Лекарь Империи 13

Глава 13

Единственными звуками были гудение серверов в углу — монотонное, равнодушное ко всему происходящему — и хриплое, надсадное дыхание Шаповалова.

Я одним взглядом показал барону, что обсудим это позже и посмотрел на своего наставника.

Он сидел в кресле так, будто из него разом вынули все кости. Сгорбился, уронил руки на колени, голова опущена. Ещё час назад это был Игорь Степанович Шаповалов — легенда хирургии. Человек, перед которым трепетали ординаторы и которого уважали даже те, кто его ненавидел.

А сейчас передо мной был старик. Раздавленный, опустошённый. Постаревший лет на двадцать за один вечер.

Его руки лежали на коленях ладонями вверх. Пальцы мелко дрожали. Я видел, как он пытается справиться с этой дрожью, как сжимает кулаки — но дрожь не унималась.

Внутри шевельнулась жалость. Захотелось подойти, положить руку на плечо, сказать что-то утешительное. «Всё наладится, Игорь Степанович». «Он одумается, просто нужно время». «Время лечит любые раны».

Банальности. Пустые слова, которые ничего не значат и никому не помогают.

Я задавил это желание. Буквально представил, как беру эту жалость и запихиваю куда-то глубоко внутрь, туда, где она не будет мешать.

Жалость сейчас была бы унизительной. Хуже, чем молчание. Шаповалов — сильный человек. Был сильным человеком. И последнее, что ему нужно — это чтобы на него смотрели с сочувствием, как на больного или умирающего.

Ему нужно другое — чтобы кто-то взял ситуацию под контроль. Чтобы кто-то принял решения, которые он сам принять не может. И сказал ему, что делать дальше — потому что сам он сейчас не способен думать.

Эмоции — роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока остальные играют в драму, кто-то должен держать конструкцию, чтобы она не рухнула. И если не я — то кто?

Я подошёл к креслу и присел на корточки, чтобы оказаться на уровне его глаз. Поза неудобная, колени упирались в жёсткий пол, но мне было важно не нависать над ним. Не давить. Просто — быть рядом.

— Игорь Степанович.

Он не отреагировал. Продолжал смотреть в пол, на свои дрожащие руки.

— Игорь Степанович, посмотрите на меня.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом он медленно, как во сне, поднял голову. Взгляд был пустым, расфокусированным. Он смотрел на меня, но не видел — или видел что-то другое, что-то, что было у него внутри.

— Илья… — голос был хриплым, надтреснутым, совсем не похожим на тот уверенный баритон, которым он читал лекции и отдавал распоряжения. — Я должен… Мне нужно пойти за ним. Поговорить. Объяснить…

— Нет.

Одно слово. Короткое и жёсткое.

Он вздрогнул, и в его глазах появилось что-то похожее на осмысленность.

— Но я…

— Прямо сейчас вы сыну не поможете.

Он вздрогнул снова — сильнее, заметнее. Слово «сын» ударило по нему как электрический разряд.

— Послушайте меня, Игорь Степанович, — я говорил ровно, спокойно, как говорят с пациентом в шоке. — Он злится. Он приехал сюда, чтобы злиться. Копил эту злость пять лет — может, дольше. И сейчас, в эту минуту, он не способен слышать ничего, кроме собственной обиды.

Шаповалов открыл рот, чтобы возразить. Я поднял руку, останавливая его.

— Любой разговор сейчас только усугубит ситуацию. Вы скажете что-то — из лучших побуждений, от чистого сердца — а он услышит совсем другое. Услышит то, что хочет услышать. И пропасть между вами станет ещё глубже.

— Но что же мне делать? — в его голосе было отчаяние. — Я не могу просто… сидеть и ждать. Столько лет я ждал. Не знал, жив он или мёртв. А теперь он здесь, в этом же городе, и я должен…

— Вы должны пойти к семье.

Он замолчал, глядя на меня непонимающе. Я положил руку ему на плечо. Крепко, по-мужски.

— Идите к ним, Игорь Степанович. Посидите с Алёной, подержите её за руку. Поговорите с Мишкой о чём-нибудь простом — о погоде, о книгах, о том, что он будет делать, когда выпишется. Пусть они станут вашей терапией сегодня. Пусть их любовь согреет вас — вместо холода, который вы получили от старшего сына.

Пауза.

— А с этим… — я кивнул в сторону двери, за которой исчез Грач, — разберёмся позже. Когда все остынут и пройдёт первая волна. Сейчас он не готов слушать. Но те, кто ждёт вас в больнице — они готовы любить. Идите к ним.

Шаповалов смотрел на меня долго, молча. Я видел, как в его глазах идёт борьба. Отцовский инстинкт кричал: «Беги за ним! Догони! Объясни!» А разум — тот самый острый, аналитический разум, который сделал его отличным хирургом — понимал, что я прав.

Потом что-то дрогнуло в его лице. Напряжение отпустило. Плечи, которые были подняты к ушам, медленно опустились.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Как всегда прав. Проклятье, Илья, когда ты успел стать таким…

Я не ответил. Просто подал ему руку, помогая встать.

Он поднялся тяжело, как старик. Постоял секунду, держась за мою руку, словно боялся упасть. Потом выпрямился, расправил плечи. Это было усилие — я видел, чего ему стоило принять вертикальное положение и изобразить подобие достоинства.

— Илья… — он остановился у двери, обернулся. — Спасибо. За всё. За то, что говоришь прямо. И не утешаешь меня как… как инвалида какого-то.

— Не за что, Игорь Степанович.

— И… — он замялся. — Присмотри за ним. Если сможешь. Я знаю, он сложный. Знаю, что наговорил тебе гадостей. Но он не плохой. Правда, не плохой. Просто… сломанный. Я сломал его. Своими руками, своим… — он не договорил, махнул рукой.

— Просто недолюбленный, — закончил я за него. — Я понимаю, Игорь Степанович. Идите. И постарайтесь отвлечься, хорошо? Вы нужны больнице и своим пациентами. Операции сами себя не сделают.

Он кивнул. Открыл дверь. Остановился на пороге.

— Он талантлив, — сказал вдруг. — Я серьёзно, Илья. Я видел много одарённых людей за свою жизнь, но Игорь… Денис… — он поправился с видимым усилием, — он особенный. Если бы я мог… если бы мы могли…

— Идите, — мягко повторил я. — Завтра поговорим.

Дверь закрылась за ним.

Я остался один в мониторной. На экранах мелькали картинки из палат — турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, пациенты ждали диагнозов. Жизнь шла своим чередом.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — Ты хорошо с ним поговорил. Жёстко, но правильно. Он бы сейчас наломал дров.

— Спасибо, Фырк.

— И что теперь? Какой план?

— План? У меня тридцать участников в разгаре второго этапа. Пресса, которая рыщет по коридорам в поисках скандалов. Актёр с эпилепсией в реанимации. И гений-психопат, который обещал стать моим персональным кошмаром.

— Звучит весело.

— Не то слово.

Я направился к двери. Нужно было вернуться к работе. Но мысли о Граче не отпускали. Он не просто обиженный сын, устроивший истерику. За всей этой яростью, за презрением и жестокостью скрывалось что-то ещё.

Я видел, как он останавливал кровотечение в мозгу. Видел холодное свечение, которое исходило от его рук — не тёплое, золотистое, как у обычных целителей, а какое-то… другое. Синеватое. Мертвенное.

Искра Грача была больной. Или изменённой. Или проклятой — если верить в такие вещи. Это не свойственно лекарям. Наша магия — живая, тёплая, несущая исцеление. А то, что я почувствовал от Грача, было чем-то противоположным. Как будто он лечил не жизнью, а… чем-то другим.

Нужно будет разобраться. Понять, что с ним произошло. Что превратило талантливого молодого врача в это… это существо с потухшими глазами и ледяной магией.

Но это — позже. Сейчас — турнир.

Кивнув барону и получив в ответ одобрение взмахом руки, я вышел в коридор и направился к палатам.

Рогожин листал результаты уже сорок минут.

Семён стоял у стены, наблюдая за тем, как столичный сноб перебирает бумаги с нарастающим раздражением. Стопка результатов на тумбочке рядом с кроватью росла — анализы крови, снимки, заключения специалистов. Всё, что Рогожин назначил в первые часы работы с пациентом, уже вернулось из лаборатории.

И ничего не показало.

— МРТ головного мозга — норма, — Рогожин бросил снимок на кровать. — МРТ позвоночника — возрастные изменения, ничего критичного. КТ грудной клетки — чисто. Токсикологическая панель — следовые количества, в пределах допустимого для работника химпроизводства.

Он расхаживал по палате, заложив руки за спину, как генерал, чья армия только что проиграла сражение. Каждый шаг был резким, раздражённым. Театральность никуда не делась, но теперь в ней сквозило разочарование.

— Генетика — никаких маркеров предрасположенности. Анализ на тяжёлые металлы — норма. Спинномозговая жидкость — без патологии.

Он швырнул последний листок на стопку.

— Чёрт знает что. Все исследования чистые, а пациент еле руки разгибает.

Михаил Степанович сидел на кровати и смотрел на всё это с тоской человека, который уже сто раз проходил через подобное. Его лицо было серым, усталым. Под глазами залегли тёмные круги. Руки, лежавшие на коленях, были слегка скрючены — суставы не позволяли полностью разогнуть пальцы.

— Я же говорил, господин лекарь, — он попытался вставить слово, — это после завода началось. Может, если бы вы…

— Анамнез записан, — отмахнулся Рогожин, даже не повернув головы. — Токсикология чистая. Значит, дело не в заводе. Нужно копать глубже. Назначим повторную панель, расширенную генетику, консультацию ревматолога для проформы… Объективные данные важнее субъективных ощущений. Пациент всегда думает, что знает причину своей болезни. Обычно он ошибается.

Семён стиснул зубы.

Он уже час слушал эту чушь. Час смотрел, как Рогожин игнорирует очевидное, как он громоздит назначение на назначение, превращая простой случай в монстра из ста анализов и десяти консультаций.

А ведь ответ лежал на поверхности. Нужно было только слушать.

— Может, всё-таки выслушаем пациента подробнее? — Семён не выдержал. — Он говорил про работу на химзаводе, про отсутствие защиты, про то, что симптомы начались именно после…

— Величко, — Рогожин обернулся с выражением снисходительного терпения. Так смотрят на ребёнка, который задал глупый вопрос. — Я понимаю, что в провинции вас учили слушать бабушкины сказки и ставить диагнозы по запаху. Народная медицина, травки-муравки, «а вот моя соседка говорила». Очень мило, очень душевно.

Он скрестил руки на груди.

— Но в столице, в настоящих медицинских учреждениях, мы используем доказательную медицину. Объективные данные. Аппаратные исследования. Лабораторные показатели. То, что можно измерить, взвесить, сфотографировать.

— Доказательная медицина начинается с анамнеза, — возразил Семён. Голос звучал ровнее, чем он себя чувствовал. — С истории болезни и того, что рассказывает пациент.

— Анамнез — это субъективная информация, — Рогожин поморщился, как от кислого. — Пациент может врать. Преувеличивать. Фантазировать. Путать причину и следствие. А МРТ не врёт никогда. КТ не преувеличивает. Анализ крови не фантазирует.

Семён стиснул планшет так, что заболели пальцы.

Спорить было бесполезно. Рогожин из тех людей, которые слышат только собственный голос. Для него существовало только одно мнение — его собственное. Всё остальное — «провинциальные методы», «бабушкины сказки», «отсталость».

«Ладно. Не хочешь слушать — не надо. Я просто докажу, что ты ошибаешься. Молча. Фактами.»

Результат анализа, который он заказал час назад, должен был уже прийти. Если он прав — если его догадка верна…

Дверь палаты открылась. Семён обернулся — и замер. В дверях стоял Илья.

Он выглядел уставшим. Тени под глазами, напряжённая линия плеч, чуть осунувшееся лицо. Но взгляд был прежним — острым, внимательным, не упускающим ничего.

Илья не сказал ни слова. Просто вошёл, прислонился к стене справа от двери и скрестил руки на груди. Его глаза скользнули по палате — по Рогожину, застывшему посреди комнаты, по Семёну с планшетом, по пациенту на кровати.

И остановились. Он молчал. Просто стоял и смотрел.

Рогожин осёкся на полуслове. Его самоуверенность, которая только что заполняла всю палату, вдруг съёжилась, как проколотый воздушный шар. Он нервно кашлянул, поправил и без того идеально сидящий халат.

— Мастер Разумовский! — голос стал на октаву выше, а на лице расплылась улыбка — неестественная, натянутая. — Какая честь! Мы как раз заканчиваем первичный осмотр. Я уверен, что мы на правильном пути. Комплексное обследование позволит исключить все возможные…

— Продолжайте, — голос Ильи был ровным, нейтральным. — Не обращайте на меня внимания.

Но не обращать внимание было невозможно.

Его присутствие меняло всё — атмосферу, динамику, сам воздух в палате. Рогожин нервничал, путался в словах, потерял свой командный тон. Пациент, наоборот, приободрился — он узнал Илью.

Семён чувствовал спиной взгляд наставника. Не видел его — стоял лицом к кровати — но чувствовал. И это придавало сил. Это напоминало: ты не один. За тобой стоит человек, который верит в тебя.

В дверь постучали. Вошёл лаборант — молодой парень в белом халате, с папкой в руках.

— Результаты анализа, который вы заказывали, лекарь Величко.

Семён взял папку. Открыл. Пробежал глазами строчки цифр.

И почувствовал, как внутри разливается тепло. Как губы сами собой растягиваются в улыбку, которую он едва успел подавить.

Есть.

Рогожин нахмурился, глядя на папку в его руках.

— Что это? Я не назначал никаких дополнительных анализов. Все назначения должны согласовываться со мной, это базовое правило командной работы.

— Зато я назначил, — Семён посмотрел ему в глаза. Голос звучал твёрдо, увереннее, чем он себя чувствовал. — Антитела к цитруллинированному виментину.

Рогожин моргнул.

— Что? К чему?

— К цитруллинированному виментину. Специфический маркер ревматоидного артрита. Более чувствительный, чем стандартный ревматоидный фактор, особенно на ранних стадиях.

— Ты ищешь ревматоидный артрит? — Рогожин фыркнул. Презрительно, высокомерно. — У мужика с химзавода? Который два года дышал растворителями? Это токсикология, деревня! Классическое отравление промышленными ядами! При чём тут суставы?

— Токсины могут быть триггером аутоиммунного процесса, — Семён протянул ему папку. — А показатели превышены в сорок раз. Это серопозитивный ревматоидный артрит. Триггером послужила хроническая интоксикация на производстве. Ваша психосоматика отменяется.

Тишина.

Рогожин смотрел на цифры так, будто они лично его оскорбили. Его лицо медленно краснело — от шеи вверх, как ртуть в термометре.

— Это… это ещё ничего не доказывает, — он попытался взять себя в руки, вернуть командный тон. — Нужны дополнительные исследования. Консультация ревматолога. Повторный анализ в другой лаборатории. Нельзя ставить диагноз на основании одного…

— Всё верно, — голос Ильи заставил всех обернуться.

Он по-прежнему стоял у стены, скрестив руки на груди. Но теперь его взгляд был направлен на Семёна. И в этом взгляде было что-то, от чего у Семёна перехватило дыхание.

Одобрение. Настоящее…

— Диагноз верный, — сказал Илья. — Серопозитивный ревматоидный артрит, спровоцированный хронической интоксикацией. Интересный случай, если знать, куда смотреть.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к кровати. Посмотрел на пациента — тот смотрел на него с надеждой, с облегчением человека, которого наконец-то услышали.

— Назначай лечение, Семён. Метотрексат, стандартная схема. НПВС для купирования болевого синдрома — ибупрофен или напроксен, на твой выбор. И направление к ревматологу для долгосрочного наблюдения.

Семён кивнул, не в силах сдержать улыбку.

— Понял. Сделаю.

Илья повернулся к Рогожину. Тот стоял посреди палаты, всё ещё сжимая в руках папку с результатами, и выглядел так, будто его только что публично выпороли.

— А вам, коллега, — голос Ильи был ровным, почти дружелюбным, но от этого ещё более убийственным, — я бы посоветовал меньше смотреть на ценник оборудования и больше — на пациента. Иногда простой разговор и внимательный сбор анамнеза стоят дороже, чем МРТ всего тела с контрастом.

Он развернулся и пошёл к двери.

— И ещё, Рогожин, — он остановился на пороге, обернулся через плечо. — Провинция — это не оскорбление. Это место, где лекари учатся работать с тем, что есть. Без дорогих аппаратов и армии консультантов. У них нет бюджета на сто анализов. Они учатся думать головой и слушать пациента. Возможно, вам стоит поучиться у них.

И вышел.

Семён смотрел ему вслед и чувствовал себя королём мира. Победителем. Человеком, который только что доказал — себе и всем остальным — что провинциальный ординатор из Мурома может быть лучше столичного сноба с красным дипломом.

Рогожин молчал. Смотрел в пол. Его плечи были опущены, а лицо — красным от стыда.

Михаил Степанович, пациент, который всё это время сидел на кровати и наблюдал, вдруг улыбнулся.

— Сынок, — он обратился к Семёну, — а ты молодец. Ты меня слушал. Спасибо.

— Не за что, — Семён улыбнулся в ответ. — Это моя работа.

Коридор третьего этажа напоминал муравейник.

Журналисты толпились у стеклянной стены, за которой располагалась палата Лескова и Илясова. Их было много — человек двадцать, может, больше. Охрана барона сдерживала их, не подпуская слишком близко к стеклу, но это не мешало им снимать. Камеры тянулись вперёд на длинных штативах, диктофоны мелькали в руках, вспышки фотоаппаратов озаряли коридор.

Я остановился в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал.

Внутри палаты Лесков работал. И надо отдать ему должное — работал красиво.

Старик-актёр, который ещё час назад огрызался на любые вопросы и требовал оставить его в покое, сейчас улыбался и что-то увлечённо рассказывал. Его руки двигались, рисуя в воздухе какие-то фигуры — видимо, показывал размер пойманной рыбы или глубину реки.

Лесков сидел рядом, на краю кровати. Держал старика за руку — не формально, а по-настоящему, тепло. Кивал в нужных местах, улыбался в ответ на шутки, заглядывал в глаза с выражением искреннего интереса.

Идеальная картинка для журнала «Святой Целитель». Заботливый лекарь и благодарный пациент. Добрые глаза, тёплые руки, человеческое участие.

— Двуногий, — голос Фырка был насмешливым. — Он работает на камеру. Причём неплохо работает. Таланта не отнять.

— Вижу.

— И журналисты это едят. Прямо ложками. Смотри, как та рыжая строчит в блокноте. Наверняка уже заголовок придумала: «Племянник министра — лучший лекарь турнира».

— К сожалению.

Лесков был умён. Он понял, что не может победить в чисто медицинском состязании — слишком много сильных конкурентов, слишком высокие требования. Поэтому он играл в другую игру. Игру на публику и журналистов. Игру, в которой побеждает не тот, кто лучше лечит, а тот, кто лучше выглядит.

И судя по лицам репортёров, эта стратегия работала.

Меня заметили. Рыжая журналистка — та самая, с острым лисьим личиком, которая так радовалась скандалу с публичным унижением Лескова — отделилась от толпы и направилась ко мне. В её глазах горел азарт охотника, почуявшего добычу.

— Мастер Разумовский! — она подскочила ко мне, сунув под нос диктофон. — Можно несколько вопросов?

— Слушаю.

— Похоже, племянник министра справляется лучше тех кого вы отобрали, — она кивнула в сторону стеклянной стены. — Он нашёл подход к пациенту за пять минут, в то время как другие участники всё ещё возятся с анализами и ругаются с напарниками. Вы признаёте, что были предвзяты в своей оценке?

Я не ответил. Вместо этого подошёл вплотную к стеклу, здесь можно было разобрать слова, и посмотрел на палату.

Лесков продолжал беседовать со стариком. Улыбался, кивал, говорил что-то. Старик смеялся — хрипло, надсадно, но искренне.

Идеальная картинка. Но я видел другое.

Ногтевые ложа у старика приобрели синеватый оттенок. Едва заметный, почти незаметный для неопытного глаза — но я-то не был неопытным. Мочки ушей — тоже посинели. И губы — чуть-чуть, по краям.

Цианоз. Признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом.

И старик дышал чаще, чем должен был. Поверхностно, неглубоко. Грудная клетка едва поднималась. Он сам, наверное, даже не замечал — слишком увлёкся разговором. Но тело знало. Тело посылало сигналы.

А Лесков не видел. Он был слишком сосредоточен на «психологическом контакте», слишком увлечён своей ролью доброго доктора. Он смотрел старику в глаза, а нужно было смотреть на его ногти. Он держал его за руку, а нужно было измерить пульс и сатурацию.

Упустил физиологию за красивой картинкой.

— Двуногий, — Фырк насторожился. — Ты что-то увидел?

— Да. И это не хорошо.

— Мастер Разумовский? — журналистка не отставала. — Вы не ответили на мой вопрос. Вы признаёте, что были предвзяты к Мастеру Лескову?

Я повернулся к ней.

— Он работает на камеру, — сказал я достаточно громко, чтобы слышали все репортёры поблизости. — Красиво. Эффектно. Держит руку, заглядывает в глаза, улыбается. Идеальный материал для вашей статьи о «добром лекаре».

— И что в этом плохого? — она подняла бровь. — Пациенты ценят человеческое отношение.

— Плохо то, что он упускает главное.

Я кивнул в сторону палаты.

— Посмотрите на пациента. Внимательно посмотрите. На его ногти. На мочки ушей. На частоту дыхания.

Журналистка нахмурилась, вглядываясь в стекло.

— Я ничего особенного не вижу…

— Вы не лекарь. Вы и не должны видеть. Но я вижу цианоз — синюшность, признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом. У пациента нарастает дыхательная недостаточность. Скорее всего, скрытая пневмония или тромбоэмболия лёгочной артерии мелких ветвей.

Вокруг нас собирались другие журналисты. Камеры теперь были направлены не на идиллию за стеклом, а на меня.

— Если Мастер Лесков продолжит улыбаться и держать его за руку вместо того, чтобы дать кислород и измерить сатурацию, — я посмотрел на часы, — пациент потеряет сознание примерно через три минуты.

Тишина.

Журналисты переглянулись. Рыжая смотрела на меня с выражением человека, который не может решить — верить или нет.

— Три минуты? — переспросила она. — Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Двуногий, — Фырк был встревожен. — Ты уверен? Если ошибёшься…

— Я не ошибаюсь. Смотри на него. Классическая картина нарастающей гипоксии.

Я молча смотрел на палату. Считал про себя.

Минута.

Лесков продолжал беседовать. Старик отвечал, но уже медленнее, с паузами. Его голос, который раньше звучал бодро, стал тише, слабее.

Полторы минуты.

Старик поднял руку и потёр грудь. Небрежный жест, почти незаметный. Лесков не обратил внимания — он как раз рассказывал что-то, активно жестикулируя.

Две минуты.

Дыхание старика стало ещё чаще. Он побледнел — под загаром проступила нездоровая серость. Лесков наконец заметил что-то неладное, нахмурился, спросил о чём-то. Старик помотал головой, пытаясь улыбнуться.

Журналисты затаили дыхание. Камеры работали беспрерывно.

Две минуты тридцать секунд.

Старик вдруг схватился за горло. Глаза расширились, в них промелькнул страх. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только сиплый хрип.

И он начал заваливаться набок.

Лесков резко вскочил. Он метался по палате, не зная, что делать, куда бежать, за что хвататься. Уронил стетоскоп, который висел на шее. Я слышал как он кричал «На помощь! Помогите!»

Илясов, который всё это время стоял в стороне, бросился к пациенту. Хоть один из них сохранил голову.

Я повернулся к рыжей журналистке. Она смотрела на меня с открытым ртом, диктофон в её руке дрожал.

— Вопросы об объективности ещё есть?

Не дожидаясь ответа, я направился к двери палаты. Нужно было спасать старика, пока Лесков окончательно не запаниковал и не наделал глупостей.

За спиной слышались щелчки камер и возбуждённые голоса журналистов.

— Двуногий, — голос Фырка был восхищённым и немного испуганным одновременно. — Вот это было… вот это было что-то.

— Я знаю.

— Ты специально ждал, пока он упадёт? Специально дал этому случиться?

— Я ждал, пока станет очевидно, что я прав. Три минуты — это не смертельно. Потерял бы сознание, мы бы его откачали. Илясов уже там, справится с первой помощью, пока я дойду.

— Но если бы ты ошибся…

— Я не мог ошибится. А теперь все видели, что произошло. И все запомнят. Лесков, который работает на камеру вместо того, чтобы следить за пациентом. И я, который за три минуты предсказал катастрофу.

— Ты страшный человек, двуногий. Я это уже говорил?

— Говорил. Но можешь повторить.

Вечер опустился на больницу незаметно, как усталость после долгого дня.

Турнир был приостановлен до утра. Участники разошлись по гостиницам — кто-то довольный результатами, кто-то мрачный, кто-то в растерянности от того, что произошло. Пациенты были распределены по палатам под наблюдением дежурных лекарей.

Актёр с эпилепсией стабилизирован и переведён из реанимации — угрозы для жизни нет, но за ним ещё понаблюдают. Старик-рыбак получил кислород и антикоагулянты, сейчас спит под капельницей.

Я стоял у окна в коридоре и смотрел на вечерний Муром. Фонари зажглись, окна домов светились тёплым жёлтым светом. Где-то там, за этими окнами, люди ужинали с семьями, смотрели телевизор, укладывали детей спать. Нормальная жизнь. Простая, понятная.

Я хотел домой. К Веронике. Хотел горячий душ, который смоет усталость этого безумного дня. Хотел холодное пиво из холодильника. Хотел упасть на диван и не думать ни о чём хотя бы пару часов.

Хотел почувствовать её руку на своём плече. Её голос, который скажет: «Всё будет хорошо». Даже если это неправда — хотел услышать.

Но этим планам похоже не суждено было сбыться. Барон фон Штальберг подкрался сзади. Вернее думал что крадется, но я слышал как он пытается тихо ступать еще когда он не вышел из-за угла

— Илья! На минутку.

Я обернулся. Штальберг стоял в коридоре, нервно теребя золотую запонку на манжете — его фирменный жест, который выдавал волнение.

— Нам нужно обсудить кое-что. Зайди ко мне в кабинет.

— Ваше благородие, я устал. Давайте завтра.

— Это важно. Касается бюджета турнира и… одного кадрового вопроса.

Кадровый вопрос. Что ещё за кадровый вопрос? Кто-то из персонала накосячил? Кто-то из участников написал жалобу?

Я вздохнул.

— Хорошо. Пять минут.

Кабинет барона располагался на втором этаже административного крыла — в той части здания, куда обычные лекари и пациенты не заходили. Роскошный, как и всё, к чему прикасался Штальберг.

Дубовые панели на стенах — тёмные, благородные, наверняка стоившие целое состояние. Кожаные кресла — мягкие, глубокие, такие, в которых хочется утонуть. Массивный стол из какого-то экзотического дерева, размером с небольшую баржу. На столе — письменный прибор из серебра, несколько папок, хрустальный графин с чем-то янтарным.

Я вошёл — и замер на пороге.

В гостевом кресле, закинув ногу на ногу, сидел Денис Грач.

Он ел бутерброд. Обычный бутерброд с сырокопченой колбасой и сыром, явно принесённый из больничной столовой. Ел неаккуратно, торопливо, как голодный человек.

Крошки падали на дорогой ковёр — бордовый, с золотым узором, наверняка привезённый откуда-то из Средней Азии.

И было видно, что Грачу абсолютно плевать на этот ковёр.

На столе рядом с ним стояла чашка кофе. Грач отпил из неё, поморщившись от горячего, и поставил обратно, оставив мокрый след на полированном дереве.

Выглядел он так же паршиво, как и несколько часов назад. Серое лицо, тёмные круги под глазами, болезненная худоба. Мятый тёмный балахон, который он так и не снял. Но взгляд был другим. Дерзким. Насмешливым. Победным.

Взгляд человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И которому это нравится.

— Я, кажется, ясно сказал, — мой голос прозвучал холоднее, чем я планировал. — Вон из моей больницы.

Грач откусил ещё кусок бутера. Демонстративно прожевал, глядя мне в глаза. Проглотил.

— Твоей больницы? — он усмехнулся. — Насколько я помню, она принадлежит барону. Финансирует её вот этот милый господин, а ты лишь по бумагам главный.

Он кивнул в сторону барона, который стоял у окна с видом человека, готовящегося к трудному разговору.

— Илья, — Штальберг поднял руки в примирительном жесте. — Давай поговорим спокойно. Я знаю, что между вами… сложилось определённое напряжение. Понимаю, что он наговорил тебе неприятных вещей. Но у меня есть предложение, которое, я думаю, может устроить всех.

— Я слушаю.

— Ты сказал, что Грач не будет участвовать в турнире. Я принял это решение. Уважаю его. Твой турнир, твои правила, твоё право.

Он сделал паузу, явно подбирая слова.

— Но я, как инвестор и совладелец диагностического центра, имею определённые права в вопросах найма персонала. И я… — он кашлянул, — я нанял Дениса Грача в качестве независимого аудитора.

Несколько секунд я молча смотрел на него. Потом на Грача. Потом снова на барона.

— Независимого аудитора, — повторил я. — И что это означает?