Лекарь Империи 13

Глава 3

Барон стоял посреди моего «штаба», всё ещё держа в руках папку с сотней имён, и смотрел на меня так, будто я только что предложил ему прыгнуть с крыши.

— Но есть нюанс! Сто человек, Разумовский! — его голос задрожал от возмущения. — Сто! Это не конкурс, это съезд Гильдии! Это… это безумие!

— Барон…

— Нет, вы послушайте! — он начал расхаживать по кабинету, размахивая папкой как веером. — Как мы их всех разместим? У нас в Муроме нет столько приличных гостиниц! Как организуем питание? Транспорт? Как обеспечим безопасность?

Он остановился передо мной, тяжело дыша.

— И главное — как вы собираетесь уделить каждому должное внимание? Вы один, их — сто! Внимание прессы рассеется, ваше собственное — тоже! Это превратится в балаган, а не в элитный отбор!

Я молча слушал его тираду, сложив руки на груди. Пусть выговорится. Пусть выплеснет эмоции. Потом будет легче объяснять.

— Двуногий, — голос Фырка был насмешливым. — Он сейчас лопнет от возмущения. Как воздушный шарик. Это будет некрасиво, но забавно.

— Тихо, Фырк.

Барон наконец замолчал, уставившись на меня в ожидании ответа. Его лицо было красным, дыхание — прерывистым.

— Закончили? — спросил я спокойно.

— Что?

— Закончили возмущаться? Или хотите ещё что-нибудь добавить?

Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я… да, закончил. Пока.

— Хорошо. Тогда послушайте меня.

Я встал и подошёл к окну, глядя на заснеженный больничный двор. Первый снег выпал неделю назад и с тех пор не таял — зима в этом году пришла рано и решительно.

— Барон, если мы хотим найти не просто хороших, а лучших лекарей Империи, мы не можем отказывать тем, кто уже доказал свою гениальность на первом этапе. Каждый из этих ста человек решил задачу, которую большинство опытных диагностов даже не поняли. Они заслужили шанс.

— Но сто…

— Отсев начнётся на втором этапе, — перебил я. — То, что они решили загадку на бумаге, ещё не значит, что они справятся с реальным пациентом. В условиях стресса, ограниченного времени, с живым человеком перед собой — это совсем другая история.

Я повернулся к нему.

— Я ожидаю, что больше половины отсеются в первый же день. Некоторые запаникуют. Некоторые окажутся хорошими теоретиками, но никудышными практиками. Некоторые просто не выдержат давления. Из ста останется сорок-пятьдесят. Потом — двадцать. Потом — четверо финалистов. И только двое победителей. Может быть трое. С окончательной цифрой я еще не определился.

Барон молчал, переваривая услышанное. Я видел, как шестерёнки крутятся в его голове, как деловая хватка берёт верх над эмоциями.

— Но организация… — начал он, уже не так уверенно.

— И мы не будем собирать их завтра, — продолжил я. — Мы разошлём приглашения сейчас, а сам турнир назначим через месяц. На начало января.

— Месяц?

— Месяц. Это даст людям время: взять отпуск, отпроситься с работы, найти деньги на дорогу, если понадобится. Устроить дела дома, передать пациентов коллегам. Никто не сможет сказать, что мы не дали им шанс. А нам это даст два месяца на идеальную организацию.

Барон задумался. Его лицо постепенно менялось — раздражение уступало место расчёту, расчёт — пониманию, понимание — чему-то похожему на восхищение.

— Месяц… — повторил он медленно. — А ведь к тому времени…

Его глаза вспыхнули.

— К тому времени я как раз получу все разрешения на эксплуатацию нового корпуса! Регистрация должна пройти до конца декабря! Мы сможем провести турнир не в старой больнице, а в сияющем новизной Диагностическом центре!

Он шагнул ко мне, схватил за плечи.

— Это будет лучшая реклама! Открытие центра и турнир — в один день! Пресса сойдёт с ума! Инвесторы выстроятся в очередь! Разумовский, вы не только гениальный лекарь, вы ещё и чёртовски хороший стратег!

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Просто думаю на несколько шагов вперёд, барон. Профессиональная деформация.

Он отпустил мои плечи и протянул руку.

— По рукам?

Я пожал её.

— По рукам.

— Двуногий, — Фырк хмыкнул. — Ты только что превратил его возмущение в энтузиазм. Это было почти красиво. Манипулятор.

— Не манипулятор. Просто знаю, как разговаривать с бизнесменами. Покажи им выгоду — и они сами побегут в нужном направлении.

— Это и есть манипуляция, двуногий. Просто ты называешь её другими словами.

Как-то незаметно зима вступила в полную силу.

Выпал первый снег — робкий, осторожный, как гость, не уверенный в своём праве быть здесь. Потом выпал второй — уже увереннее, плотнее. Потом третий, четвёртый, пятый… И вот уже Муром лежал под белым одеялом, тихий и умиротворённый, как спящий великан.

Я смотрел на город из окна ординаторской и думал о том, как странно течёт время.

В прошлой жизни зимы пролетали мимо меня, почти незамеченные. Операционная не знает времён года — там всегда одинаковый свет ламп, одинаковый запах антисептика, одинаковая температура. Я выходил из больницы в темноте, возвращался в темноте, и единственным признаком смены сезонов было то, что темнота становилась холоднее или теплее.

Здесь было по-другому. Здесь я замечал снежинки на ресницах Вероники. Замечал, как меняется свет — от осеннего золота к зимнему серебру. Замечал запах мандаринов в коридорах, гирлянды на окнах, улыбки людей, которые готовились к праздникам.

Здесь я был живым. По-настоящему живым.

Месяц прошел в спокойной рутине.

Плановые операции, консультации, обучение «хомяков». Семён прогрессировал с каждым днём — я уже доверял ему самостоятельно вести несложных пациентов. Макс и Славик тоже росли, хотя и медленнее. Они были хорошими ребятами, старательными и увлечёнными, но искры гениальности в них не было. Крепкие середнячки, которые станут надёжными лекарями — но не звёздами.

За этот месяц не было ни одного по-настоящему сложного случая. Ни одной нерешаемой загадки, ни одного пациента, который заставил бы меня лежать без сна, перебирая в голове симптомы. Жизнь вошла в спокойное русло — и я не знал, радоваться этому или тревожиться.

— Двуногий, — Фырк как-то сказал мне. — Ты скучаешь по сложным случаям. Признайся.

— Не скучаю. Просто… привык к ним.

— Это одно и то же. Ты — охотник, которого посадили в клетку с ручными кроликами. Тебе нужна добыча. Нужен вызов.

Может быть. Но пока — пусть будут кролики. После всего, что случилось — паразиты, Вероника, её отец, Эбергард — немного покоя не повредит.

Турнир готовился полным ходом. Приглашения разосланы, дата назначена — третье января. Вся Империя гудела в предвкушении. Газеты писали о «событии века», «медицинской революции», «новой эре диагностики». Барон давал интервью направо и налево, умело подогревая интерес.

А я… я просто ждал.

И наслаждался покоем.

Вероника с головой ушла в поиски дома. Каждые выходные она ездила по окрестностям Мурома, смотрела варианты, составляла списки, сравнивала цены. Иногда я ездил с ней, иногда — она одна или с подругами.

Каждый раз она возвращалась с новой историей.

— Этот был слишком тёмный, — рассказывала она, сидя у меня на кухне с чашкой чая. — Окна на север, солнца вообще не видно. Я бы там с ума сошла через месяц.

— А тот, у реки?

— У дороги! Представляешь, я не заметила на фотографиях, а там в ста метрах — трасса! Грузовики гремят день и ночь!

— А коттедж в Карачарово?

— Соседи! — она закатила глаза. — Мы даже до калитки не дошли, а они уже выскочили знакомиться. Тётка такая… навязчивая. Рассказала мне всю историю посёлка за пять минут. Я представила, как она будет каждый день заглядывать через забор, и сбежала.

Я слушал её, улыбаясь. Она наслаждалась самим процессом выбора — этим бесконечным перебором вариантов, мечтаниями, планами. И я не торопил её. Пусть ищет столько, сколько нужно. Пусть найдёт идеальное место — место, где мы будем счастливы.

Десять миллионов на счету всё ещё ждали своего часа. Я так и не сказал ей о них. Может, скажу, когда она найдёт дом. Может — когда мы туда переедем. Или на свадьбе.

Если она согласится.

— Двуногий, — Фырк как-то поймал меня на этой мысли. — Ты думаешь о свадьбе? Серьёзно?

— А что такого?

— Ничего. Просто… ты изменился. Раньше ты думал только о работе. О пациентах. О диагнозах. А теперь…

— Теперь у меня есть жизнь, Фырк. Не только работа — жизнь. Разве это плохо?

— Нет. Это… хорошо, наверное. Просто непривычно.

Тридцать первое декабря.

Последний день года. Последний день перед тем, как всё изменится.

Я закончил вечерний обход раньше обычного — праздник всё-таки. Пациенты, которые могли уйти домой, ушли ещё вчера. Остались только тяжёлые, которых нельзя было отпустить, и дежурные, которые не могли уйти.

В ординаторской накрыли скромный стол. Пластиковые стаканчики с шампанским, мандарины горкой на тарелке, нарезка из колбасы и сыра, какие-то салаты в контейнерах. Ничего особенного — но атмосфера была тёплой, почти семейной.

Шаповалов, Кобрук, несколько медсестёр, Артем, Семён и Макс — те, кто остался на ночное дежурство, и те, кто просто не хотел уходить сразу.

— За уходящий год, — Шаповалов поднял пластиковый стаканчик. Его голос был торжественным, но в глазах плясали тёплые огоньки. — Он был тяжёлым для всех нас. Очень тяжёлым. Мы потеряли коллег, потеряли пациентов, потеряли… — он запнулся, — потеряли веру в себя. Иногда.

Я смотрел на своего наставника и друга. Игорь Степанович встречал этот Новый год в больнице. Не на дежурстве — просто потому, что его семья была здесь. Вся его семья. На третьем этаже, в неврологии, проходила реабилитацию Алена, его жена, заново учась ходить и говорить после тяжелого инсульта. На четвертом, в педиатрии, учился заново дышать его сын Мишка, чьи легкие были изъедены фиброзом после стекляшки.

Кобрук, в обход всех правил, выделила им отдельную семейную палату, куда привезли и Алену, и Мишку, чтобы они могли быть вместе. Чтобы Игорь Степанович мог после изматывающего дня в операционной просто подняться на несколько этажей и побыть с ними — почитать сыну книгу, подержать жену за руку.

Но была в этой семейной драме одна деталь, которая не давала Илье покоя. Старший сын. Я точно знал, что у Шаповалова есть старший сын. И он ни разу не появился. Его не было, когда отца несправедливо бросили в тюрьму. Его не было, когда мать лежала без сознания с инсультом. Его не было, когда его младший брат умирал в реанимации. Он даже не приехал на Новый год, чтобы побыть с семьей, которая прошла через ад.

Я не понимал этого. В моей системе ценностей такое просто не укладывалось в голове. Видимо для этого была какая-то причина. Причем очень весомая.

Шаповалов помолчал и наконец заговорил.

— Но мы выстояли. И мы стали сильнее. За команду!

— За команду! — эхом откликнулись все.

Шампанское было слишком сладким, но в этот момент оно казалось самым вкусным напитком на свете.

Кобрук подняла свой стаканчик следом.

— Особенно тяжело пришлось из-за «стекляшки», — её голос был официальнее, но не менее тёплым. — Эпидемия, которая чуть не поставила нас на колени. Нагрузка была колоссальной. Люди работали на износ, без выходных, без сна…

Она посмотрела на меня.

— Но благодаря Илье Разумовскому и всем вам, эпидемия отступает. Вы нашли лекарство! Мы! Нашли лекарство! И теперь препараты уже в достаточном количестве поступают во все больницы Империи. Смертность упала в шесть раз за последний месяц. Мы победили, коллеги. За победу!

— За победу!

Я пил вместе со всеми, чувствуя странную смесь гордости и смущения. Не люблю, когда меня хвалят публично. Не люблю быть в центре внимания. Но отказаться от тоста было бы невежливо.

После тостов народ начал расходиться. Семён и Макс остались на дежурство — они сидели за столом, доедая мандарины и обсуждая какой-то сериал. Шаповалов ушёл к жене и сыну, Кобрук — домой, где её ждали… Скорее всего Корнелий Фомич Мышкин.

Артём подошёл ко мне.

— Илья, ну что идем? А то девчонки нас уже заждались, — сказал он. Мы вместе заканчивали смену.

— Да, нужно выдвигаться.

Квартира Артёма была маленькой, но уютной. Типичная холостяцкая берлога — разномастная мебель, плакаты на стенах, стопки книг на каждой горизонтальной поверхности. Но сегодня она преобразилась: гирлянды на окнах, ёлка в углу (настоящая, пахнущая хвоей), свечи на столе.

Вероника и Кристина уже накрыли стол к нашему приходу. Оливье — куда же без него. Селёдка под шубой. Нарезка. Мандарины. Бутылка шампанского в ведёрке со льдом.

— Мальчики, вы как раз вовремя! — Кристина чмокнула Артёма в щёку. — Ещё пять минут, и мы бы начали без вас.

— Не посмели бы, — Артём обнял её.

Мы сели за стол. Четверо. Две пары. Друзья.

В прошлой жизни у меня не было таких вечеров. Не было друзей, с которыми можно было бы встретить Новый год. Не было женщины, которая смотрела бы на меня так, как Вероника смотрела сейчас — с любовью, с нежностью, с абсолютным доверием.

Я был одинок. Всегда. Всю жизнь.

А сейчас — нет.

— За нас, — сказал Артём, поднимая бокал. — За дружбу. За любовь. За то, что мы нашли друг друга.

— За нас, — повторили мы.

Вечер тёк неторопливо, как река в летний полдень. Мы ели, пили, разговаривали. Кристина рассказывала о своих планах на следующий год — она хотела сдать экзамен на повышение квалификации. Артём шутил о том, как будет её готовить. Вероника делилась историями о поисках дома — её рассказы становились всё более забавными с каждым бокалом шампанского.

А я просто слушал. Смотрел на них — на этих людей, которые стали мне близки. И чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Что-то тёплое, светлое, почти болезненное в своей интенсивности.

Счастье. Наверное, это называется счастьем.

После ужина Артём включил музыку — что-то медленное, романтичное. Кристина потянула его танцевать. Он сопротивлялся для вида, но было видно, что ему нравится.

Вероника посмотрела на меня.

— Потанцуем?

Я не умел танцевать. В прошлой жизни не умел точно. В этой не пробовал. Но отказать ей не смог.

Мы медленно кружились посреди маленькой комнаты, и я держал её за талию, чувствуя тепло её тела через ткань платья. Она положила голову мне на плечо, и я чувствовал запах её волос — что-то цветочное, лёгкое, родное.

— Илья, — прошептала она.

— М?

— Я счастлива. Просто хотела, чтобы ты знал.

Я крепче обнял её.

— Я тоже.

Ее отец так и лежал в реанимации. Но активно шел на поправку и скоро должен был прийти в себя. Поэтому сейчас она была максимально умиротворенна.

Без десяти двенадцать Артём включил радио. Голос ведущего — торжественный, немного пафосный — заполнил комнату.

— Внимание! До Нового года осталось десять минут! Готовьте желания, друзья!

Кристина раздала нам листочки бумаги и ручки.

— Традиция, — объяснила она. — Пишем желание, сжигаем, бросаем пепел в шампанское и выпиваем. Тогда обязательно сбудется.

Я смотрел на чистый листок. Что написать? Здоровья? Успеха? Денег?

Нет. Всё это у меня уже было. Или будет.

Я хотел чего-то другого. Чего-то, что нельзя купить или заработать.

Медленно, аккуратно я вывел несколько слов. Сложил листок вчетверо. Спрятал в ладони.

— Готовы? — Артём зажёг свечу. — Три… два… один…

Куранты начали бить. Мы поднесли листочки к огню, смотрели, как они вспыхивают, корчатся, превращаются в пепел. Бросили пепел в бокалы. Выпили одним глотком.

— С Новым годом!

Объятия, поцелуи, смех. Шампанское шипело на языке, смешиваясь с горечью пепла.

— Что загадал? — спросила Вероника, прижимаясь ко мне.

— Не скажу. А то не сбудется.

Она улыбнулась.

— Я тоже не скажу.

— Двуногий, — голос Фырка был любопытным. — Что ты написал? Я пытался подсмотреть, но ты закрыл ладонью.

— Не скажу, Фырк. Даже тебе.

— Это нечестно! Я твой фамильяр! Я должен знать всё!

— Не всё. Некоторые вещи — только мои.

Я обнял Веронику и закрыл глаза.

Незаметно наступило третье января.

День, которого я ждал месяц. День, который должен был изменить всё.

Утро началось с нервной суеты. Я проснулся раньше обычного, долго стоял под душем, пытаясь собраться с мыслями. Вероника приготовила мне завтрак — яичницу с беконом, кофе, тосты — и смотрела, как я ем, с каким-то материнским беспокойством.

— Ты справишься, — сказала она, когда я уходил. — Ты всегда справляешься.

— Знаю.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Какое?

— Как у человека, который идёт на войну.

Я усмехнулся.

— Может, потому что это и есть война. Своего рода.

Больница встретила меня непривычной тишиной. Большинство сотрудников ещё не вышли после праздников — только дежурные смены, только самое необходимое. Коридоры казались пустыми, гулкими, словно ждущими чего-то.

У входа в новый корпус меня перехватил барон фон Штальберг. Он выглядел взволнованным, но довольным — как режиссёр перед премьерой своего спектакля.

— Готовы, Мастер Разумовский?

— Готов, — я посмотрел на двери нового корпуса — сияющие, стеклянные, пахнущие свежей краской. — Деваться уже некуда.

— Опасная авантюра, — он кивнул с улыбкой. — Но пойдёмте. Разрешения на корпус получили буквально позавчера. Всё уже в сборе.

Мы вошли внутрь.

Новый корпус был прекрасен. Светлые стены, большие окна, современное освещение. Запах краски и новой мебели — запах начала, запах возможностей. Я шёл по коридорам, которые скоро наполнятся пациентами и персоналом, и чувствовал, как сердце бьётся чаще.

Моё. Это всё — моё. Мой центр. Моя мечта.

Барон вёл меня к главной аудитории — огромному залу, устроенному амфитеатром. Идеальное место для лекций, конференций… и турниров.

Он открыл двери.

Я замер на пороге.

Людей было много. Очень много.

Они сидели на рядах, поднимающихся вверх, как ступени храма, — молодые и старые, мужчины и женщины, в дорогих костюмах и скромной одежде. Столичные щёголи и провинциальные труженики. Все они смотрели на сцену — на пустую пока трибуну, на экран за ней — с одинаковым выражением напряжённого ожидания.

— Сколько их здесь? — спросил я тихо.

Барон сверился со списком на планшете.

— Девяносто пять. Пятеро не смогли приехать в последний момент. Болезни, семейные обстоятельства, отказы в отпуске…

Девяносто пять. Девяносто пять лучших диагностов Империи, собранных в одном месте. Моя армия. Мои кандидаты.

— Готовы? — барон посмотрел на меня.

— Готов.

Я пошёл к сцене. Мои шаги гулко отдавались в притихшем зале. Девяносто пять пар глаз следили за мной — оценивающе, выжидающе, с любопытством и настороженностью.

Я поднялся на трибуну. Оглядел зал.

Лица. Десятки лиц. Сосредоточенные, взволнованные, амбициозные. Молодые и не очень. Уверенные в себе и сомневающиеся. Все они приехали сюда за одним — за шансом доказать, что достойны.

— Здравствуйте, уважаемые коллеги, — начал я, и мой голос разнёсся по залу, усиленный микрофонами. — Я рад приветствовать вас в Муроме на первом в истории Империи Диагностическом турнире. Меня зовут Илья Разумовский, и я…

Мой взгляд скользил по рядам, автоматически оценивая аудиторию. Первые ряды — люди постарше, в дорогих костюмах. Столичные специалисты, судя по всему. Средние ряды — смесь возрастов и стилей. Провинциалы, энтузиасты, те, кто приехал за славой и признанием.

И верхние ряды. Тень. Тишина.

Моё внимание зацепилось за что-то. Что-то неправильное. Что-то, чего не должно было быть.

В самом последнем ряду, в тени, у самой стены, сидела фигура.

Тёмная кофта с глубоким капюшоном. Лицо полностью скрыто. Неподвижная поза — как статуя, как тень, как что-то нечеловеческое.

И взгляд. Я не видел глаз — но чувствовал взгляд. Пристальный, тяжёлый, пронизывающий.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым. — Смотри кто там сидит. Я не вижу его ауры. Вообще. Как будто там пустота. Или… или очень сильная защита.

Кто это? Почему он прячет лицо? Служба безопасности барона должна была проверять всех на входе. Это один из конкурсантов? Или кто-то, кого здесь быть не должно?

— … и я надеюсь, что этот турнир станет началом новой эры в диагностической медицине Империи, — мои губы продолжали говорить заготовленную речь, но разум был далеко. — Вы все доказали свой талант на первом этапе. Теперь пришло время доказать его на практике…

Фигура не шевелилась. Сидела неподвижно, как камень.