Лекарь Империи 13

Глава 4

— Протоколы и учебники важны, — продолжил я. — Не поймите меня неправильно. Без фундамента не построишь здания. Но протоколы — это карта. А карта — не территория. Карта показывает дороги, которые уже проложены. Но что делать, когда дороги нет? Что делать, когда карта врёт?

Я сделал шаг в сторону, выходя из-за трибуны. Так лучше — ближе к аудитории, меньше барьеров.

— Настоящий лекарь должен уметь ориентироваться на местности, когда карта бесполезна. Он должен уметь слушать тишину — потому что иногда молчание пациента говорит больше, чем его жалобы. Он должен уметь видеть то, чего нет в анализах — потому что анализы показывают только то, что мы попросили их показать. Он должен доверять своей интуиции — той самой, которую в медицинских институтах называют «клиническим мышлением», а на самом деле это просто способность замечать закономерности, которые другие пропускают.

Парень из Перми подался вперёд, впитывая каждое слово. Хорошо. Он понимает.

— Сегодня вы будете проявлять не только знания, но и чутьё, — я снова сделал паузу. — И помните…

Длинная пауза. Очень длинная. Я хотел, чтобы следующие слова врезались им в память.

— … иногда самый главный симптом — это тот, который отсутствует.

Несколько человек нахмурились. Кто-то что-то записал. Большинство просто слушали, не понимая, к чему я клоню.

Ничего. Через несколько часов они вспомнят эти слова. И либо поймут их — либо проиграют.

Мой взгляд нашёл Семёна Величко в первых рядах. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, бледный от волнения. Его глаза — широко раскрытые, почти испуганные — следили за каждым моим движением.

Да, и ты здесь, друг мой. Ты прошёл первый этап. Твой ответ был хорошим — не блестящим, но хорошим. Ты увидел главное, хотя и не сразу. Ты потратил больше времени, чем другие, но добрался до правильного ответа.

Вопрос в том — хватит ли тебе этого здесь? Хватит ли жёсткости? Того самого нестандартного мышления, о котором я только что говорил?

Ты хороший лекарь, Семён. Добросовестный, внимательный, заботливый. Но хороший — не значит лучший. А мне нужны лучшие.

Покажи мне, на что ты способен. Удиви меня. Докажи, что я не зря в тебя верил.

— Желаю вам удачи, — закончил я, возвращаясь к трибуне. — Она вам понадобится.

В ту же секунду в зале погас свет.

Не постепенно, не с предупреждением — резко, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Темнота навалилась со всех сторон.

Крики. Первые, испуганные крики.

А потом вспыхнули аварийные лампы — тускло-красные, зловещие. Лица вокруг превратились в демонические маски, глаза заблестели багровым огнём.

И завыла сирена.

Пронзительный, нарастающий вой — тот самый звук, который человеческий мозг на инстинктивном уровне воспринимает как сигнал опасности. Вой, который вгрызается в уши, в нервы, в душу. Вой, который заставляет хотеть бежать — куда угодно, лишь бы прочь.

Паника. Настоящая, животная паника охватила зал. Люди вскакивали с мест, опрокидывая кресла. Кто-то кричал. Кто-то пытался бежать к выходу. Кто-то застыл в ступоре, не в силах пошевелиться.

Я отступил от трибуны, растворяясь в тенях у боковой двери. Моя работа здесь закончена. Теперь — их очередь.

Динамики ожили. Женский голос — записанный заранее, механический, лишённый эмоций — разнёсся по залу:

— Внимание. В Диагностическом центре зафиксирована вспышка неизвестного заболевания с высоким уровнем летальности. Центр закрыт на карантин. Все выходы заблокированы. Вы — единственные незаражённые лекари на территории. Разберитесь в происходящем и остановите эпидемию.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы слова дошли до каждого.

Семён стоял посреди хаоса, не в силах пошевелиться.

Вокруг него бушевал шторм — люди бегали, кричали, толкались, падали. Красный свет превращал всё в какую-то адскую фантасмагорию, а вой сирены вгрызался в мозг, не давая думать.

«Эпидемия», — слово билось в голове, как птица в клетке. — «Эпидемия. Настоящая эпидемия. Высокая летальность. Карантин».

Это не могло быть частью конкурса. Это было слишком реально. И страшно.

Кто-то толкнул его в плечо, пробегая мимо. Семён пошатнулся, едва не упал. Толпа несла его к выходу, как щепку в бурном потоке.

— Двери! — кричал кто-то впереди. — Двери заблокированы! Нас заперли!

— Это ловушка! — вторил ему другой голос. — Они хотят нас убить!

— Нужно выбить окна! Окна!

Паника.

Семён чувствовал, как страх сжимает горло. Хотелось кричать вместе со всеми. Хотелось бежать, ломиться в двери, искать выход. Хотелось оказаться где угодно, только не здесь.

«Илья ушёл», — эта мысль пробилась сквозь панику. — «Он сказал, что уходит. Он оставил нас. Одних. С эпидемией».

И в этот момент — в этот единственный момент тишины посреди хаоса — он услышал голос.

Не голос из динамиков. Не крики толпы. Другой голос — тихий, спокойный, знакомый.

Голос Ильи. Из памяти. Из сотен часов, проведённых в ординаторской, в операционной, на обходах.

«В хаосе — ищи структуру. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Семён замер.

«Паника — твой враг. Она отключает мозг и оставляет только рефлексы. А рефлексы в медицине — это смерть. Думай. Всегда думай».

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё.

Сердце всё ещё колотилось, как бешеное. Руки дрожали. Во рту пересохло. Но сквозь страх начало пробиваться что-то другое.

Контроль.

«Что я знаю?» — он начал мысленно перебирать факты, как учил Илья. — «Эпидемия. Неизвестное заболевание. Высокая летальность. Карантин. Мы — единственные незаражённые лекари».

«Что мне нужно?» — следующий вопрос. — «Информация. Данные. Симптомы. Закономерности. Без них я слепой».

«Что у меня есть?» — он открыл глаза и огляделся.

Темнота. Красный свет. Перевёрнутые кресла. Люди, которые всё ещё метались у дверей, пытаясь выбраться. Вой сирены.

Ничего. У него ничего не было.

Нет. Подожди. Это не совсем так.

Его взгляд упал на стену рядом. Белый прямоугольник — план эвакуации. Бесполезный, если двери заблокированы. Но…

Семён поднялся на ноги. Подошёл к плану. Сорвал его со стены.

Перевернул.

Обратная сторона была чистой. Белая бумага, достаточно большая, чтобы писать.

На полу что-то блеснуло в красном свете. Карандаш — выпавший из чьего-то кармана в суматохе.

Семён подхватил его.

Теперь у него была «карта». И инструмент. Он будет собирать информацию. Как учил Илья. Методично, последовательно, без паники.

Из ближайшей палаты донёсся крик — протяжный, полный боли. Не паники, не страха — именно боли. Физической, ощутимой боли.

Там был пациент. Там была работа.

Семён, сжимая в руках план и карандаш, побежал на звук.

Палата была маленькой — три на четыре метра, не больше. Одна кровать, один стул, один тумбочка. Окно закрыто жалюзи. Аварийное освещение превращало всё в какую-то сцену из фильма ужасов.

На кровати лежал мужчина.

Лет сорока, может, чуть больше. Полноватый, с залысинами, с испариной на лбу. Он лежал, скрючившись в позе эмбриона, прижимая руки к животу. Его лицо было искажено болью, глаза — зажмурены.

— Больно! — выдохнул он, когда Семён вбежал в палату. — Господи, как больно… Живот… режет…

Семён остановился у двери, заставляя себя успокоиться. Его сердце всё ещё колотилось, руки всё ещё дрожали. Но он был здесь не для того, чтобы паниковать. Он был здесь, чтобы работать.

«Осмотр», — напомнил он себе. — «Как учил Илья. Методично, последовательно. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Он подошёл к кровати и опустился на колени рядом с пациентом. Так было удобнее — на одном уровне, без давления.

— Как вас зовут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Мужчина открыл глаза. Они были красными, воспалёнными — то ли от боли, то ли от слёз.

— Михаил… — выдохнул он. — Михаил Петрович…

— Михаил Петрович, я лекарь. Меня зовут Семён. Мне нужно вас осмотреть и задать несколько вопросов. Вы меня понимаете?

— Да… да, понимаю…

— Хорошо. Скажите, когда началась боль?

Мужчина поморщился, пытаясь сосредоточиться.

— Час… может, полтора назад… Сначала просто мутило, как будто съел что-то не то. Потом — вот это…

Семён записал на обороте плана эвакуации: «Пац. 1. Михаил Петр. Боль в животе — 1–1,5 ч. Тошнота предшествовала».

— Где именно болит? Можете показать?

Мужчина убрал руку и указал на правую половину живота, ближе к подреберью.

— Вот здесь… и отдаёт куда-то вверх… в плечо, кажется…

Семён нахмурился. Боль в правом подреберье с иррадиацией в плечо — классический признак проблем с желчным пузырём или печенью. Но при эпидемии? Странно.

— Была ли рвота? — спросил он.

— Нет… — мужчина покачал головой. — Только тошнота. Сильная. Но не рвало.

Семён записал: «Рвоты нет».

Это показалось ему странным. При таком уровне боли и тошноте рвота обычно бывает. Рефлекторная реакция организма. Но здесь её не было.

— Температура? Чувствуете жар или озноб?

— Знобит… — мужчина снова поморщился. — И голова… голова раскалывается…

Семён положил руку на лоб пациента. Горячий. Определённо лихорадка — градусов тридцать восемь, может, больше. Без термометра точнее не скажешь.

— Диарея была? Понос?

— Нет, ничего такого…

Ещё одна запись: «Диареи нет».

Боль в животе, лихорадка, головная боль. Но ни рвоты, ни диареи. При кишечной инфекции они должны быть. При пищевом отравлении — тем более. Что-то не сходится.

— Михаил Петрович, я сейчас осмотрю ваш живот. Скажите, если будет очень больно.

Мужчина кивнул, закусив губу.

Семён осторожно положил руки на живот пациента и начал пальпацию. Левая половина — мягкая, безболезненная. Эпигастрий — небольшая болезненность, но терпимая. Правое подреберье…

— А-а-а! — мужчина вскрикнул и дёрнулся. — Больно! Очень больно!

— Простите. Уже закончил.

Семён отступил, записывая: «Резкая болезненность в правом подреберье. Симптом Мэрфи?»

Это было похоже на острый холецистит — воспаление желчного пузыря. Но при эпидемии неизвестного заболевания? Откуда?

Он продолжил осмотр — проверил рефлексы (в норме), осмотрел кожу (бледная, но без сыпи), посмотрел на слизистые (суховаты, но без патологии). Послушал сердце и лёгкие — насколько это было возможно без стетоскопа.

Когда закончил, у него был список симптомов. Неполный, но это уже что-то.

— Михаил Петрович, я вернусь, — сказал он, вставая. — Постарайтесь не двигаться. Если станет хуже — кричите.

— Вы… вы знаете, что со мной? — в голосе мужчины была надежда и страх.

Семён помедлил. Честный ответ — «нет, не знаю». Но говорить это пациенту…

— Я работаю над этим, — сказал он наконец. — Мы разберёмся.

Он вышел в коридор и прислонился к стене, закрывая глаза.

Руки всё ещё дрожали. Сердце всё ещё колотилось. Но паника отступила. Он работал. Он делал то, чему его учили.

«Один пациент», — подумал он. — «Один набор симптомов. Этого мало. Нужно больше данных. Нужно найти закономерность».

Он открыл глаза и огляделся.

Вокруг всё ещё царил хаос. Люди бегали, кричали, спорили. Кто-то рыдал в углу. Кто-то стучал в заблокированную дверь. Кто-то пытался разбить окно.

Но теперь Семён смотрел на это другими глазами.

Он видел не толпу — он видел отдельных людей. И некоторые из них… некоторые из них уже начали работать.

У входа в восточное крыло стоял высокий мужчина в военной форме.

Семён узнал его — майор Александр Тарасов, военный хирург из Петербурга. Они перекинулись парой слов перед началом.

Он не паниковал. Он командовал.

— Зона строгого контроля! — его голос — резкий, командирский, привыкший к беспрекословному подчинению — перекрывал вой сирены. — Без защиты не входить!

Перед ним стояли двое молодых лекарей — испуганных, растерянных, но готовых слушать.

— Но там больные! — возразил один из них. — Мы должны им помочь!

— И заразиться? — Тарасов посмотрел на него так, что парень отшатнулся. — Чем ты им поможешь, когда сам сляжешь через час? Думай головой, а не эмоциями!

Он уже успел оцепить вход импровизированной лентой — сорванной с какого-то оборудования. Красно-белая полоска, натянутая между стойками капельниц.

— Найдите маски, перчатки, халаты — что угодно, — продолжал он, обращаясь к своим «подчинённым». — Поищите в процедурных, в складских помещениях. Это больница — здесь должны быть средства защиты. Пока не найдёте — к больным не приближаться. Это приказ!

Парни переглянулись и побежали выполнять.

Семён наблюдал за Тарасовым с невольным уважением. Вот человек, который знает, что делать в кризисе. Который берёт контроль, не дожидаясь разрешения. Который думает на два шага вперёд.

«Триаж», — вспомнил Семён термин из военной медицины. — «Сортировка раненых по степени тяжести. Определение приоритетов. Распределение ресурсов».

Тарасов уже занимался этим. Пока остальные паниковали — он строил систему.

В центре главного холла Семён заметил другую фигуру.

Женщина. Высокая, худая, с волосами, собранными в строгий пучок. Возраст — около сорока, может, чуть меньше. Лицо — острое, умное, с тонкими губами и пронзительными глазами.

Александра Зиновьева. Главный диагност Императорской клиники в Санкт-Петербурге. Одна из фаворитов турнира. Её ответ на первом этапе был… безупречным. Не просто правильным — элегантным до хирургической точности. Семену об этом говорил сам Илья.

Вокруг неё стояли пять или шесть лекарей, образуя плотный круг. Они слушали её с напряжённым вниманием — как студенты слушают профессора.

Она не кричала. Не командовала. Она говорила — быстро, чётко, методично, указывая на свой планшет:

— Я опросила уже двенадцать пациентов, — её голос был спокойным, деловым, без тени паники. — Симптомы делятся на три основные группы. Первая — неврологическая: головная боль, светобоязнь, спутанность сознания, у некоторых — судороги. Вторая — абдоминальная: боли в животе, тошнота, в одном случае — желтуха. Третья — почечная: боли в пояснице, изменение цвета мочи, отёки.

Она обвела взглядом своих слушателей.

— Разбиваемся на три команды. Каждая ведёт свою группу пациентов. Собираем данные, фиксируем всё, ищем закономерности. Через час встречаемся здесь и сверяем информацию. Вопросы?

Вопросов не было. Люди разошлись выполнять указания.

Семён смотрел на это с двойственным чувством. С одной стороны — восхищение. Зиновьева за считанные минуты создала работающую систему. Организовала людей, распределила задачи, наладила сбор информации.

С другой стороны — тревога. Она была быстрее его. Умнее. Опытнее. Она уже обработала двенадцать пациентов, пока он возился с одним.

«Ты не можешь с ней тягаться», — прошептал голос в голове. — «Она — столичная звезда. Ты — провинциальный ординатор. Какие у тебя шансы?»

Семён отогнал эту мысль. Шансы — это то, что ты создаёшь сам. Илья учил его этому.

В стороне, у стены, он заметил ещё одну фигуру.

Молодой мужчина — лет тридцати, светловолосый, с мягким, почти детским лицом. Он сидел на полу, скрестив ноги, и… разговаривал с кем-то.

Семён пригляделся. Рядом с мужчиной сидела девушка в больничной рубашке — «пациентка», судя по всему. Она плакала, закрыв лицо руками. А мужчина — Павел Лесков, вспомнил Семён из списка — просто сидел рядом и что-то тихо говорил.

Не осматривал. Не опрашивал. Просто говорил.

Семён подошёл ближе, чтобы услышать.

— … и когда мне было страшно, — говорил Лесков мягким, успокаивающим голосом, — я представлял себе место, где мне хорошо. Безопасное место. Для меня это был дом бабушки — маленький, деревянный, пахнущий пирогами. Я закрывал глаза и представлял, что я там. И страх отступал.

Девушка всхлипнула.

— У меня… у меня нет такого места…

— Тогда мы его придумаем, — Лесков улыбнулся. — Расскажи мне, что ты любишь? Что делает тебя счастливой?

Семён отступил, не желая мешать.

Разные подходы. Тарасов — командир, организатор, берёт контроль силой. Зиновьева — аналитик, стратег, строит систему. Лесков — эмпат, утешитель, работает с эмоциями.

А он… он — собиратель данных. Тот, кто записывает и анализирует. Как учил Илья.

Это его роль. Это его сила.

Семён посмотрел на свой импровизированный «планшет» — план эвакуации с записями на обороте. Один пациент. Слишком мало.

Он двинулся к следующей палате.

Тёмная комната. Единственный источник света — огромный экран, разделённый на десятки квадратов. Изображения с камер наблюдения — палаты, коридоры, холлы. Люди, бегущие, кричащие, работающие.

Я сидел в кресле, не отрывая глаз от экрана.

— Двуногий, — голос Фырка был довольным. — Признаю, это впечатляет. Ты превратил турнир в спектакль. Кровавый, жестокий спектакль.

— Не кровавый, — ответил я, не поворачивая головы. — Никто не пострадает.

— Физически — нет. Но их психика… некоторые не оправятся от этого никогда.

Те, кто не оправится — не должны работать в медицине. Мы каждый день имеем дело с кризисами. Если они не могут справиться с симуляцией — как они справятся с реальностью?

Рядом со мной стоял барон фон Штальберг, буквально прилипнув к экрану. Его глаза блестели от азарта, как у ребёнка, которому показали новую игрушку.

— Смотрите, Разумовский! — он ткнул пальцем в один из квадратов. — Этот, в военной форме, уже организовал триаж! За пять минут! Нашёл двух помощников, оцепил зону, раздаёт приказы как на поле боя!

— Майор Тарасов, — кивнул я. — Военный хирург. Неудивительно, что он первым взял контроль. Для него это знакомая ситуация.

— А эта дама! — барон переключился на другой квадрат. — Зиновьева! Она уже собрала команду и классифицирует симптомы! Смотрите, как они её слушают! Как генерала!

— Она и есть генерал. В своём роде.

Я наблюдал за Зиновьевой с профессиональным интересом. Она работала быстро, методично, эффективно. Её система сбора данных была… неплохой. Не идеальной, но неплохой.

Проблема в том, что она сосредоточилась на классификации симптомов, а не на поиске закономерностей. Она сортировала данные, вместо того чтобы анализировать их. Это работает, когда ты знаешь, что ищешь. Но когда не знаешь…

Впрочем, посмотрим. Может, она удивит меня.

Дверь открылась. В комнату вошла Кобрук — с чашкой кофе в одной руке и папкой в другой.

— Ну что тут у вас? — она подошла к экрану, окидывая его скептическим взглядом. — Представление началось?

— Анна Витальевна! — барон обернулся к ней с улыбкой. — Вы пропустили самое интересное! Паника, хаос, крики! Один пытался выбить дверь стулом! Другой забился в угол и плачет! Третий…

— Барон, — перебил я. — Вы слишком наслаждаетесь чужим страданием.

Он осёкся.

— Я… просто наблюдаю. Это же ваша идея.

— Моя идея — проверка. Не развлечение.

Кобрук фыркнула.

— Разумовский, не притворяйтесь святым. Вы устроили это шоу, вы и несёте ответственность, — она отпила кофе. — Сколько уже «сломались»?

Я посмотрел на экран, подсчитывая.

— Двенадцать человек в состоянии паники. Не могут работать, не могут думать. Ещё трое — истерика, слёзы. Двое пытаются выбраться любой ценой, игнорируя «больных». И один, кажется, потерял сознание.

— Восемнадцать из девяноста пяти, — Кобрук кивнула. — Почти двадцать процентов. И это только начало.

— К концу дня будет больше, — согласился я. — Когда усталость накопится и стресс достигнет пика.

— Жестоко, — она покачала головой. Но в её голосе не было осуждения — скорее, констатация факта.

— Необходимо.

Мой взгляд вернулся к экрану. Один из квадратов показывал небольшую палату, где Семён Величко сидел у кровати пациента, что-то записывая на листе бумаги.

— Смотрите на Величко, — сказал я, указывая на экран. — Он не паникует. Даже не пытается командовать, не строит системы, не утешает плачущих. Он просто собирает данные. Методично, терпеливо, шаг за шагом.

Барон прищурился.

— И что в этом особенного?

— То, что он единственный, кто начал с правильного места. Все остальные — даже Тарасов, даже Зиновьева — пытаются лечить то, чего не понимают. Он — пытается понять.

Кобрук посмотрела на меня.

— Ваш ученик?

— Мой ученик.

Я чувствовал странный укол гордости. Семён не был гением. Он не был самым умным, самым быстрым, самым харизматичным. Но он был… правильным. Он делал то, чему я его учил. И делал это хорошо.

— Ты выглядишь как гордый папаша, чей сын впервые попал мячом в ворота, — голос Фырка был насмешливым.

— Почему бы и нет, Фырк.

Барон рассмеялся, хлопнув себя по колену.

— Илья, ваш план с актёрами был гениален! Абсолютно гениален! Нанять тридцать человек из театрального училища, загримировать их, дать каждому детальную «легенду» с симптомами и анамнезом… Они играют так убедительно, что я сам почти поверил!

Кобрук повернулась ко мне с приподнятой бровью.

— Актёры?

— Тридцать человек, — кивнул я. — Профессиональные актёры из Муромского драматического театра и студенты театрального. Каждому — подробная инструкция: какие симптомы изображать, как реагировать на осмотр, что отвечать на вопросы.

— И они… знают, что происходит?

— Знают, что участвуют в медицинском эксперименте. Не знают деталей. Им сказали играть роль — они играют.

Я откинулся в кресле, глядя на экран.

— Но главное не в актёрах. Главное — в самой задаче.

Барон и Кобрук переглянулись.

— Объясните, — попросила Кобрук.

— Позже, — улыбнулся я.

Семён опросил уже шестерых «пациентов».

Его импровизированный планшет был исписан мелким, торопливым почерком. Симптомы, жалобы, результаты осмотров — всё вперемешку, без системы, но с важными деталями.

Пациент 1: боль в животе, лихорадка, тошнота. Рвоты нет, диареи нет. Пациент 2: головная боль, светобоязнь, лихорадка. Ригидность затылка. Пациент 3: боли в пояснице, мутная моча, отёки на ногах. Температура нормальная. Пациент 4: всё вместе — и голова, и живот, и почки. Сыпь на коже. Пациент 5: только неврологические — судороги, спутанность сознания. Пациент 6: только абдоминальные — желтуха, боль в правом подреберье.

«Какая-то каша», — думал он, перечитывая записи. — «Симптомы не укладываются ни в одну известную инфекцию. Слишком разнородные. Слишком… противоречивые».

При эпидемии одного заболевания симптомы должны быть похожими. Да, с вариациями, да, с индивидуальными особенностями — но основная картина должна повторяться. А здесь…

Здесь было три разные картины. Как минимум три.

«Может, это не одна болезнь?» — мелькнула мысль. — «Может, это несколько разных?..»

Но это не имело смысла. Вспышка неизвестного заболевания — это одно заболевание. Одна причина. Один источник. Так работают эпидемии.

Или нет?

Семён бродил по коридору, пытаясь найти ответ. И случайно наткнулся на группу Зиновьевой.

Они собрались в небольшом холле — шесть или семь человек, склонившихся над планшетом. Зиновьева стояла в центре, и её лицо было напряжённым, сосредоточенным.

Семён остановился за углом. Не хотел мешать — но и уходить не спешил. Может, они знают что-то, чего не знает он. Может, их данные помогут.

— Это бессмыслица! — голос одного из лекарей был раздражённым, почти отчаянным. — Я опросил четырнадцать пациентов! Симптомы не укладываются ни в одну известную инфекцию!

— Может, это что-то новое? — предположил другой, молодой парень в очках. — Мутировавший вирус? Или… или биологическое оружие?

— Не неси чушь, — оборвал его третий, пожилой мужчина с седой бородой. — Какое оружие? Мы на турнире, а не на войне. Это проверка, не забывай.

— Проверка? — молодой парень нервно рассмеялся. — Разумовский сказал, что эпидемия реальна! Что центр закрыт на карантин!

— Он мог соврать.

— Зачем⁈

Зиновьева молчала. Она смотрела на свой планшет, и её брови были нахмурены так сильно, что между ними пролегла глубокая складка.

— Замолчите, — сказала она наконец. Её голос был тихим, но что-то в нём заставило всех умолкнуть мгновенно. — Все замолчите. Мне нужно думать.

Тишина. Даже вой сирены, казалось, стал тише.

— Вы не понимаете, — продолжила она, всё ещё глядя на планшет. — Мы все ищем то, что есть. Симптомы, которые можем увидеть. Жалобы, которые можем услышать. Это правильно, но этого недостаточно.

Она подняла голову и обвела взглядом свою группу.

— А что, если нужно искать то, чего нет?

— Что? — переспросил кто-то.

— Помните, что сказал Разумовский в своей речи? — Зиновьева чуть повысила голос. — В самом начале, перед тем как погас свет. «Иногда самый главный симптом — это тот, который отсутствует». Это был ключ. Он дал нам ключ в самом начале, а мы его пропустили.

Семён, стоя за углом, почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове.

Ключ. Он помнил эти слова. Помнил, как записал их машинально, не задумываясь. Но не понял. Не применил.

А она — поняла.

— Смотрите сюда, — Зиновьева повернула планшет так, чтобы все видели. — Вот список пациентов с абдоминальными симптомами. Лихорадка, боли в животе, тошнота. Классическая картина кишечной инфекции или пищевого отравления. Сколько из них имели рвоту?

Пауза. Кто-то начал листать свои записи.

— У моих троих — ни у одного, — сказал седобородый.

— У моих двоих — тоже нет, — добавил молодой в очках.

— Я опросила восьмерых, — Зиновьева кивнула. — Ни у одного. Ни единого случая рвоты. Восемь из восьми.

— И диарея? — спросил кто-то.

— Тоже нет. Ни у одного.

Тишина стала ещё глубже.

— Вот именно, — Зиновьева почти улыбнулась. — При таком уровне интоксикации — а судя по лихорадке и болям, она высокая — рвота и диарея должны быть. Это защитная реакция организма. Рефлекс. Автоматический ответ на угрозу. Но их нет. Ни у одного из… — она быстро подсчитала, — тринадцати пациентов с абдоминальной симптоматикой.

— Значит… — начал молодой в очках.

— Значит, это не пищевое отравление, — закончила Зиновьева. — Не кишечная инфекция. Не гастроэнтерит. Мы ищем совершенно не там.

Она обвела взглядом свою группу.

— Нам нужно пересмотреть всё с самого начала. Искать не то, что есть, а то, чего нет. Какие ещё симптомы отсутствуют? Какие закономерности мы пропустили?