Лекарь Империи 13

Глава 15

— Ну, пошумят газетчики и забудут, — я вернул газету Журавлёву. — Скандал на один день. Завтра будет новый повод для заголовков, послезавтра об этом никто не вспомнит. Это ведь ничего не меняет по сути. Лесков всё равно в финале. Его дядя…

— Ошибаетесь, — Журавлёв улыбнулся. Широко, от уха до уха. — Ошибаетесь, Илья Григорьевич. Полчаса назад мне звонили из Столичной Гильдии. Хотели предупредить. По-дружески, так сказать.

Он огляделся, убедился, что поблизости никого нет, и наклонился ко мне, понизив голос почти до шёпота.

— Император прочитал утреннюю прессу за кофе. Его Величество — большой любитель начинать день с газет, это все знают. И эта статья… — он постучал пальцем по заголовку, — эта статья его очень расстроила.

Пауза.

— Его Величество очень не любит, когда тень падает на его реформы. А здравоохранение — одна из его любимых реформ. Он лично курирует преобразования в этой сфере и следит за результатами. И когда в газете пишут про «кумовство» и «коррупцию» в Гильдии Целителей.

Журавлёв выпрямился.

— Лескова-старшего сняли. Сегодня утром. С формулировкой «утрата доверия». Указ подписан час назад.

Я молча смотрел на него. Цель была достигнута. Изначально, я сомневался о том, что Император читает газеты. Но мой расчет оказался верен, либо он, либо Филипп Самуилович Гольдман должны были узнать о конфликте из прессы.

Там везде была моя фамилия и, естественно, они знали о диагностическом центре. Император лично пообещал мне протекцию с его постройкой. Они просто не смогли пройти мимо, помня о своих обещаниях. Да и даже если бы не фамилия, мимо такого скандала лучше не проходить.

В общем и целом, получилось как я и хотел — без прямого обращения к Императору я получил его поддержку в этом вопросе.

— Сейчас в Министерстве чистки, — продолжал Журавлёв, и его голос был полон мрачного удовлетворения. — Комиссия по проверке, аудит связей, пересмотр всех назначений за последний год. Говорят, летят головы. Не только Лесков — ещё несколько человек из его окружения. Все, кто был замешан в… в различных схемах.

Он сложил газету и убрал её в карман.

— Официальное сообщение будет через час. Но в Гильдии уже все знают. И скоро узнают все остальные.

Я перевёл взгляд на закрытую дверь, за которой скрылись участники финала.

Лесков ещё не знает. Это было мне на руку.

Палата номер один была светлой и просторной.

Слишком… идеальной. Белоснежные стены, новенькое оборудование, огромные окна, через которые лился утренний свет. Всё сияло, всё блестело, всё кричало о деньгах и статусе.

Семён стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал.

Не за пациенткой. Пока не за ней. За командой. За тем, как десять человек, прошедших через два этапа отбора, пытаются работать вместе.

И не могут.

Зиновьева захватила командование в первые же минуты. Просто вошла, окинула взглядом палату, увидела пустующее место у изголовья кровати и заняла его. Естественно, без вопросов и дискуссий. Как будто это было её законное место.

— Коллеги, — её голос был жёстким, не терпящим возражений. Голос женщины, которая привыкла руководить и не собирается уступать эту привилегию никому. — Давайте сразу расставим приоритеты. Перед нами — сложный случай. От этой пациентки отказались три клиники. Три. Включая Императорский Медицинский Центр. Это значит, что простых решений здесь нет.

Она сделала паузу, обводя взглядом команду. Проверяла, все ли слушают.

— Посмотрите на характер поражений. Множественные очаги. Рецидивирующее течение — раны заживают и открываются снова. Отсутствие эффекта от стандартной терапии. О чём это говорит?

— О том, что стандартная терапия не работает, — буркнул Тарасов. Он стоял с другой стороны кровати, скрестив руки на груди, и его лицо выражало плохо скрываемое раздражение.

— Блестящее наблюдение, коллега, — Зиновьева даже не удостоила его взглядом. — А если подумать чуть глубже? Множественные гнойные очаги, резистентные к лечению. Это кричит о системной патологии. Иммунодефицит. Волчанка. Васкулит. Возможно, редкая форма гранулематоза Вегенера.

Она повернулась к Ордынской, которая стояла рядом с планшетом в руках, готовая записывать.

— Елена, фиксируй. Нам нужна полная иммунограмма — CD4, CD8, соотношение, все субпопуляции лимфоцитов. Иммуноглобулины — IgG, IgA, IgM, IgE. Комплемент — C3, C4. Антинуклеарные антитела. ANCA — и p-ANCA, и c-ANCA. Криоглобулины. Ревматоидный фактор. Антитела к двуспиральной ДНК.

Ордынская строчила, едва успевая. Её пальцы летали по экрану планшета.

— И биопсия, — добавила Зиновьева. — Биопсия краёв ран. Мне нужна гистология. Нужно понять, что происходит на клеточном уровне. Есть ли васкулит? Есть ли гранулёмы? Есть ли признаки аутоиммунного воспаления?

— Пока мы будем ждать твою гистологию, — Тарасов шагнул ближе к кровати, — пациентка может умереть от сепсиса.

Он склонился над ранами. Две на животе — справа от пупка, ближе к подвздошной области. Одна на правом бедре — на передней поверхности, ближе к паховой складке. Все три — гнойные, с неровными, подрытыми краями, с характерным зловонным запахом.

Семён стоял у двери и тоже чувствовал этот запах. Запах, который въедается в одежду.

— Запах специфический, — Тарасов выпрямился, и его лицо было мрачным. — Анаэробная флора. Клостридии, бактероиды, может быть — фузобактерии. Александра, твоя иммунология подождёт. Если это газовая гангрена — счёт идёт на часы.

— Это не газовая гангрена, — Зиновьева наконец повернулась к нему. Её глаза были холодными, презрительными. — Где крепитация? Где газ в тканях? Где молниеносное распространение? Пациентка болеет месяцами, а при газовой гангрене люди умирают за сутки.

— Тогда гангрена Фурнье, — не сдавался Тарасов. — Некротический фасциит. Нужно вскрывать и дренировать. Широко, агрессивно. Каждый час промедления увеличивает летальность на десять процентов.

— Гангрена Фурнье поражает промежность и мошонку, — Зиновьева говорила медленно, как учительница, объясняющая очевидное тупому ученику. — А здесь — передняя брюшная стенка и бедро. Локализация совершенно нетипичная.

— Атипичная форма…

— Атипичная форма — это не диагноз. Это признание в собственной некомпетентности. «Я не знаю, что это, но давайте резать» — так рассуждают мясники, а не лекари.

Тарасов побагровел. Желваки заиграли на его скулах, руки сжались в кулаки. Семён видел, как он борется с собой — с желанием ответить, с желанием поставить эту высокомерную столичную даму на место.

Но он промолчал. Военная дисциплина. Не спорить с командиром при подчинённых. Даже если командир самозванец. Даже если командир неправ.

А в центре всего этого хаоса — посреди споров, амбиций и уязвлённых самолюбий — лежала пациентка.

Алина. Двадцать два года. Анамнез — в папке на тумбочке, три страницы убористого текста.

Семён изучил его ещё до того, как вошёл в палату. Читал внимательно, делал заметки. И чем больше читал — тем больше чувствовал, что что-то не так.

Она была красивой. Той особенной, хрупкой красотой, которая заставляет мужчин хотеть защищать, а женщин — завидовать и презирать одновременно. Бледное лицо с тонкими чертами. Большие глаза — серые, с длинными ресницами, влажные от слёз. Тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Тонкие руки, которые то и дело тянулись к повязкам на животе — машинально, как будто проверяя, на месте ли они.

Она плакала.

Тихо, беззвучно. Слёзы катились по щекам, и она смахивала их тыльной стороной ладони. Правой ладони, машинально отметил Семён. Правой, не левой.

— Мне так больно, — её голос был слабым, дрожащим. Голос человека, который страдал долго и много. — Вы не представляете, через что я прошла. Три клиники. Три. И везде — одно и то же.

Она всхлипнула.

— Режут. Режут и режут. А лучше не становится. Только хуже. Каждый раз хуже. Они говорили, что помогут. Обещали. А потом… — она закрыла лицо руками, — потом снова резали. Как будто я не человек. Как будто кусок мяса на столе. Мясники, — она опустила руки и посмотрела на Зиновьеву. В её глазах было столько боли, столько отчаяния. — Все они — мясники. Вы ведь не такие? Вы ведь поможете мне? По-настоящему поможете?

Лесков сидел на краю кровати, держа её за руку — за левую, отметил Семён. Его лицо было мягким, сочувствующим. Идеальная маска заботливого лекаря, идеальный образ рыцаря в белом халате.

— Тише, тише, — он погладил её по руке. Нежно, почти интимно. — Всё будет хорошо, Алина. Можно я буду называть вас Алиной?

Она кивнула, глядя на него снизу вверх.

— Алина, мы — не такие, как те… другие. Мы — лучшие лекари империи. Мы прошли через сложнейший отбор, чтобы оказаться здесь. И мы найдём причину. Мы вас вылечим. Я лично прослежу за этим.

— Правда? — в её голосе было столько надежды. Столько веры и… обожания?

— Обещаю, — Лесков улыбнулся. — Вы в надёжных руках.

Семён смотрел на эту сцену. Что-то было не так.

Он не мог сформулировать это чётко. Но интуиция била тревогу.

Слишком много шума. Слишком много версий, которые не стыкуются друг с другом. Зиновьева говорит об иммунодефиците, Тарасов — о гангрене, Коровин молчит в углу и хмурится, Лесков изображает принца на белом коне.

А пациентка плачет и рассказывает о «мясниках».

Мясники. Интересное слово. Не «врачи, которые ошиблись». Не «специалисты, которые не смогли помочь». Мясники. Намеренное оскорбление.

Три клиники отказались от неё. Три. Включая Императорский Медицинский Центр — лучшую больницу империи, где работают светила, где лечат членов императорской семьи.

Они что, все мясники? Все некомпетентны? Все не смогли разобраться в «простом» случае гнойных ран?

Или…

Или они разобрались. И именно поэтому отказались.

Семён посмотрел на раны. Точнее — на повязки, которые их закрывали. Две на животе, справа от пупка. Одна на правом бедре, ближе к паху.

Все — справа. Все — на передней поверхности тела. Все — в пределах досягаемости…

Чего?

Правой руки.

Эта мысль пришла внезапно, как вспышка. Как молния, которая на секунду освещает тёмную комнату.

Почему раны только справа? Почему только спереди? Волчанка не выбирает сторону. Васкулит не знает, где право, где лево. Инфекция распространяется по своим законам — по ходу сосудов, по фасциальным пространствам, — а не по принципу «справа — да, слева — нет».

Левое бедро — чисто. Семён видел это, когда Тарасов откидывал простыню. Левый бок — чист. Спина — судя по тому, как она лежала, не ёрзая, не морщась от боли — тоже чиста.

Странная локализация для системного заболевания.

Очень удобная локализация для…

Для чего?

Мониторная была погружена в полумрак.

Я специально попросил приглушить верхний свет. Так лучше видно экраны и сосредоточиться на том, что происходит в палате, а не на лицах людей вокруг.

Экраны светились холодным голубоватым светом, показывая палату номер один с разных ракурсов. Центральный самый большой — давал общий план: вся комната как на ладони, все одиннадцать участников, кровать с пациенткой в центре. Боковые экраны — крупные планы. Лицо Алины, мокрое от слёз. Руки Тарасова, осматривающие раны. Доска, исписанная терминами. Спина Семёна у двери.

Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал.

Рядом барон, нервно теребящий золотую запонку на манжете. Его жест, который он не осознавал. Я видел эту запонку уже сотни раз — он крутил её всегда, когда нервничал или не понимал чего-то.

Сейчас — и то, и другое.

В углу, в самой густой тени, сидел Грач. Разумеется, с едой. На этот раз — какой-то пирожок, судя по запаху — с капустой. Он жевал медленно, демонстративно, не отрывая глаз от блокнота, в котором что-то писал. Иногда поднимал голову, смотрел на экран, хмыкал и снова возвращался к записям.

И Журавлёв.

Журавлёв сидел в кресле напротив меня. Его обычно кислое лицо сейчас светилось от злорадства. Глаза блестели, губы то и дело растягивались в улыбке, которую он пытался скрыть и не мог.

— Смотрите на него, — Журавлёв ткнул пальцем в экран.

На экране Лесков склонился над Алиной, держа её за руку, что-то нашёптывая. Его лицо было нежным, заботливым. Идеальная картинка для журнала «Лекарь и пациент».

— Павлин! — Журавлёв хихикнул. — Распустил хвост, красуется перед дамой. Играет в благородного рыцаря, спасителя несчастных. И ведь искренне верит, что это работает!

Он повернулся ко мне.

— Как думаете, Илья Григорьевич, когда ему сказать? Сейчас? Или подождать пока он окончательно поверит в свою неуязвимость? А потом — бац! — он щёлкнул пальцами. — И всё рушится. Как карточный домик. Как… как…

Он не нашёл сравнения и просто махнул рукой.

— Это будет прекрасно. Просто прекрасно.

Я молчал. Смотрел на экраны.

Команда не работала. Это было очевидно даже без моего Сонара. Просто понимание того, как должна выглядеть работающая команда — и как выглядит команда, которая разваливается на части.

Зиновьева захватила власть — но не знала, что с ней делать. Она тонула в деталях, терминах и теоретических построениях. Уже исписала половину доски — я видел на экране: «СКВ?», «ANCA-ассоциированный васкулит?», «Гранулематоз Вегенера?», «Криоглобулинемия?». Нарисовала какую-то схему иммунных каскадов, которую никто, кроме неё, не понимал.

Умная женщина. Слишком умная.

Настолько увлеклась теорией, что забыла посмотреть на пациентку.

Тарасов рвался резать. Это было написано на его лице. Он смотрел на раны — и видел только одно: гной, который нужно выпустить. Ткани, которые нужно иссечь. Проблему, которую нужно решить скальпелем.

Военный хирург. Для него любая проблема — гвоздь, а он — молоток. Вскрыть, дренировать, ампутировать если надо. Действие вместо размышления. Результат вместо анализа.

Лесков… Лесков был Лесковым.

А остальные? Остальные метались между тремя лидерами, не зная, кого слушать. Коровин молчал в углу — старый лис, он что-то понял, но не спешил делиться. Ордынская строчила в планшете, выполняя приказы Зиновьевой. Другие стояли кучкой у стены, переглядываясь, перешёптываясь.

И Семён. Семён стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел.

Не на раны. Не на аппаратуру. На пациентку.

— Подождите, Аркадий Платонович, — сказал я, не отрывая глаз от экрана. — Пусть доиграет.

— Что? — Журавлёв поднял бровь. — Вы не хотите его добить? Сейчас, пока он на вершине своего маленького триумфа?

— Нет.

— Но почему? Это же идеальный момент! Он там, — Журавлёв ткнул в экран, — воображает себя спасителем. А мы знаем правду. Можем войти, сказать ему… Вы представляете его лицо? Представляете, как он побледнеет?

— Представляю, — я кивнул. — Именно поэтому — нет.

Журавлёв нахмурился, не понимая.

Я поднялся с кресла и подошёл к углу, где сидел Грач.

Он не поднял головы при моём приближении. Продолжал жевать свой пирожок, продолжая что-то строчить в блокноте. Как будто меня не существовало.

— Ну что, аудитор? — я остановился рядом с его креслом, глядя сверху вниз. — Нашёл ошибки?

Грач откусил ещё кусок пирожка. Прожевал — медленно, тщательно, демонстративно. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Только потом ответил.

— Ошибки?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное. Не просто превосходство — хотя и оно тоже. Что-то похожее на… азарт?

— Я вижу катастрофу, Разумовский. Стадо баранов, которые пытаются решить уравнение со многими неизвестными методом случайного тыка.

Он кивнул в сторону экрана.

— Один кричит «иммунодефицит» и рисует схемы, которые никто не понимает. Другой рвётся резать всё, что видит. Третий играет в романтического героя и держит даму за ручку. А остальные стоят и смотрят, как три петуха дерутся за право первым нагадить на навозную кучу.

Он усмехнулся.

— Это не команда, Разумовский. Это цирк. С клоунами, акробатами и дрессированными собачками. Только вот пациентке от этого цирка — ни холодно, ни жарко.

— Ты видишь проблему, — я не спрашивал, констатировал. — Но видишь ли ты решение?

Грач помолчал. Его глаза, красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними, смотрели на меня изучающе.

— Там, в палате, — сказал он наконец, — одиннадцать овец. И один волк. Только волк прикидывается овцой. И овцы его кормят с рук. Гладят по шёрстке. Жалеют.

Он вернулся к своему пирожку, давая понять, что разговор окончен.

Я молча отошёл и вернулся к своему креслу.

На экране Алина снова заплакала. Громче, надрывнее. Лесков склонился над ней, утешая, гладя по волосам. Зиновьева что-то требовательно говорила Ордынской. Тарасов спорил с каким-то участником — кажется, с Глебовым — о необходимости немедленной операции.

И Семён. Семён стоял в стороне, у двери, и смотрел.

Не на Зиновьеву. Не на Тарасова. Не на Лескова.

На пациентку.

На её руки. На расположение повязок. На то, как она лежит, как двигается, как плачет.

— Двуногий, — Фырк был заинтригован. — Твой хомяк что-то почуял. Смотри, как он смотрит. Как принюхивается.

— Вижу.

— Думаешь, догадается?

Прошло два часа.

Семён сидел на жёстком больничном стуле в углу палаты и смотрел, как рушатся надежды команды.

Результаты анализов пришли. Все, которые заказала Зиновьева. Курьер из лаборатории принёс толстую папку и положил на стол. Зиновьева схватила её, как утопающий хватает спасательный круг.

И утонула.

— Иммунограмма — норма, — она читала вслух, и с каждым словом её голос становился всё более растерянным. — CD4 — тысяча двести. CD8 — шестьсот. Соотношение — два к одному. Абсолютная норма. Никакого иммунодефицита.

Она перевернула страницу.

— Иммуноглобулины — норма. IgG, IgA, IgM — всё в пределах референсных значений. Комплемент — норма.

Ещё страница.

— ВИЧ — отрицательно. Сифилис — отрицательно. Гепатиты B и C — отрицательно. Диабет — нет, гликированный гемоглобин пять и два.

Она подняла глаза от бумаг. В них было что-то похожее на панику.

— Антинуклеарные антитела — не обнаружены. ANCA — оба варианта — отрицательно. Криоглобулины — отсутствуют. Ревматоидный фактор — норма. Антитела к двуспиральной ДНК — не обнаружены.

Тишина в палате стала физически ощутимой.

— Никакой волчанки, — голос Зиновьевой был глухим, как будто она говорила из-под воды. — Никакого васкулита. Никакого гранулематоза. Никакого аутоиммунного заболевания вообще.

Тарасов, который стоял рядом, скрестив руки на груди, хмыкнул.

— Я же говорил. Это не иммунология. Это инфекция. Нужно резать.

— Резать что? — Зиновьева повернулась к нему. — Если нет системной патологии, то откуда рецидивы? И эти множественные очаги? Почему раны не заживают при адекватной хирургической обработке?

— Потому что обработка была неадекватной! Эти… мясники… из других клиник — они недостаточно широко иссекали. Недостаточно глубоко дренировали. Нужно…

— Хватит! — Зиновьева ударила папкой по столу. — Хватит этого бреда про «резать глубже»! Это не решение, это… это…

— Это единственное, что работает при гнойной хирургии, дорогая коллега.

— Не называйте меня «дорогая»!

— А вы не называйте мои методы бредом!

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Два лидера, два альфы, два человека, которые не умеют уступать.

Семён смотрел на них — и не слушал. Его мысли были далеко.

Бакпосев.

Результат бакпосева лежал на столе, среди других бумаг. Один листок, который никто не обсуждал. Который все как будто не заметили.

Семён заметил.

Он встал, подошёл к столу, взял листок. Прочитал ещё раз — медленно, внимательно, вдумываясь в каждое слово.

Кишечная палочка. Золотистый стафилококк. Энтерококк. И — почвенные бактерии.

Смесь, которая не возникает естественным путём. Смесь, которой не должно быть в закрытом абсцессе.

Журавлёв наконец устал злорадствовать — или просто исчерпал запас колкостей. Он сидел в кресле, листая ту же газету, которой хвастался час назад, и его лицо было скучающим.

Барон нервничал.

В углу раздался шорох.

Я обернулся. Грач что-то быстро писал в блокноте — размашисто, торопливо, почти яростно. Ручка летала по бумаге, оставляя резкие, угловатые буквы.

Потом он остановился. Перечитал написанное. Усмехнулся — коротко, удовлетворённо.

Вырвал листок из блокнота.

Небрежно смял его в руке — не в шарик, просто помял, чтобы было удобнее бросать.

И швырнул на стол перед бароном.

Штальберг вздрогнул от неожиданности. Посмотрел на смятый листок, на Грача, снова на листок.

— Что это? — его голос был растерянным.

Грач не ответил. Просто откинулся в кресле, скрестил руки на груди и уставился на экран с выражением человека, который знает что-то важное и наслаждается своим знанием.

Барон развернул листок. Прочитал. Нахмурился — глубоко, так, что между бровями пролегла вертикальная складка.

— Илья, — он протянул мне бумагу. — Я не понимаю.

Я взял листок.

Одно слово. Написанное крупными, угловатыми буквами. Подчёркнутое дважды жирными, резкими линиями.

«Актриса».

Я посмотрел на Грача. Он смотрел на меня — и в его воспалённых глазах было торжество человека, который решил загадку раньше всех.

— Илья, — барон подался вперёд. — Я не понимаю. Вы же говорили, что пациент реальный. А Грач пишет… — он запнулся, — «актриса»? Это что, снова испытание? Вы нас снова обманули?

Я покачал головой.

— Нет, барон. Пациент реальный.

— Тогда что значит «актриса»? — барон смотрел на меня непонимающе.

Я посмотрел на экран. На Алину, которая лежала с закрытыми глазами, держа Лескова за руку. На её бледное лицо, на тёмные волосы на белой подушке, на повязки, закрывающие раны.

— Это значит, — сказал я медленно, — что Грач увидел то, чего пока не видят остальные. То, что должна была увидеть команда. То, ради чего я и выбрал этот случай для финала.

Пауза.

— Молодец, Грач. Хороший глаз.

Грач хмыкнул — то ли довольно, то ли презрительно. Я кивнул на экран.

— Семён уже близко. Посмотрите на него. На то, как он смотрит. Он почти понял. Ещё немного — и дойдёт сам.

Семён встал со стула.

Его ноги были как ватные. Сердце колотилось так громко, что он боялся — все услышат. Руки слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Нервничал.

Он знал, что должен сделать. Знал — и боялся.

Потому что если он прав… если его догадка верна… то всё, что они делали последние два часа — бессмысленно. Все споры, все анализы, все теории — пустая трата времени.

И если он неправ… если ошибается… то он сейчас совершит непростительную глупость.

Но он должен был проверить.

Должен. Семён сделал шаг к кровати. Потом ещё один. И ещё.

Зиновьева и Тарасов не обратили на него внимания — они сидели в своих углах, погружённые в собственные мысли. Остальные члены команды тоже не смотрели — устали, разочаровались, потеряли интерес.

Только Коровин — старый, молчаливый Коровин — проводил его взглядом.

Семён подошёл к тумбочке у кровати. Деревянная, с выдвижным ящиком. Стандартная больничная мебель.

Он потянулся к ящику.

— Эй! — голос Алины прорезал тишину палаты. — Что вы делаете? Это мои личные вещи! Вы не имеете права рыться в моих вещах без разрешения!

Семён не обернулся. Выдвинул ящик.

Книга. Какой-то любовный роман с полуобнажённой парой на обложке. Телефон в розовом чехле с блёстками. Расчёска. Гигиеническая помада. Пачка салфеток. Маленькое зеркальце.

Ничего необычного. Ничего подозрительного.

— Величко! — Лесков схватил его за плечо, развернул к себе. Его лицо было красным от злости. — Ты слышишь? Это нарушение прав пациента! Я буду жаловаться! Я…

— Отпусти, — голос Семёна был тихим, но твёрдым.

— Что?

— Отпусти мою руку. Сейчас.

Что-то в его голосе заставило Лескова отшатнуться. Он отпустил плечо Семёна, отступил на шаг.

Семён задвинул ящик. Огляделся.

Сумка. Большая кожаная сумка у стены, под вешалкой. Далеко от кровати — метра три, не меньше. Туда Алина не могла бы дотянуться, не вставая.

Значит — не там.

Где ещё?

Постель.

Семён посмотрел на кровать. Простыня, одеяло, подушка…

Подушка, которую Алина так старательно придерживала левой рукой, как будто защищая что-то.

— Что вы делаете? — голос Алины изменился.

Семён посмотрел на неё. Её глаза были широко открыты — и в них было что-то новое. Не страх и боль. Что-то холодное, настороженное.

— Зачем вы…

Семён не дал ей договорить.

Он шагнул вперёд. Протянул руку. И рывком откинул край подушки.

На белой простыне, под самым краем подушки, там, где её скрывала рука Алины, лежал шприц.

Обычный одноразовый шприц. Десять миллилитров. Без упаковки. Грязный — на пластике виднелись какие-то пятна, разводы.

И внутри — мутная желтоватая жижа. Густая, неоднородная, с какими-то вкраплениями. Что-то похожее на гной.

Или на что-то хуже.

Семён смотрел на этот шприц, и в его голове всё встало на свои места. Все кусочки головоломки — странная локализация, странная флора, странное поведение — сложились в одну страшную картину.

Три клиники отказались от неё. Теперь Семён понимал — почему. Они поняли. Поняли — и не захотели участвовать в этом безумии.

— Это… — голос Зиновьевой дрогнул. Она подошла ближе, смотрела на шприц широко открытыми глазами. — Это что такое?

Тарасов тоже подошёл. Его лицо было бледным, осунувшимся.

— Твою мать, — выдохнул он.

И тут Алина закричала.

Нет — не закричала. Завизжала. Пронзительно, истошно, так, что у Семёна заложило уши.

— Он меня ударил!

Её голос взлетел до ультразвука.

— Уберите его! Он маньяк! Он бил меня! Он хотел меня изнасиловать!

Она забилась на кровати, срывая с себя повязки. Её руки рвали бинты, сдирали пластыри. Кровь — настоящая, алая, яркая — брызнула на простыню, на её руки и лицо Лескова, который стоял рядом в полном ступоре.

— Спасите меня! — она кричала, и её голос был голосом жертвы, невинной страдалицы. — Помогите! Он монстр! Чудовище! Он напал на меня!

Из «хрупкой девочки» она превратилась в фурию.