Лекарь Империи 13

Глава 19

Операционная номер пять была залита холодным белым светом.

Семён стоял над раскрытой брюшной полостью Настасьи Андреевны и смотрел на то, что открылось его взгляду.

Это было похоже на поле боя.

Кишечник — раздутый, багровый, похожий на клубок толстых змей — мешал обзору, закрывая собой всё пространство. Где-то там, в глубине, под слоями жира и спаек, пульсировала забрюшинная гематома.

Она была огромной. Размером с два кулака, может, больше. И двигалась в такт сердцебиению, как живое существо. Как что-то злобное и голодное, готовое взорваться в любой момент.

Бомба с часовым механизмом. И таймер тикал.

— Давай, сынок, — голос Коровина донёсся откуда-то из тумана. Старик стоял напротив, по другую сторону операционного стола, и держал крючки-ранорасширители. Его руки сжимали металл мёртвой хваткой. — Не дрейфь. Глаза боятся, руки делают. Я держу, ты лезь.

Семён сглотнул.

Он знал, что нужно делать. Теоретически. Он читал об этом в учебниках, видел на операциях, слышал объяснения преподавателей. Но такую операцию еще не проводил.

Так. Доступ к аорте через забрюшинное пространство. Мобилизация двенадцатиперстной кишки. Выделение сосуда. Наложение зажимов.

Просто. На бумаге.

В реальности перед ним было месиво из крови, жира и воспалённых тканей, в котором он должен был найти тонкую нить аорты и не убить пациентку в процессе.

— Ретрактор, — сказал он. Голос не дрогнул. Удивительно. — Кишечник нужно отвести.

Медсестра Зинаида Петровна подала инструмент. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но руки работали чётко. Профессионализм побеждал страх. Или, может, она просто решила, что раз уж влезла в это безумие, то нужно довести до конца.

Семён осторожно отвёл петли кишечника в сторону, открывая доступ к забрюшинному пространству.

Гематома пульсировала прямо перед ним. Тёмная, зловещая, похожая на огромный синяк под тонкой плёнкой брюшины.

— Вскрываю брюшину, — он взял скальпель. — Отсос наготове.

— Готов, — анестезиолог — тот самый, который грозился вызвать охрану — теперь стоял у изголовья с видом человека, смирившегося с судьбой. Он следил за мониторами, время от времени добавляя препараты в капельницу.

Семён сделал разрез.

Кровь хлынула сразу. Не фонтаном, но обильно. Тёмная, венозная, она заполняла рану быстрее, чем отсос успевал её откачивать.

— Больше отсоса! — он работал на ощупь, погружая руки в тёплую липкую жидкость. — Где-то здесь… должна быть…

Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Пульсирующее.

Аорта.

Он нащупал её. Толстую, как садовый шланг, трубку, которая несла кровь от сердца ко всему телу. Стенка была… неправильной. Не гладкой и упругой, как должна быть, а рыхлой, истончённой. Как мокрая папиросная бумага, готовая разорваться от малейшего прикосновения.

«Расслоение», — подумал он. — «Кровь затекла между слоями стенки и растянула её изнутри. Ещё немного — и…»

— Сосудистый зажим, — он протянул свободную руку. — Быстро.

Медсестра вложила зажим в его ладонь. Холодный металл, надёжная хватка.

Семён попытался завести инструмент за аорту.

Сосуд выскользнул.

Он попробовал снова. Ткани были слишком рыхлыми и скользкими от крови. Аорта уходила из-под пальцев, как живая, не давая себя поймать.

— Давление скачет! — голос анестезиолога сорвался на визг. — Сто шестьдесят на сто! Что вы там делаете⁈

«Гипертонический криз», — мелькнуло в голове. — «Стресс, боль, кровопотеря — организм выбрасывает адреналин. Давление растёт. А стенка аорты и так на пределе…»

— Снижай давление! — крикнул Семён. — Нитропруссид, быстро!

— Уже ввожу!

Поздно.

Он почувствовал это раньше, чем увидел. Под его пальцами что-то дрогнуло. Что-то… порвалось.

Аорта лопнула.

Кровь ударила фонтаном — вверх, в лицо, в потолок. Алая, горячая, она залила операционную лампу, забрызгала маски, потекла по халатам. Анестезиолог икнул от удивления.

Семён замер.

Время вокруг него остановилось.

Он видел всё как в замедленной съёмке. Струю крови, бьющую из разрыва. Лицо Коровина — удивлённое, но не испуганное. Медсестру, отшатнувшуюся от стола. Красные капли, летящие в воздухе, как рубины в свете ламп.

И где-то глубоко внутри него что-то щёлкнуло.

Страх исчез.

Не ушёл или спрятался, а именно исчез, как будто кто-то нажал выключатель. На его место пришло… ничего. Пустота. Холодная, кристальная пустота, в которой не было места панике, сомнениям, неуверенности.

Только расчёт.

«Разрыв ниже почечных артерий», — мысль была ледяной и чёткой. — «Диаметр дефекта — сантиметра два, может три. Кровопотеря — литр в минуту. Нужно пережать выше».

Семён не отдёрнул руку. Наоборот — он нырнул ею глубже, прямо в поток горячей крови. Пальцы скользили по тканям, искали, нащупывали…

Вот.

Аорта. Выше разрыва. Целая. Пульсирующая Он сжал её.

Со всей силы, на какую был способен. Прижал к позвоночному столбу и держал. Держал так, будто от этого зависела его собственная жизнь.

Потому что от этого зависела чужая.

Фонтан крови иссяк.

В операционной наступила тишина, в которой был слышен только писк монитора и тяжёлое дыхание людей.

Семён стоял, по локоть погрузив руку в живот восьмидесятилетней женщины, и держал её жизнь в кулаке. Буквально.

— Твою ж мать… — прошептал Коровин. Его глаза были широко раскрыты. — Ты это сделал. Ты реально это сделал.

Семён не ответил.

Он смотрел на свою руку — вернее, на то место, где она исчезала в ране. Красная перчатка, красный рукав, красная кровь вокруг. Всё красное.

«Я остановил смерть», — подумал он. — «Я — живой зажим. И я не могу двигаться».

Он попробовал пошевелить пальцами. Они откликнулись — пока. Но он знал, что это временно. Рука уже начинала неметь от напряжения. Мышцы горели, требуя отдыха. Через десять минут он не сможет разжать кулак. Через двадцать — потеряет чувствительность полностью.

«У меня есть двадцать минут», — он сглотнул. — «Двадцать минут, чтобы кто-то пришёл и закончил то, что я начал».

— Вызывайте сосудистого хирурга, — его голос звучал спокойно. Удивительно спокойно для человека, который только что голыми руками остановил разрыв аорты. — Срочно. Экстренно. Вчера.

Медсестра бросилась к телефону.

Семён остался стоять.

Держать.

Ждать.

Вересов лежал на столе. Бледный, почти белый, похожий на восковую фигуру. Его грудная клетка была уже подготовлена к разрезу — обработана, обложена стерильными простынями. Монитор показывал слабый, но стабильный ритм.

Пока стабильный.

— Все готовы? — я оглядел свою команду.

Тарасов стоял справа от меня — первый ассистент. Его лицо было сосредоточенным, руки уже в перчатках. Ни следа недавней паники. Боевой режим.

Зиновьева — слева. Второй ассистент. Бледная, с кругами под глазами, но держится. Её руки больше не дрожат. Либо привыкла, либо адреналин закончился и пришло профессиональное спокойствие.

Ордынская стояла у двери, прижав руки к груди. Её не пустили к столу — слишком мало опыта, слишком много эмоций. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, и в них было что-то… странное. Что-то, чего я не мог понять.

— Готовы, — Тарасов кивнул.

— Тогда начинаем. Скальпель.

Металл лёг в ладонь привычной тяжестью. Я сделал глубокий вдох.

И начал резать.

Торакотомия — вскрытие грудной клетки — это не для слабонервных. Разрез идёт от грудины вбок, между рёбрами, рассекая кожу, мышцы, межрёберные ткани. Кровь, зажимы, электрокоагулятор. Запах палёного мяса. Хруст, когда расширитель раздвигает рёбра.

Я работал быстро, но аккуратно. Каждое движение выверено, каждый разрез точен. Тысячи операций в прошлой жизни не прошли даром — руки помнили, даже если голова иногда сомневалась.

— Расширитель, — я протянул руку.

Зиновьева подала инструмент. Металлические челюсти вошли в рану, раздвинули рёбра. Грудная клетка раскрылась, как шкатулка.

И я увидел ад.

Вся плевральная полость была залита кровью. Тёмной, густой, она заполняла пространство вокруг лёгкого, скрывая под собой все структуры. Лёгкое, спавшееся и безжизненное, лежало сморщенным комком у позвоночника. Где-то там, в глубине этого кровавого озера, скрывался свищ. Дыра между аортой и пищеводом, через которую жизнь утекала из этого человека.

— Отсос, — мой голос звучал хрипло. — Много отсоса. Глеб, держи лёгкое!

Тарасов подхватил спавшуюся долю, отводя её в сторону. Зиновьева орудовала аспиратором, откачивая кровь из полости. Банка наполнялась с пугающей скоростью — пятьсот миллилитров, семьсот, литр…

— Плазму льём? — спросил анестезиолог.

— Лейте всё, что есть. Эритроцитарную массу тоже. Он потерял половину объёма.

Я активировал Сонар.

Мир вокруг изменился. Я видел сердце слабо светящееся, работающее на пределе. Видел сосуды тусклые, обескровленные. И видел его. Свищ.

Чёрная дыра в сияющей структуре аорты. Место, где энергия жизни утекала в никуда.

— Вижу, — сказал я вслух. — Дефект на задней стенке дуги аорты, переход в пищевод. Размер… сантиметра полтора-два. Края рваные, воспалённые.

— Можешь ушить? — Тарасов бросил на меня взгляд.

Я не ответил сразу.

Потому что ответ был — не знаю.

Добраться до свища было почти невозможно. Он располагался в самом неудобном месте — между дугой аорты и пищеводом, в узком пространстве, забитом воспалёнными тканями. Любая попытка выделить его грозила катастрофой. Ткани были рыхлыми, как мокрый картон, и рвались от малейшего прикосновения.

— Нужно выделить аорту, — я начал работать диссектором, осторожно раздвигая ткани. — Наложить зажим выше и ниже дефекта. Потом шить.

— Легко сказать, — буркнул Тарасов.

— Знаю.

Я работал медленно. Каждое движение занимало секунды, которых у нас не было. Ткани расползались под инструментами, кровоточили, мешали обзору. Зиновьева не успевала откачивать кровь — она прибывала быстрее.

— Двуногий, — голос Фырка раздался в моей голове. — Он слабеет.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Он почти…

Монитор взвыл.

Длинный, протяжный звук. Прямая линия на экране. Асистолия.

— Остановка! — крикнул анестезиолог. — Асистолия! Адреналин?

— Адреналин в вену! — я бросил инструменты. — Массаж! Прямой массаж на сердце!

Я сунул руку в грудную клетку, нащупал сердце. Оно лежало в моей ладони. Тёплое, неподвижное, похожее на мокрую тряпку. Я начал сжимать ритмично, с силой, пытаясь заставить его работать.

Бесполезно.

Мышца была дряблой, пустой. Желудочки не наполнялись — крови просто не хватало. Я качал пустоту.

— Ещё адреналин!

— Ввёл!

— Атропин!

— Есть!

Ничего. Прямая линия на мониторе не дрогнула.

— Дефибриллятор! — я вытащил руку из груди. — Внутренний! Ложки!

Мне подали электроды для прямой дефибрилляции. Я приложил их к сердцу.

— Десять джоулей! Разряд!

Тело дёрнулось. На мониторе — рябь, потом снова прямая.

— Двадцать! Разряд!

Рябь. Прямая.

— Тридцать!

— Не поможет, — голос Тарасова был мрачным. — Слишком много крови потерял. Сердцу нечем работать.

Он был прав. Я знал, что он прав. Но я не мог остановиться.

— Ещё разряд!

— Илья…

— Разряд, я сказал!

Рябь. Прямая.

Вересов умирал. Прямо на моих глазах, под моими руками, несмотря на всё, что я делал. Умирал, как тысячи пациентов до него, которых не удалось спасти.

И тут она появилась.

Я не сразу понял, что происходит. Услышал какое-то движение за спиной, шорох, чей-то возглас. Потом Тарасов рявкнул:

— Куда лезешь⁈ Уйди от стола!

Я обернулся.

Ордынская.

Она стояла у операционного стола — маленькая, худенькая, с бледным лицом и широко раскрытыми глазами. Но что-то в ней изменилось. Что-то неуловимое, пугающее. Её взгляд был… пустым. Отрешённым. Как будто она смотрела не на нас, а сквозь нас, на что-то невидимое.

— Ордынская, — я начал, — сейчас не время для…

Она подняла руки.

Не к пациенту. Она стояла в полуметре от стола, не нарушая стерильности. Просто подняла руки перед собой, ладонями вниз, и замерла.

И я увидел.

Сонар показал мне это раньше, чем глаза. Вокруг её рук… нет, из её рук вспыхнуло пламя. Не золотистое, тёплое сияние обычной Искры целителя. Это было другое. Тёмное. Густое. Фиолетовое, почти чёрное по краям. Оно клубилось вокруг её пальцев, как живое, и тянулось к открытой грудной клетке Вересова.

— Что за… — начал Тарасов.