

— Я хочу доказать отцу, — Грач бросил взгляд через моё плечо, туда, где сидел Шаповалов, — что стал лучшим диагностом империи. Без его помощи и его драгоценной фамилии. Сам, своими силами, вопреки всему.

— Ты много о себе думаешь, — сказал я.

— Я думаю о себе ровно столько, сколько заслуживаю, — Грач пожал плечами. — Я прошёл первый тур честнее всех. Сидел в углу, наблюдал, думал. И выдал отчёт, который был лучше, чем у любого из твоих финалистов.

— Это субъективная оценка.

— Нет, Разумовский. Это факт. Ты сам знаешь, что мой анализ был точнее, глубже, полнее. Твоя дисквалификация — это просто страх, Разумовский. Ты увидел сильного конкурента. Увидел человека, который может тебя победить. И испугался. Решил убрать его с дороги, пока не поздно.

— Ты сам исчез с турнира.

— Потому что мне нужно было время!

— Правила были объявлены заранее. Ты их знал.

— Плевать мне на твои правила!

Он почти выкрикнул это. Я видел, как дёргается жилка у него на виске, как напрягаются мышцы на шее.

— Медицина — это не армия, Разумовский! Это не место, где побеждает тот, кто лучше марширует и громче щёлкает каблуками! Побеждает тот, кто ставит правильный диагноз! Кто спасает жизни! А в этом — я лучше тебя!

Он стоял передо мной, тяжело дыша, с горящими глазами.

За моей спиной сломленный Шаповалов, который не произнёс ни слова за последние десять минут.

Грач приехал сюда мстить. Это очевидно. Приехал, чтобы растоптать отца, унизить его, заставить почувствовать ту боль, которую сам носил в себе годами. Приехал, чтобы доказать что-то — не мне, не миру, а одному-единственному человеку, который сидел сейчас в кресле за моей спиной.

Но чем дольше я слушал его, тем яснее видел другое.

За всей этой яростью, за презрением и жестокостью прятался ребёнок. Мальчик, который однажды понял, что больше не нужен. Что его место занял кто-то другой — младше, милее, удобнее. Мальчик, который ждал отца на своих соревнованиях и не дождался. Который считал дни до выпускного и праздновал его один, пока папа оперировал очередного пациента.

Недолюбленный ребёнок, который так и не вырос. Который спрятался под маской циника и гения, но внутри остался тем самым мальчиком — одиноким, обиженным, отчаянно желающим, чтобы его наконец заметили.

И это было… печально.

Я чувствовал на себе взгляд Шаповалова. Не видел его, но чувствовал. И это был не умоляющий взгляд человека, который хочет чуда. Это был взгляд отца, который смотрит на своего сына и всё равно любит его.

Любит, несмотря ни на что. Вопреки всему, что услышал сегодня.

— Ты спас жизнь сегодня, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал. — И за это тебе спасибо. Искренне, без иронии. Если бы не ты, человек бы умер. Или получил необратимые повреждения мозга, что в некоторых случаях ещё хуже.

Грач чуть расслабился. Видимо, ждал другого начала — обвинений, угроз, криков.

— Но медицина — это система, — продолжил я. — Ты можешь сколько угодно презирать правила, протоколы, иерархию. Можешь считать себя гением, который выше всего этого. Но без системы начинается хаос. А хаос убивает.

— Система тоже убивает. Твой ученик чуть не убил человека, следуя протоколу.

— Мой ученик ошибся. Люди ошибаются. Для этого и существует система — чтобы ловить ошибки, исправлять их, не давать им превращаться в трагедии.

Я сделал шаг вперёд. Грач открыл рот, чтобы возразить, но я не дал ему.

— Ты нарушил регламент турнира. Исчез без предупреждения. Вернулся, когда захотел. Провёл реанимацию без допуска, без лицензии, без разрешения. Сломал пациенту челюсть, возможно — повредил гортань. И теперь стоишь здесь и требуешь, чтобы я признал тебя гением?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я ждал взрыва — криков, угроз, может быть, даже попытки броситься на меня с кулаками.

Но Грач не взорвался. Наоборот — на его лице появилась улыбка. Странная, кривая улыбка человека, который знает что-то, чего не знаю я.

— Нет, — хищно улыбнулся он. — От тебя мне признание не нужно. Меня признают другие. И тогда….

Он отступил на шаг.

— И тогда все увидят, кто здесь настоящий мастер. Даже без твоего дурацкого балагана.

Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла в рамах.

Барон фон Штальберг медленно выдохнул, нарушая тишину. Я обернулся к нему. Он просочился незаметно обратно, когда Шаповалов с Грачом спорили.

Барон сидел у мониторов, откинувшись в кресле, и его лицо было задумчивым. Не испуганным, не возмущённым — именно задумчивым. Как будто он только что посмотрел интересный представление и теперь обдумывал увиденное.

— М-да, — он покачал головой. — Вот это вы выдали, господа. Семейная драма в прямом эфире.

— Сейчас не время для шуток, барон.

— А я не шучу.

Он поднялся с кресла медленно, с достоинством и подошёл к двери. Остановился, задумчиво глядя в коридор, куда минуту назад ушёл Грач.

— И что мы теперь будем делать с этим Грачом?