Лекарь Империи 13

Глава 14

Барон откашлялся.

— Денис Грач, — он сделал широкий жест в сторону кресла, как будто представлял почётного гостя на светском рауте, — отныне занимает должность независимого аудитора диагностического центра. Официально. С контрактом, с зарплатой, со всеми полагающимися привилегиями.

— Щедро, — я не изменил позы. — Но повторю свой вопрос — и какие же у него задачи?

— Контроль качества медицинских процедур. Мониторинг соблюдения протоколов. Анализ ошибок и недочётов в работе персонала. Составление отчётов. Рекомендации по улучшению процессов.

— Включая мои ошибки? — я поднял бровь.

— Включая все ошибки, — барон развёл руками с видом человека, который говорит очевидные вещи. — В этом и суть независимого аудита, Илья. Внешний наблюдатель, который не связан личными отношениями с персоналом и может дать объективную, непредвзятую оценку. Стандартная практика в любом серьёзном бизнесе.

— Мы не бизнес. Мы больница.

— Больница, которая получает частное финансирование. Моё финансирование. И я, как инвестор, имею право знать, эффективно ли расходуются мои средства.

Грач откусил ещё кусок бутерброда. Прожевал — долго, смакуя. Сглотнул. И наконец заговорил.

— Проще говоря, Разумовский, — его голос был сытым и довольным, как у кота после миски сливок, — я буду следить за каждым твоим шагом. За каждым решением, которое ты принимаешь. За каждым назначением, которое ты делаешь. За каждой операцией, за каждым диагнозом, за каждым словом, которое ты говоришь пациентам.

Он отряхнул пальцы — крошки снова полетели на ковёр — и откинулся в кресле.

— И когда ты облажаешься — а ты облажаешься, Разумовский, все садятся в лужу рано или поздно — я буду рядом. С подробным, документально подтверждённым отчётом для барона и, если понадобится, для Столичной Гильдии.

Он ухмыльнулся — той самой кривой ухмылкой, которая делала его измождённое лицо ещё более неприятным.

— Будет… — он сделал паузу, словно подбирая слово, — весело. Очень весело.

Я молча смотрел на него.

— Двуногий, — голос Фырка был ленивым, почти сонным. — Этот тип меня утомляет. Столько пафоса, столько театра. Можно я пойду вздремну?

— Погоди. Мне нужна твоя оценка, — было интересно, думаем ли мы в правильном направлении. Обычно наши умозаключения сходились.

— Оценка чего? Его психических отклонений? Или его способности уничтожать дорогие ковры?

— Его мотивации. Почему барон это делает.

— А, это, — Фырк зевнул. — Ну это же очевидно. Барон не идиот. Он видит, что Грач — талант. Таких мало. И он видит, что Грач — неуправляем.

— И?

— И он делает то, что делает любой умный хозяин с бешеной собакой, которую жалко усыплять. Надевает на неё намордник и сажает на цепь. «Независимый аудитор» — это и есть цепь. Грач думает, что получил власть. А на самом деле его просто заперли в клетке. Красивой, позолоченной клетке с табличкой «Эксперт» на дверце.

Я почувствовал, как уголок губ дёрнулся в непрошеной улыбке. Фырк, как всегда, был прав.

Барон фон Штальберг не стал бы держать врага в собственном тылу просто так. Не стал бы давать оружие человеку, который может использовать его против общего дела. Он слишком расчётлив для этого. Слишком прагматичен.

Значит, это не оружие. Это поводок.

«Независимый аудитор». Красивое название. Солидное. Звучит почти как «советник» или «консультант». Должность, которая удовлетворяет эго Грача, даёт ему ощущение власти и значимости. Но при этом не даёт реальных полномочий и возможности вмешиваться в работу. Приказывать он не сможет.

Он будет писать отчёты. Никто не обязан их читать. Он будет искать ошибки. Никто не обязан их исправлять. Он будет «дышать в затылок». Но это только раздражает, не убивает.

Умно. Очень, очень умно. Цель этого пока не ясна, но я думаю, что чуть позднее спрошу о ней у него. А пока… пусть поиграются.

— Понятно, — сказал я вслух.

Грач нахмурился. Это явно не та реакция, которую он ждал. Он ждал криков. Угроз. Хлопанья дверьми. Ультиматумов в стиле «или он, или я». Драмы.

А я просто сказал «понятно».

— Понятно? — переспросил он, подавшись вперёд. — И всё? Просто «понятно»?

— А что ещё?

Я оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов к центру комнаты. Не к Грачу — мимо него. Как будто его кресло было пустым.

— Твоё мнение меня не интересует, Грач. Ни как диагноста, ни как человека, ни как сына моего наставника. Если барону нравится тратить деньги на твои отчёты — пожалуйста. Его деньги, его право. Я не собираюсь обсуждать с ним кадровую политику.

Я повернулся к Штальбергу.

— Сколько вы ему платите?

Барон моргнул — вопрос застал его врасплох.

— Это… это конфиденциальная информация…

— Примерно?

— Ну… стандартная ставка для консультанта такого уровня…

— То есть раза в три больше, чем мы платим ординаторам. Хорошо. Это ваши деньги, барон. Тратьте как хотите.

Я снова повернулся к двери.

— Только не путайся под ногами, Грач. Место аудитора — в архиве с бумажками, а не в операционной. Хочешь читать отчёты — читай. Хочешь писать докладные — пиши. Но в палаты — только с моего разрешения.

— Ты не можешь мне запретить, — Грач вскочил с кресла. — Я подчиняюсь барону, не тебе. Мой контракт…

— Твой контракт не даёт тебе права вмешиваться в лечебный процесс, — я обернулся через плечо.

Грач открыл рот — и закрыл. Он не подумал об этом. Слишком увлёкся своей маленькой местью, своим театром с бутербродами и угрозами, чтобы продумать юридические детали.

— Сиди в кабинете, — я открыл дверь. — Читай отчёты. Пиши докладные. Ищи ошибки в документации. Но в палаты — только с моего письменного разрешения. И только в сопровождении кого-то из персонала. Это не обсуждается.

Я вышел в коридор.

Барон догнал меня через несколько шагов. Придержал за локоть — мягко, почти незаметно.

— Илья. На минуту.

Я остановился.

— Мы в одной лодке, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты это понимаешь, правда? Мы оба хотим одного и того же. Успеха центра. Хороших результатов. Репутации.

— Понимаю.

— Тогда доверься рулевому, — он чуть улыбнулся. — Шторм уляжется. Команда останется. А этот…

Он бросил быстрый взгляд в сторону кабинета, где остался Грач.

— Этот пригодится. Поверь мне. Я знаю, что делаю.

Я посмотрел ему в глаза. Умные, с морщинками в уголках. Глаза человека, который много повидал и многому научился.

— Понял, барон. Вы его дрессируете.

Штальберг не ответил. Только чуть дёрнул уголком губ — то ли улыбка, то ли нервный тик.

— Ладно, — я кивнул. — Я подыграю. Пусть сидит в своём кабинете, пусть пишет свои отчёты. Но если он укусит — если он хоть раз навредит пациенту или помешает работе…

— Тогда ты будешь в своём праве, — барон кивнул. — Полностью. Я не буду возражать.

Я развернулся и пошёл по коридору.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты понял, что только что произошло?

— Понял. Барон дал мне карт-бланш. Если Грач облажается — я могу сделать с ним всё что угодно, и барон не встанет на его защиту.

Дом встретил меня запахом еды и тёплым светом.

После больницы с её стерильными коридорами, холодным светом ламп и постоянным напряжением квартира казалась другим миром. Миром, где можно снять халат, расстегнуть ворот рубашки, сбросить туфли у порога и просто дышать.

Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушал.

Вероника была на кухне. Я слышал, как она что-то напевает себе под нос — тихо, почти неслышно. Какую-то мелодию без слов, лёгкую и грустную одновременно. Слышал позвякивание посуды, шипение чего-то на сковороде, стук ножа о разделочную доску.

Домашние звуки. Простые, обычные. Звуки, ради которых стоило возвращаться.

Я скинул пиджак, повесил на крючок. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И только потом пошёл на кухню.

Вероника обернулась, услышав мои шаги. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая каждый раз делала со мной что-то странное. Что-то, чему я до сих пор не нашёл медицинского объяснения.

— Ты поздно, — она не спрашивала, констатировала.

— Турнир, — я подошёл к ней сзади, обнял за талию. Уткнулся носом в её волосы. Они пахли чем-то цветочным, тёплым, домашним. — День был… насыщенным.

— Насыщенным? — она хмыкнула. — Это одно слово для этого. Я слышала другие.

— Какие?

— Катастрофическим. Скандальным. Эпическим провалом.

Она повернулась в моих руках, посмотрела мне в лицо.

— Про актёра с эпилепсией все говорят. Про то, как ты предсказал, что пациент Лескова потеряет сознание, и угадал с точностью до минуты. Про загадочного участника в капюшоне, который исчез, а потом появился и спас человека.

— Больничные сплетни работают быстрее телеграфа.

— Это называется «сарафанное радио», милый. И оно работает со скоростью света, — она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. — Ты устал. Я вижу.

— Есть такое.

— Тогда садись. Ужин почти готов. Я сделала твою любимую — рыбу с овощами. И открыла бутылку того белого, которое ты хвалил.

Мы ели в полумолчании — первые несколько минут. Я был слишком голоден, чтобы разговаривать, слишком вымотан, чтобы поддерживать беседу. А она понимала это и не лезла с вопросами, не пытаясь заполнить тишину пустой болтовнёй.

Это было одним из многих качеств, за которые я её любил. Умение молчать, когда нужно молчать. Умение просто быть рядом, не требуя ничего взамен.

Рыба была отличной. Вино — холодным и свежим. Свечи на столе отбрасывали тёплые тени. За окном темнел вечерний Муром, мерцали огни соседних домов.

Вечер о котором мечтаешь после особенно тяжёлых дней.

Но я видел, что Вероника нервничает.

Когда первый голод был утолён и я откинулся на спинку стула с бокалом вина в руке, она заговорила.

— Я была у отца сегодня.

— Я слежу за ним.

— Я знаю. Но-о…

Она замолчала. Снова закрутила бокал в пальцах.

— Но?

Вероника подняла на меня глаза. В них было что-то, чего я не привык видеть. Страх? Тревога?

— Там был Шпак.

Я поставил бокал на стол. Медленно, осторожно.

— Шпак?

— Да. Он приехал провести повторное обследование. Говорит, это стандартная процедура. Проверка на остаточные следы ментального воздействия. Контроль динамики восстановления.

— И что он нашёл?

Вероника сглотнула. Её руки, лежавшие на столе рядом с тарелкой, чуть дрожали.

— Он был странным, Илья. Не таким, как обычно. Дёрганым. Злым. Ходил по палате кругами, бормотал что-то себе под нос, переспрашивал одно и то же по несколько раз.

Вероника отставила бокал и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно.

— Он сказал, что у него есть подозрения. Что паразит… что паразит мог быть подсажен намеренно.

Я замер с бокалом на полпути ко рту.

— Подозрения? На чём основанные?

— Какие-то косвенные признаки. Он не объяснял подробно, ты же знаешь Шпака — говорит загадками, смотрит так, будто читает твои мысли… — она осеклась. — Ну, он и читает, наверное. Но суть в том, что он с кем-то консультировался. С коллегами из столицы, кажется. Показывал им результаты сканирования.

— И что? — я поставил бокал на стол. — Они что-то нашли?

Вероника покачала головой.

— Нет. По крайней мере, он сказал, что нет. Что это только подозрения, только гипотеза. Да и он ничего не нашел.

Она замолчала. Смотрела на свои руки, на пальцы, которые нервно теребили край салфетки.

— Но он был так уверен, Илья. Так… одержим этой идеей. Как будто уже знает правду, просто не может её доказать.

Тишина. Где-то за окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез.

— Илья, — её голос дрогнул. — Мне страшно.

Три слова. Простые, тихие. И от них что-то сжалось у меня внутри — больно, остро.

Я встал, обошёл стол. Опустился рядом с её стулом и взял её за руки. Холодные. Ледяные пальцы, несмотря на тёплый вечер.

— Шпак — параноик, — сказал я мягко. — Ты же знаешь менталистов. Профессиональная деформация. Когда всю жизнь копаешься в чужих мозгах, начинаешь видеть тени там, где их нет. Заговоры за каждым углом, враги под каждой кроватью.

— Но если он прав…

— Он сам сказал, что ничего не нашёл. Подозрения — это не доказательства. Гипотеза — это не факт.

Я потянул её к себе, и она подалась — легко, безвольно, как человек, который устал бояться в одиночку. Прижалась ко мне, уткнулась лицом в мою грудь. Я обнял её, положил подбородок на макушку.

— Всё будет хорошо, — сказал я тихо. — Мы в безопасности. Здесь, в этом доме. Рядом друг с другом.

Она не ответила. Просто дышала — медленно, глубоко. Я чувствовал, как постепенно расслабляются её плечи, как уходит напряжение из её тела. Как она позволяет себе поверить мне.

А в голове крутилась совсем другая мысль.

Может, и не параноик.

Шпак — странный, да. Дёрганый, подозрительный, видящий заговоры там, где их нет. Но он не дурак. Он не стал бы консультироваться с коллегами из столицы, если бы не увидел что-то реальное. Тратить время и репутацию на пустые догадки не совсем в его стиле.

Косвенные признаки. Что это значит? Следы внешнего воздействия? Особенности внедрения паразита? Что-то в ментальном отпечатке, что указывает на искусственное происхождение?

Надо будет поговорить с ним. Серьёзно, с глазу на глаз. Вытрясти всё, что он знает и о чём только догадывается.

Если кто-то целился в мою семью — я должен знать, кто. И зачем.

— Двуногий, — голос Фырка был тихим, почти осторожным. — Ты ведь не веришь в то, что говоришь ей?

— Не сейчас, Фырк.

— Понимаю. Но будь осторожен. Страх за близких — плохой советчик.

Утро выдалось холодным и ясным.

Небо над Муромом было чистым. Солнце светило ярко, но не грело — его лучи были холодными, отстранёнными, как улыбка вежливого незнакомца.

Главный зал конференц-центра Диагностического центра был заполнен до отказа.

Тридцать участников турнира сидели в первых рядах — напряжённые, собранные, готовые услышать свою судьбу. Кто-то нервничал, постоянно поправляя воротник или галстук; кто-то сидел неподвижно, с каменным выражением лица, пряча эмоции под маской безразличия; кто-то шёпотом переговаривался с соседом, пытаясь угадать результаты.

За ними располагались журналисты — их было меньше, чем вчера, охрана пропустила только аккредитованных. Но и тех хватало: камеры поблёскивали объективами, диктофоны были наготове, блокноты раскрыты.

Кобрук сидела в первом ряду справа, рядом с бароном. Шаповалова не было. После вчерашнего ему нужно было время.

Грач сидел в заднем ряду, отдельно от всех. Без капюшона — впервые за всё время турнира. В руках — блокнот и ручка. Нога закинута на ногу. Вид довольный, оценивающий. Как у критика, пришедшего на премьеру пьесы, которую он заранее решил разгромить.

Аудитор на рабочем месте.

Я игнорировал его существование. Смотрел на зал, сквозь него, мимо него — как будто его кресло было пустым.

— Доброе утро, — мой голос разнёсся по залу. Твёрдый, спокойный. — Надеюсь, все успели отдохнуть. Вчерашний день был… показательным.

Пауза. Я обвёл взглядом участников. Тридцать пар глаз смотрели на меня — с надеждой, со страхом, с ожиданием.

— Он показал многое. Показал, кто из вас умеет думать под давлением. Кто сохраняет голову в критической ситуации. Кто способен слушать пациента, а не только аппаратуру.

Ещё одна пауза.

— И он показал.

Несколько человек поёжились. Рогожин, сидевший во втором ряду, смотрел в пол, старательно избегая моего взгляда. Лесков, третий ряд, крайнее место — сохранял невозмутимое выражение лица, но я заметил, как дёрнулся уголок его губ.

— Медицина — это командный спорт, — продолжил я. — Не индивидуальный. Не соревнование эго. Здесь нет места одиночкам, которые думают только о своей славе, только о своих достижениях, только о своей карьере.

Я сделал шаг из-за трибуны. Ближе к краю сцены. Ближе к залу.

— Одиночки в медицине — умирают первыми. И забирают с собой пациентов.

Тишина в зале стала физически ощутимой.

Я вернулся к трибуне, взял со стола лист бумаги.

— По результатам первых двух этапов в финал выходят десять человек. Я назову их имена.

Зал затих окончательно. Слышно было только дыхание — тридцать человек дышали в унисон, неглубоко, осторожно, боясь пропустить своё имя.

— Семён Величко.

Семён вздрогнул, как от удара током. Его глаза расширились, рот приоткрылся — классическое выражение человека, который не может поверить в услышанное. Потом до него дошло. Потом он расплылся в улыбке

Он заслужил. Чёрт возьми, он заслужил эту улыбку. После вчерашнего триумфа с ревматоидным артритом, после того как он не побоялся спорить с Рогожиным, после того как доказал, что провинциальный ординатор может быть лучше столичного сноба — он заслужил.

— Захар Коровин.

Старик в первом ряду хмыкнул. Коротко, почти неслышно. Кивнул сам себе, как будто не сомневался ни секунды. Наверное, так и было. Коровин из тех людей, которые точно знают себе цену — и никогда её не занижают.

— Александра Зиновьева.

Она приняла новость с достоинством. Лёгкий кивок, едва заметная улыбка, сдержанный выдох. Женщина, которая привыкла побеждать. Для неё попадание в финал — не награда, а ожидаемый результат.

— Елена Ордынская.

Ордынская выдохнула — громко, с облегчением. После вчерашнего инцидента в палате, после того как актёр рухнул в судорогах прямо у неё на глазах, она наверняка думала, что её шансы уничтожены. Что её запомнят как участницу, при которой случилось ЧП.

Но я запомнил другое. Запомнил, как она держала голову пациента во время судорог, не давая ему удариться. Как выполняла команды Грача. В медицине иногда правильнее всего верно определить кого важнее слушать в данный момент.

— Глеб Тарасов.

Военная выправка, каменное лицо. Только глаза блеснули — на секунду, не больше. Потом маска вернулась на место. Военные умеют прятать эмоции лучше всех.

Ещё пять имён. Пять финалистов, которые доказали свою компетентность. Каждый по-своему, каждый со своими сильными и слабыми сторонами, но все — достойные места в финале.

Зал зашумел. Участники переглядывались, пересчитывали — на пальцах, в уме, по губам. Десять человек. Десять финалистов.

Но оставался ещё один.

Лесков сидел с прямой спиной, скрестив руки на груди. На его лице было выражение спокойной уверенности — той самой, которую дают связи, деньги и власть. Он знал, что пройдёт. Был абсолютно уверен в своей неприкосновенности.

Дядя в министерстве. Звонок с угрозами. Намёки на неприятности. Всё то, на что он опирался всю свою карьеру, все свои тридцать с лишним лет жизни.

Я сделал паузу. Долгую, театральную. Медленно поднял взгляд от листа. Посмотрел прямо на него.

— И у нас есть одиннадцатый финалист.

Шёпот прокатился по залу — волной, как круги по воде от брошенного камня.

— Мастер Павел Лесков.

Лесков чуть приподнял подбородок. Победная улыбка начала появляться на его губах — самодовольная, торжествующая. Улыбка человека, который победил систему.

— К сожалению, — я сделал акцент на этом слове, и улыбка застыла, — я не могу исключить его. Несмотря на… — пауза, — спорные результаты вчерашнего этапа.

Улыбка медленно сползала с его лица.

— У Мастера Лескова есть особые обстоятельства, — продолжил я ровным голосом, без тени эмоций. — Очень влиятельные обстоятельства.

Тишина в зале стала оглушительной. Никто не дышал.

— Поэтому он проходит дальше. Вне конкурса. Не по результатам — по протекции.

Взрыв.

Шёпот превратился в гул. Журналисты строчили в блокнотах так быстро, что ручки, казалось, дымились. Камеры жужжали, снимая всё: моё лицо, лицо Лескова, реакцию зала.

Лесков сидел неподвижно, и его лицо покрывалось красными пятнами — на щеках, на шее, на лбу.

Он прошёл в финал. Но какой ценой? Ценой любого шанса когда-либо стать своим в профессиональном сообществе.

Он будет в финале — но все будут знать, что он там не заслуженно.

Я поднял руку, и зал постепенно затих.

— А теперь — о финальном задании.

— Забудьте про пары, — сказал я, когда в зале наконец установилась относительная тишина. — Забудьте про соревнование друг с другом.

Одиннадцать финалистов смотрели на меня со смесью настороженности и любопытства. Они не понимали, к чему я веду. Турнир — это соревнование. Соревнование предполагает победителя. Как можно забыть про соревнование?

— Финальный этап — это не гонка, — продолжил я. — Не забег, в котором побеждает самый быстрый.

Я сделал шаг вперёд, к краю сцены.

— Сегодня вы — одна команда. Один консилиум. Одиннадцать врачей разных специальностей, разных школ и опыта, работающих над одной задачей.

Зиновьева нахмурилась. Коровин хмыкнул. Тарасов сохранял каменное лицо, но я видел, как чуть сузились его глаза. Он просчитывал варианты.

— В палате номер один, — я кивнул в сторону коридора, ведущего к стационару, — лежит пациент. Реальный. Не актёр. Человек, который страдает от болезни, которую никто не может определить.

Пауза.

— От него отказались три клиники. Две столичные — включая Императорский Медицинский Центр — и одна губернская. Лучшие специалисты империи потратили месяцы на обследования. Провели сотни анализов, десятки консультаций. И не смогли поставить диагноз.

Шёпот прокатился по залу. Случаи, от которых отказывается Императорский Центр — это редкость. Это либо безнадёжные пациенты, либо… либо что-то действительно необычное.

— У вас есть доступ ко всем ресурсам нашего центра, — продолжил я. — Лаборатория — любые анализы, любые исследования. МРТ, УЗИ, КТ — всё оборудование в вашем распоряжении. Консультации специалистов — любых, кого сочтёте нужным привлечь.

Я обвёл их взглядом.

— Но главный ресурс — это ваши мозги, опыт и знания. И ваше умение работать вместе.

Ещё одна пауза.

— Вы должны поставить диагноз. Вместе. Как команда. Не как одиннадцать соперников, а как одиннадцать союзников. Если справитесь — победит лучший из вас, тот, кто внесёт наибольший вклад в общий успех.

Зал загудел.

— Мастер Разумовский, — Зиновьева подняла руку. — Позвольте вопрос.

— Да?

— Как будет оцениваться индивидуальный вклад каждого участника? Если мы работаем командой, если диагноз ставится коллективно — как определить, кто заслуживает победы больше других?

Хороший вопрос. Умный вопрос. Именно такой, какой я ожидал от неё.

— Члены жюри будут наблюдать за вашей работой, — я кивнул в сторону первого ряда, где сидели Кобрук и барон. — Критерии я оставлю при себе. Вы все проявили себя с положительной стороны, продолжайте в том же духе.

Зиновьева кивнула, но явно была не удовлетворена ответом. Коровин хмыкнул — одобрительно или скептически, я не мог сказать.

— Ещё вопросы?

Пауза. Их не было.

— Палата номер один, — я подвёл итог. — У вас есть время до заката. Все ресурсы центра — в вашем распоряжении. Работайте. И удачи.

Одиннадцать человек поднялись и направились к выходу. Остальные начали понуро разбредаться. Они теперь могли присоединиться к зрителям.

Я спустился со сцены, собираясь идти в мониторную — наблюдать за работой финалистов через камеры. В голове уже складывался план: расположить кресло так, чтобы видеть все экраны одновременно, попросить Кобрук делать заметки, самому следить за динамикой группы.

И остановился.

Из бокового прохода, из тени, которую отбрасывала тяжёлая бархатная кулиса, вышел Магистр Журавлёв.

Он выглядел странно. Возбуждённым, почти лихорадочным. Его обычно бледное, кислое лицо было розовым, глаза блестели.

В руках он держал свёрнутую газету.

— Мастер Разумовский, — он подошёл ко мне быстрым шагом, почти подбежал. — Есть минута? Буквально одна минута, это важно.

— Что на этот раз? — нахмурившись спросил я.

Он протянул мне газету.

«Имперский Вестник». Свежий выпуск, первое утреннее издание. Бумага ещё хрустела, типографская краска ещё пахла — резко, химически.

Заголовок на первой полосе был жирным, кричащим. Таким, что бросался в глаза с расстояния в несколько шагов, таким, что заставлял прохожих останавливаться у газетных киосков.

«СКАНДАЛ В МИНЗДРАВЕ: Родственные связи против гильдийской этики».

Под заголовком — фотография. Лесков-младший, снятый вчера в коридоре больницы. Лицо напряжённое, глаза злые. Неудачный ракурс, неудачное освещение. Идеальный снимок для скандальной статьи.

Я развернул газету, пробежал глазами текст.

Цитаты — мои цитаты с прошлого этапа. «Пациент — не шахматная фигура», «Мне плевать на ваши связи», «Медицина — не место для кумовства». Всё, что я говорил, всё, что журналисты записывали на свои диктофоны.

Описание провала Лескова в палате — подробное, с деталями. Как он улыбался и держал пациента за руку, пока тот задыхался. Как я предсказал потерю сознания за три минуты. Как пациент действительно упал, а Лесков метался по палате, не зная, что делать.

И намёки. Много намёков. На коррупцию, на кумовство, на «гнилую систему, которая продвигает бездарей по протекции и душит талантливых специалистов».

Рыжая журналистка. Та самая, с лисьим личиком и острыми глазами. Она сделала свою работу. И сделала её хорошо.