Лекарь Империи 13

Глава 8

Я стоял на сцене, чувствуя, как тридцать пар глаз финалистов буравят мне спину. Они ждали. Ждали, что я сделаю. Что скажу. Как выкручусь из этой ситуации.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым. — У нас проблемы. Большие, толстые, бородатые проблемы.

— Знаю, Фырк. Вижу.

Барон фон Штальберг поднялся со своего места в первом ряду. Его движения были медленными, величественными — движениями человека, который привык к конфронтациям и не собирался уступать.

— Магистр, — его голос был ледяным, с характерными аристократическими нотками, — выбирайте выражения. Вы находитесь на территории моего учреждения. И насколько мне известно, Московское Управление Гильдии Целителей не имеет претензий к нашему мероприятию. Все разрешения получены в установленном порядке.

Журавлёв побагровел ещё сильнее — казалось, его лицо сейчас лопнет от прилива крови.

— Это Москва! — рявкнул он, размахивая тростью. — А вы находитесь на территории Владимирской губернии! И здесь действует юрисдикция Владимирского Управления Гильдии! Моя юрисдикция! И я говорю — прекратить! Немедленно!

Журналисты жадно записывали каждое слово. Это был скандал. Настоящий, сочный, публичный скандал — именно то, что они любили больше всего.

Я сделал глубокий вдох.

Спокойно, Илья. Спокойно. Паника — враг. Думай.

Журавлёв хочет публичности? Хочет устроить шоу? Значит, нужно лишить его сцены. Увести разговор за кулисы, где нет камер и микрофонов.

— Аркадий Платонович, — я спустился со сцены и подошёл к нему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти дружелюбно. — Давайте не будем устраивать цирк на глазах у прессы. Уверен, мы можем обсудить все вопросы в более приватной обстановке. Пройдёмте.

Я указал на боковую дверь, ведущую в коридор.

Журавлёв замешкался. Он явно не ожидал такого поворота. Ожидал сопротивления, криков, скандала. А не вежливого приглашения на переговоры.

— Я… — он нахмурился. — Хорошо. Но журналисты…

— Подождут снаружи, — барон уже был рядом, и его голос не терпел возражений. — Охрана, проводите господ представителей прессы в холл. Вежливо, но настойчиво. Предложите им кофе и бутерброды.

Охранники барона — крепкие ребята в чёрных костюмах — выступили вперёд. Журналисты заворчали, запротестовали, но против профессиональной охраны их возмущение было бессильно.

Я повернулся к залу.

— Коллеги, — мой голос разнёсся по аудитории, — прошу сохранять спокойствие и не расходиться. Небольшие технические неурядицы. Мы разберёмся и вернёмся к вам через несколько минут.

Тридцать пар глаз смотрели на меня — с тревогой, недоумением и надеждой. Они приехали сюда со всей Империи, потратили время, деньги, силы. И теперь их будущее висело на волоске.

Я не мог их подвести. Не имел права.

Комната для совещаний была небольшой — стол, несколько кресел, окно с видом на больничный двор. Пахло свежей краской и новой мебелью. Ещё неделю назад здесь было пусто.

Как только дверь за нами закрылась, с лица Журавлёва словно сняли маску.

Ярость исчезла. Гнев растворился. Передо мной стоял усталый, измотанный человек — не грозный Магистр Гильдии, а просто старик, попавший в переплёт.

Он тяжело опустился в кресло, вытирая платком испарину со лба.

— Господи, — пробормотал он. — Ненавижу это всё…

Барон и я переглянулись. Это было… неожиданно.

— А теперь, — я подошёл ближе, скрестив руки на груди, — объясните, что это было. Что за спектакль?

Журавлёв поднял на меня глаза — маленькие, усталые, с покрасневшими белками.

— Илья… Мастер Разумовский… — он вздохнул. — Ты же знаешь, после того случая… в общем, я на твоей стороне. Еще и со стекляшкой ты помог. Ты спас губернию, спас тысячи жизней. Я этого не забыл. Но…

— Но?

— Меня прижали. Жёстко и быстро. Сверху.

Барон шагнул вперёд, и в его глазах я увидел что-то похожее на тревогу.

— Кто? — его голос был резким. — Кто посмел?

Журавлёв помолчал, собираясь с духом.

— Этот ваш… лекарь. Которого вы отсеяли на первом этапе. Павел Лесков.

Я нахмурился. Лесков? Тот самый Лесков, который три часа сидел с одной пациенткой? Мягкий, добрый, совершенно неприспособленный к жёсткой работе Лесков?

— Что с ним?

— Оказывается, он не такой уж и простачок, — Журавлёв криво усмехнулся. — Его дядя — заместитель министра здравоохранения Империи. Павел Аркадьевич Лесков-старший. Слышали о таком?

Я почувствовал, как что-то холодное сжалось в груди.

Замминистра. Твою мать.

— Продолжайте, — сказал я ровным голосом.

— Наш юный «идеалист» написал жалобу. Не в Гильдию, не в губернское управление — напрямую дяде. В столицу, — Журавлёв достал из кармана мятый листок. — Вот, мне переслали копию. Послушайте, что там написано…

Он прочистил горло и начал читать, иногда запинаясь:

— «Турнир, организованный Мастером Разумовским, является примером бесчеловечного отношения к медицинским работникам. Участники подвергаются жестокому психологическому давлению. Симуляции создают условия, опасные для психического здоровья. Оценка проводится по произвольным, субъективным критериям. Отсев носит унизительный, публичный характер, направленный на разрушение профессиональной репутации…»

Он отложил листок.

— И так далее. Три страницы. Турнир назван «мясорубкой», а ты, Разумовский, — «бездушным экспериментатором, для которого люди — расходный материал».

Тишина повисла в комнате.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как гнев медленно закипает где-то глубоко внутри. Не горячий, импульсивный гнев — холодный, расчётливый, опасный.

— Двуногий, — Фырк присвистнул. — А мальчик-то с зубами оказался. Прикинулся овечкой, а сам — волчонок.

Лесков. Добрый, мягкий, эмпатичный Лесков. Который три часа держал за руку плачущую девушку. Который выглядел таким потерянным и обиженным, когда его отсеяли.

Оказывается, он просто выбирал момент для удара. Ждал, пока уязвимость станет максимальной.

— И что в итоге? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Пришёл приказ сверху, — Журавлёв развёл руками. — Немедленно прикрыть эту лавочку. Провести проверку. Отстранить организаторов до выяснения обстоятельств.

Барон побагровел.

— Это произвол! Мы действовали в рамках закона! Все разрешения…

— Барон, — перебил я его, не повышая голоса. — Закон — это то, что решат люди наверху. Вы же аристократ. Должны понимать.

Я повернулся к окну, глядя на заснеженный двор.

Я же предупреждал. Я говорил, что с людьми нужно мягче. Что публичные казни репутации — это плохая идея. Но нет, барон решил устроить показательную порку…

— В этом есть и ваша вина, барон, — сказал я вслух, не оборачиваясь. — Я об этом уже говорил. С людьми нужно было мягче. Один на один, за закрытыми дверями. А не на глазах у сотни коллег.

Штальберг промолчал. В его молчании было что-то похожее на признание вины.

Я стоял у окна, глядя на серое зимнее небо, и думал.

Замминистра здравоохранения. Это серьёзно. Очень серьёзно. Один звонок и турнир закрыт. Один росчерк пера и моя лицензия отозвана. Один приказ и центр так и останется пустым зданием, памятником несбывшимся мечтам.

Я мог бы позвонить Императору.

Эта мысль мелькнула и тут же была отброшена. Нет. Контакт с Императором — мой последний козырь. Атомная бомба, которую можно использовать только раз. Тратить её на решение такой… мелкой проблемы? На какого-то обиженного мальчишку с влиятельным дядей?

Глупо. Недальновидно. Расточительно.

Нужно справиться своими силами. Универсального решателя проблем не существует — я не могу бегать к Императору каждый раз, когда что-то идёт не так. Иначе какой смысл во всём этом? В турнире, в центре, в моих амбициях?

— Барон, — я повернулся к Штальбергу. — У вас есть выходы на министерство? Сможете уладить это на их уровне? Без привлечения… тяжёлой артиллерии?

Штальберг задумался, потирая подбородок.

— Попробую, — сказал он наконец. — У меня есть знакомые в аппарате министра. Пара человек, которые мне кое-чем обязаны. Но…

— Но?

— Это займёт время. Дни, может, неделю. И результат не гарантирован. Лесков-старший — серьёзная фигура. С ним не так просто договориться.

Дни. Неделя. А в зале сидят тридцать финалистов, которые ждут продолжения турнира. Которые приехали со всей Империи. Которых нельзя держать в подвешенном состоянии бесконечно.

— Что делать с турниром сейчас? — озвучил мои мысли барон. — Распустить людей? Отложить?

Я покачал головой.

— Если распустим сейчас — второй раз они не приедут. Никто не поверит, что мы способны довести дело до конца. Вся идея — коту под хвост.

Я повернулся к Журавлёву.

— Аркадий Платонович. Вы — глава Владимирской Гильдии. Что формально нужно, чтобы мероприятие продолжилось? Какие бумажки, какие подписи?

Журавлёв пожал плечами.

— Понятия не имею. Я по бумажкам не специалист. Мое дело это связи. Нужные люди с нужными людьми. Могу узнать.

Он достал из кармана смартфон — массивный, с золотой инкрустацией, явно дорогой.

— Сейчас позвоню своему человеку в Управлении. Он знает все ходы и выходы.

Он вышел в коридор, и через стеклянную дверь я видел, как он что-то говорит в трубку, энергично жестикулируя.

Барон подошёл ко мне.

— Разумовский, — его голос был тихим, почти извиняющимся. — Насчёт Лескова… Возможно, я был слишком резок. Публичное объявление…

— Возможно? — я посмотрел на него. — Барон, вы устроили ему казнь на глазах у сотни коллег. Конечно, он обиделся. Конечно, побежал жаловаться. А у него, как выяснилось, есть кому жаловаться.

Штальберг поморщился.

— Я не мог знать про дядю.

— Вы могли знать, что людей нельзя унижать без последствий. Это базовая мудрость, барон. Любой человек знает — не плюй в колодец.

Он промолчал. Впервые с нашего знакомства я видел его… смущённым.

— Двуногий, — Фырк хмыкнул. — Ты только что отчитал аристократа. Как мальчишку. Это… рискованно.

— Может быть. Но он должен был это услышать.

Я вернулся в аудиторию один.

Там царил управляемый хаос. Тридцать финалистов разбились на группки и взволнованно переговаривались. Голоса сливались в неразборчивый гул, но отдельные фразы долетали до меня:

— … что происходит? Турнир отменён?

— … видели его лицо? Журавлёв был в ярости!

— … говорят, из Гильдии приехали. Какая-то проверка…

— … может, нас всех сейчас выгонят?

Я поднялся на сцену и встал у трибуны.

— Коллеги! — мой голос перекрыл шум. — Прошу тишины!

Гул стих. Тридцать пар глаз уставились на меня — тревожных, вопрошающих, испуганных.

— Прошу прощения за задержку, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Как вы видели, у нас возникли некоторые организационные вопросы с Владимирским Управлением Гильдии Целителей.

— Какие вопросы? — выкрикнул кто-то из зала. — Нас закроют?

— Это ожидаемо, — продолжил я, игнорируя выкрик. — Любое новое начинание встречает сопротивление. Бюрократия не любит перемен. Чиновники не любят инициативы. Это нормально. Это часть процесса.

— Но что конкретно случилось? — это уже Зиновьева, её голос был спокойным, но настойчивым.

— Формальные претензии к документации, — я слегка приукрасил правду. — Ничего криминального. Мы решаем эту проблему прямо сейчас.

— Турнир отменён? — голос из задних рядов, молодой, испуганный.

— Турнир не отменён. Он под угрозой, не буду скрывать. Но мы делаем всё возможное, чтобы продолжить. Прошу вас сохранять спокойствие и не расходиться. Как только ситуация прояснится — я сообщу.

Я обвёл взглядом зал.

— Вы — лучшие диагносты Империи. Вы прошли отбор, доказали свою ценность. Мы не собираемся от вас отказываться из-за бюрократических проволочек. Это я вам обещаю.

Мои слова, кажется, немного успокоили аудиторию. Люди начали рассаживаться по местам, хотя напряжение никуда не делось.

— Пока мы ждём, — добавил я, — можете отдохнуть, выпить кофе. В холле есть автоматы. Я вернусь, как только будут новости.

Я спустился со сцены и направился обратно в комнату для совещаний.

— Двуногий, — Фырк был задумчив. — Ты хорошо врёшь. Почти поверил.

— Я не вру. Я… упрощаю.

— Это одно и то же, только звучит благороднее.

Журавлёв уже был в комнате, когда я вернулся. Он стоял у окна, убирая смартфон в карман. Его лицо было… странным. Не радостным, не грустным — просто странным.

Барон сидел в кресле, нервно постукивая пальцами по подлокотнику.

— Ну? — спросил я с порога. — Что сказал ваш человек?

Журавлёв повернулся ко мне.

— Хорошие новости, — он не выглядел особенно радостным. — Формально всё просто. Жалоба подана от имени конкретного человека — Лескова. Если жалоба будет отозвана — инцидент исчерпан. Оснований для запрета нет.

Я почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Слишком просто. Слишком легко.

— И что же, по-вашему, заставит его отозвать жалобу? — спросил я. — Доброта душевная? Всевышнее прощение?

Журавлёв открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент у барона зазвонил смартфон.

Штальберг достал аппарат, посмотрел на экран, нахмурился. Поднёс к уху.

— Да?.. Так… Понятно… И что он хочет?.. — длинная пауза. — Ясно. Перезвоню.

Он отключился и несколько секунд сидел молча, глядя в пространство.

— Что? — не выдержал я.

— Я позвонил нашему «обиженному», — голос барона был мрачным. — Сразу после того, как вы ушли в зал. Решил… прощупать почву.

— И?

— Он готов отозвать жалобу. Немедленно. Сегодня же.

Я ждал продолжения. Оно не могло быть хорошим — иначе барон не выглядел бы так, будто съел лимон.

— Но? — подтолкнул я.

— Но при одном условии.

Пауза. Тяжёлая, давящая пауза.

— Каком?

Барон посмотрел мне в глаза.

— Его нужно восстановить в турнире.

Несколько секунд я стоял неподвижно. Потом медленно, почти беззвучно рассмеялся.

Не весёлым смехом. Горьким. Саркастическим. Смехом человека, который только что понял, насколько его переиграли.

Хитрый ход. Очень хитрый. Лесков или его дядя знал, что делал. Он не просто хотел вернуться. Он хотел вернуться победителем. На глазах у всех, кто видел его унижение. Показать, что система прогнулась под него. Что связи и влияние важнее таланта и заслуг.

— Это исключено, — сказал я, и смех оборвался так же внезапно, как начался. — Сто процентов исключено.

— Разумовский…

— Если я верну его, — я повысил голос, — завтра ко мне выстроится очередь из всех отсеянных. Каждый найдёт своего «влиятельного дядю» и напишет жалобу. Мамин брат — генерал? Папин друг — сенатор? Тётя — фрейлина при дворе? Прекрасно, пишите жалобу, вас восстановят!

Я ударил кулаком по столу.

— Это превратит турнир в фарс! В ярмарку тщеславия, где побеждает не лучший, а самый связанный! Я создавал это не для того!

Тишина.

Журавлёв и барон переглянулись. В их взглядах читалось понимание — и что-то ещё. Что-то похожее на сочувствие.

— Двуногий, — голос Фырка был тихим. — Ты прав. Но правота не всегда побеждает.

Журавлёв первым нарушил молчание.

— Илья, — его голос был мягким, почти отеческим. — Я понимаю твои чувства. Правда понимаю. Но подумай трезво. У других отсеянных нет дяди замминистра. Это уникальный случай. Исключение, а не правило.

— Исключения имеют свойство становиться правилами, — возразил я. — Как только один прецедент создан, все будут на него ссылаться.

— Не будут, — барон фон Штальберг встал и подошёл ко мне. — Потому что у других нет такого рычага давления. Лесков — особый случай. Его дядя реальная сила. С ним не поспоришь.

Он положил руку мне на плечо — жест, который должен был быть дружеским, но ощущался как давление.

— Разумовский, послушай. Мы рискуем всем. В организацию этого турнира вложены огромные деньги — мои деньги, между прочим. Мы собрали здесь почти сотню лекарей со всей Империи. Тридцать из них лучшие сидят сейчас в зале и ждут.

— Я знаю.

— Если мы сейчас их распустим, — продолжал барон, — мы себя дискредитируем. Полностью и окончательно. Второй раз они не приедут. Никто не приедет. Вся твоя идея, весь Диагностический центр — всё пойдёт прахом. Из-за чего? Из-за упрямства одного мальчишки, которому ты отказываешься подыграть.

Я молчал.

— Это политика, Илья, — барон чуть сжал моё плечо. — Грязная, неприятная, но неизбежная политика. Иногда нужно прогнуться, чтобы потом выпрямиться. Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну. Отсеешь его на втором этапе и дело с концом.

— Красивые слова, барон.

— Правдивые слова.

Я отошёл к окну, освобождаясь от его руки.

За окном падал снег — мелкий, ленивый, равнодушный к человеческим драмам. Больничный двор был пуст. Только следы на снегу — чьи-то шаги, ведущие к воротам.

Они были правы. Оба были правы. Я мог сколько угодно возмущаться, кричать о принципах, о справедливости, о чистоте идеи. Но реальность была проста и жестока: либо я уступаю — либо теряю всё.

Центр. Турнир. Команду. Мечту.

Всё, ради чего я работал эти месяцы.

— Ладно, — сказал я наконец. Мой голос был тихим, но твердым. — Ваша взяла. Возвращайте своего «идеалиста».

Барон выдохнул с облегчением. Журавлёв кивнул — медленно, понимающе.

— Только одного не пойму, — добавил я, поворачиваясь к ним. — На что он надеется? Я же его уже оценил. Видел, как он работает. Он не пройдёт дальше. Не с его… особенностями.

Штальберг пожал плечами.

— Может, ему просто нужна возможность. Шанс доказать, что ты ошибся.

— Я не ошибся.

— Тогда пусть провалится сам. Публично. На глазах у всех. Это будет даже лучше, чем отсев — он сам докажет, что не заслуживает места.

Я задумался. В этом была логика. Извращённая, но логика.

Ладно, Лесков. Хочешь второй шанс? Получишь. Но я буду смотреть за тобой. Очень внимательно.

Лесков приехал через час.

Он вошёл в аудиторию — неторопливо, уверенно, с лёгкой улыбкой на губах. Никакого следа от того потерянного, раздавленного человека, которого мы видели не так давно.

Это был другой Лесков. Победитель. Человек, который получил то, что хотел.

По залу прокатилась волна шёпота.

— Это же… Лесков?

— Его же отсеяли!

— Что он тут делает?

— Смотрите, он садится…

Лесков прошёл между рядами и занял свободное место в середине зала. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на сцену, на меня, и в его глазах я видел что-то похожее на торжество.

— Двуногий, — Фырк зашипел. — Он издевается. Прямо смотрит на тебя и издевается.

— Знаю, Фырк. Вижу.

Я поднялся на сцену. Нужно было объяснить ситуацию. Нужно было сохранить лицо — насколько это вообще возможно.

— Коллеги, — начал я, — по решению оргкомитета турнира…

Барон перехватил меня на полпути. Его рука легла на моё плечо, останавливая.

— Подожди, — он говорил быстро, почти шёпотом, его лицо было напряжённым. — Есть ещё одна вещь. О которой Журавлёв «забыл» упомянуть в спешке.

Я почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине.

— Что ещё?

Барон сглотнул.

— Чтобы обеспечить «прозрачность и объективность» процедуры… министерство настояло на дополнительном условии.

— Каком?

Он помолчал. Его взгляд скользнул к дверям зала, где уже снова толпились журналисты с камерами.

— Турнир будет проходить под надзором прессы. Репортёры остаются. На всё время проведения второго этапа.

Несколько секунд я стоял неподвижно.

Пресса. Камеры. Журналисты. Каждый мой шаг, каждое решение, каждое слово — под прицелом объективов.