Лекарь Империи 17

Глава 12

Шаповалов не стал ждать ответа на собственный вопрос.

Вероника видела, как он перестроился. Секунду назад перед ней стоял усталый немолодой хирург, который рассказывал про ужин с сыном и пил чай из мутноватой чашки.

Теперь перед ней стоял заведующий хирургией.

Он набрал в грудь воздух и рявкнул.

— А ну, ТИХО!

Голос ударил по стеклянному холлу, как пушечный выстрел. Вероника сама вздрогнула, хотя стояла рядом и должна была быть готова.

В холле повисла тишина. Журналист с микрофоном осекся на полуслове и опустил руку. Бабушка у стойки замерла с номерком в поднятой руке. Мужчина, который секунду назад тыкал пальцем в медсестру, отступил на шаг и спрятал руки за спину.

Даже Тарасов, который ругался с менеджерами у входа в коридор, обернулся, и на его багровом от злости лице промелькнуло что-то похожее на облегчение — наконец-то, кавалерия подоспела.

Шаповалов быстрым шагом пересёк холл и подошёл к стойке регистрации. Руки в карманах халата, спина прямая, подбородок чуть приподнят.

Возле стойки стоял растерянный мужчина в хорошем тёмном костюме и с бейджем на лацкане, на котором было написано что-то про «координатора мероприятия».

Шаповалов не стал с ним разговаривать. Он просто отодвинул его плечом. Не грубо, но уверенно, и наклонился к двум медсёстрам за стойкой.

Девочки были бледные, с красными пятнами на щеках и дрожащими руками.

— Девочки, — голос Шаповалова стал спокойным. — Стоп машина. Журналы записи закрыть. Никаких новых талонов не выдавать.

Марина нервно кивнула и потянулась к компьютеру. Катя выдохнула — с таким облегчением, что Вероника почувствовала его на расстоянии.

Шаповалов развернулся к Семёну, который топтался рядом, переводя дыхание и нервно оглядываясь на толпу. Молча вытащил из нагрудного кармана Семёна стетоскоп, убрал его в карман халата, а вместо него впихнул Семёну в руки планшет со стойки регистрации.

— Величко, — сказал он тоном, не допускающим переспроса. — Вместе с Коровиным — на фильтр. Быстрый триаж. Температура, давление, острая боль — тех налево, в смотровые. Все остальные, кто пришёл поглазеть на красивые стены и сдать анализы «просто так», — направо, в зал ожидания. Будут сидеть, пока мы не разберёмся. Если кто-то начнёт скандалить — зовите охрану, не геройствуйте. Ясно?

— Ясно, Игорь Степанович, — Семён судорожно кивнул, поправил съехавший халат и бросился в толпу. Вероника видела, как он на ходу выцепил взглядом седую макушку Коровина у дальней стены, махнул ему рукой и двинулся к первой группе людей, сидевших на дизайнерских диванах. Планшет он держал перед собой, как полицейский держит удостоверение, — неосознанно, но это работало: люди поднимали глаза и начинали отвечать на вопросы.

Шаповалов повернулся к Веронике. Она стояла у входа, сжимая холщовую сумку, и чувствовала, как горят щёки, не от смущения, от злости.

— Пошли, — сказал Шаповалов, кивая на лестницу. — Наверх. Будем лечить инвестора от жадности.

Они направились к лестнице, ведущей на второй этаж, в административный блок. У подножия стоял охранник — молодой парень в чёрной форме с рацией на плече, — и Вероника заметила, как он посмотрел на лицо Шаповалова и молча отступил в сторону, даже не спросив пропуск.

Шаповалов не стал стучать.

Он открыл дверь кабинета фон Штальберга одним движением, уверенно, как открывают двери в палату, где пора менять капельницу — без церемоний и без извинений. Вероника зашла следом.

Кабинет выглядел так, как должен выглядеть кабинет человека, который только что запустил масштабную маркетинговую кампанию и наслаждается результатом. На массивном дубовом столе — идеальный порядок: стопка договоров в кожаной папке, блокнот с пометками, чашка эспрессо, от которой поднимался тонкий завиток пара. Панорамное окно за спиной барона выходило на территорию больницы, и сквозь стекло было видно парковку, на которой машин стояло втрое больше обычного.

Барон Ульрих фон Штальберг сидел в кожаном кресле, откинувшись назад, и потирал руки. Он выглядел абсолютно довольным.

Когда дверь распахнулась, он поднял голову и посмотрел на вошедших. Если вторжение его и смутило, то он этого не показа.

— Игорь Степанович, — произнёс он приветливо. — Вероника. Какой приятный сюрприз. Эспрессо?

Вероника сделала шаг вперёд, подошла к столу и с силой поставила свою холщовую сумку на край столешницы. Кружка Ильи внутри глухо звякнула о папку с документами, и звук этот получился неожиданно громким в тишине кабинета.

— Что вы устроили, Ульрих Адольфович⁈ — голос Вероники зазвенел, и она сама услышала, как близко он к крику. — Илья уехал спасать жизнь, доверил вам клинику, а вы превратили Диагностический центр в привокзальный балаган! Там внизу люди в очередях стоят, журналисты с камерами бегают, медсёстры в истерике, Тарасов чуть кому-то голову не оторвал! Это что, по-вашему, медицина мирового уровня?

Штальберг спокойно взял чашку и сделал глоток эспрессо. Поставил обратно на блюдце. Скрестил пальцы домиком перед собой — жест, который Вероника мгновенно узнала и от которого у неё зубы свело.

Серебряный так делал, когда готовился объяснить собеседнику, почему тот ошибается. Только у Серебряного это выглядело опасно, а у барона — вальяжно, почти лениво, как у человека, который точно знает, что он прав, и может позволить себе не торопиться.

— Не балаган, дорогая Вероника, — ответил он, и голос его звучал ровно, рассудительно, без тени раскаяния. — Маркетинговую стратегию. Илья — гений, я первый это признаю и повторяю при каждом удобном случае. Но он мыслит как лекарь-одиночка. Пока он здесь — мы работаем как закрытый орден спасителей. Попадают к нам единицы, отобранные лично им, и каждый случай — штучная ручная работа. Это красиво и благородно. И это, — он сделал эффектную паузу. — абсолютно нерентабельно.

Он чуть подался вперёд, и его голос стал мягче, доверительнее.

— Оборудование, которое стоит в этих стенах, обошлось в суммы, от которых у главного бухгалтера до сих пор дёргается глаз. Кредиторы ждут, лицензионные платежи капают, расходники стоят дороже, чем золото в пересчёте на грамм. Мы не можем позволить себе работать в режиме «пять пациентов в неделю по личному выбору Разумовского». Это не бизнес, это меценатство, а я, при всём уважении, не фанат благотворительности. Мне нужна финансовая база, которая позволит этому центру существовать не один год, а десятилетия.

Он откинулся обратно в кресле и развёл руками.

— Я воспользовался отсутствием Ильи не со зла. Я хочу привлечь платёжеспособную аристократию со всей губернии. Мелкие чиновники, купцы, фабриканты, которые сегодня толпятся внизу, — это пациенты завтра. Они увидят оборудование, увидят уровень, расскажут знакомым, и через месяц к нам начнут приезжать люди, готовые платить полную стоимость за первоклассную диагностику. Мы создаём клиентскую базу, Вероника. Фундамент, на котором будет стоять вся дальнейшая работа вашего жениха.

Вероника открыла рот, чтобы ответить. И ответ этот содержал бы несколько слов, которые она обычно не употребляла. Но Шаповалов положил ей руку на плечо.

Она обернулась и увидела его лицо: он слушал барона внимательно, и в его глазах читалась не ярость, а расчёт. Шаповалов был старше, опытнее, и он понимал то, что Вероника в своей злости не хотела признавать: с точки зрения бизнеса барон был не так уж и неправ. Эмоциями тут не поможешь.

Шаповалов подошёл вплотную к столу, упёрся в столешницу костяшками пальцев и навис над бароном.

— Вы играете с огнём, барон, — сказал он тихо. Вероника заметила, что когда Шаповалов по-настоящему серьёзен, он не повышает голос, а понижает его, и от этого становится только страшнее. — Илья вам этой самодеятельности не спустит. Вы это знаете. Я это знаю. И когда он вернётся, у вас будет очень неприятный разговор, к которому я рекомендую подготовиться заранее.

Барон слегка шевельнулся в кресле, и улыбка его стала чуть менее уверенной.

— Но пока его нет, — продолжал Шаповалов, — я не позволю превратить лекарей моей больницы в конвейерных клерков на потеху прессе. У нас реальные больные в палатах. Люди, которым завтра на процедуры, послезавтра на контроль, и которых этот ваш балаган лишает спокойной рабочей среды. Сворачивайте бесплатную раздачу номерков. Приём только по жёсткой записи, через регистратуру, как положено. И уберите журналистов из рабочих зон, пока Тарасов им камеры не разбил. Он сегодня в настроении, и я его, честно говоря, понимаю.

Штальберг смотрел на Шаповалова несколько секунд, и Вероника видела, как за его глазами идёт вычисление. Барон просчитывал варианты: спорить или уступить, и если уступить — то на каких условиях. Он был бизнесменом, а бизнесмены умеют проигрывать тактически, чтобы выиграть стратегически.

Потом он картинно вздохнул.

— Хорошо, Игорь Степанович, — произнёс он, разведя руками. — Ваш медицинский авторитет неоспорим. Считайте, что акция была… ограниченной по времени. Пилотный запуск, если угодно. Данные собраны, контакты зафиксированы, дальнейшая работа пойдёт в цивилизованном русле.

Он потянулся к телефону на столе.

— Охрана? Да, Штальберг. Прекращайте запуск людей. Журналистов проводите к выходу. Да, всех. Нет, вежливо. Скажите, что съёмочный день окончен. Благодарю.

Положил трубку и посмотрел на Шаповалова с лёгкой улыбкой, в которой читалось только деловое принятие проигранной позиции.

— Доктор, вы удивительно убедительны для человека, который не повысил голос.

— Это профессиональное, — ответил Шаповалов. — В реанимации кричат только те, кто не умеет лечить.

Вероника стояла у стола и смотрела на них обоих — на барона, который уже снова тянулся к эспрессо, и на Шаповалова, который выпрямился, убрал руки в карманы халата и чуть заметно расслабил плечи. Операция завершена, пациент стабилен. Временно.

За панорамным окном кабинета дождевые капли стекали по стеклу, и серое зимнее небо лежало на крышах больничных корпусов низко и тяжело. Вероника посмотрела на капли, и подумала об Илье. Как он там?

Я толкнул дверь номера плечом, потому что руки были заняты. В одной мокрый зонт, в другой чемоданчик, который Ордынская сунула мне на выходе из машины, потому что сама еле стояла на ногах.

В номере было тепло, тихо и пахло чем-то цветочным — горничная оставила на столе свежие лилии в хрустальной вазе. Мягкий свет ламп отражался в полированном дереве, персидский ковёр глушил шаги, тяжёлые портьеры были задёрнуты до половины, и за ними, за стеклом, серый лондонский дождь барабанил по карнизу с монотонностью метронома.

Я бросил мокрый красный зонт в угол прихожей. Он упал на мраморную плитку с глухим стуком, и с него сразу натекла лужица. Плевать. Пусть лежит.

Ордынская вошла следом. Бледная, с прижатым к груди чемоданчиком. Она остановилась у стены и замерла.

Последним зашёл Чилтон. Абсолютно сухой под своим чёрным зонтом, который он аккуратно сложил, поставил в специальную подставку у входа и привычным жестом поправил манжеты.

Молча прошёл к письменному столу, достал из внутреннего кармана пиджака плоский металлический диск. Точно такой же, как у Рогова, с рунической гравировкой по ободу. И положил его на столешницу рядом с вазой лилий.

— Время доклада, Илья Григорьевич, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ничего, кроме профессиональной отстранённости.

Я подошёл к столу и опёрся на него обеими руками. Потёр переносицу. Тупая боль пульсировала за глазами, как бывает, когда перенапрягаешь Сонар и организм выставляет счёт. Галстук давил на горло, и я рывком ослабил узел.

Чилтон нажал на центр диска. Руны вспыхнули голубым, и по поверхности металла пробежала волна света. Точно такая же, как тогда, в кабинете Кобрук, когда Рогов вызывал Серебряного. Тонкий гул на грани слышимости заполнил комнату.

Секунда. Другая.

— Слушаю вас, Илья Григорьевич, — голос Серебряного возник из воздуха над диском, ровный, чистый, без малейших помех. Как будто он сидел в соседнем кресле, а не в Москве, за три с половиной тысячи километров отсюда. — Как прошёл осмотр?

— Сонар чист, — ответил я, и собственный голос показался мне чужим. — Искра лорда не убивает его. Она пытается латать дыры в сосудах, но сгорает в процессе и истощает резервы организма. Причину разрушения сосудов я не обнаружил. Вообще. Клетки распадаются сами — внешний агрессор исключён, токсины исключены, паразиты, энергетическая атака, всё чисто. Двадцать три профессора не нашли причину, и я тоже не нашёл. Нас выставили за дверь ровно через тридцать минут.

Из артефакта донеслось тихое, недовольное цоканье языком. Такой звук издаёт человек, который ожидал плохих новостей, получил плохие новости и теперь прикидывает, сколько это будет стоить.

— Прискорбно, Илья Григорьевич, — сказал Серебряный. В его голосе появился оттенок, холодного разочарования стратега, чья партия пошла не по плану. — Я возлагал на вашу интуицию большие надежды. Геополитический козырь утерян.

Геополитический козырь. Не «пациент» или «человек». Козырь. Я стиснул зубы и заставил себя не реагировать. Сейчас не время для морали, сейчас время для решений.

— Я могу остаться, — сказал я, выпрямляясь. Голос мой стал жёстче, и я не пытался это контролировать. — Дайте мне ещё один доступ к пациенту. Продавите через посольство, через Канцелярию, через кого угодно. Мне нужно больше времени и полноценное сканирование, а не тридцать минут со связанными руками. Я разберусь. Там есть что-то, чего я не увидел, мне просто нужно вернуться и посмотреть заново.

— Исключено, — голос Серебряного отрезал, как скальпель, и температура в комнате будто упала на несколько градусов. — Все дипломатические рычаги исчерпаны. Орден Святого Георгия закрыл двери, и открывать их повторно означает признать, что первый визит провалился, а это удар по репутации Империи, который мы не можем себе позволить. Мы не будем рисковать открытым конфликтом ради тупикового случая.

Тупикового. Человек лежит в палате с Искрой, которая сжигает себя, пытаясь удержать его живым, а для Серебряного это «тупиковый случай». Я понимал его прагматичную логику магистра-менталиста, для которого каждый человек является фигурой на доске. И от этого понимания мне хотелось швырнуть диск в стену.

И тут заговорила Ордынская.

Она шагнула вперёд от стены, у которой простояла всё это время, поставила чемоданчик на пол так, что он громко стукнул о паркет, и заговорила голосом, который я слышал от неё впервые. Звонким и возмущённым, с дрожью, которая шла не от страха, а от ярости.

— Но это же абсурд! — выпалила она, и руки её дрожали, но глаза горели. — Если они хотят вылечить своего лорда, они обязаны пустить нас обратно! Мы должны сделать всё возможное! Мы не можем просто уехать! Это же человек, а не… не геополитический козырь!

Артефакт на столе коротко гудел, и голос Серебряного, когда он зазвучал, нёс в себе лёгкую, циничную усмешку.

— О, милая барышня, — произнёс он, и от этого «милая барышня» Ордынская вспыхнула, как от пощёчины. — Вы исходите из глубоко ошибочной предпосылки. Вы думаете, что британская корона хочет его вылечить.

Ордынская замерла с открытым ртом. Я посмотрел на светящийся диск и почувствовал, как в затылке что-то щёлкнуло. Так щёлкает, когда кусочек мозаики, который ты вертел в руках, вдруг встаёт на место.

— Здоровье лорда Кромвеля, — продолжал Серебряный, — является исключительно в интересах Российской Империи. Он лоббирует наши торговые соглашения в их Парламенте, держит баланс сил в Палате лордов, и его голос стоит больше, чем дивизия дипломатов. А вот для нынешнего кабинета министров Британии его смерть — это, как бы помягче выразиться, изящное решение множества политических проблем разом. Одного неудобного старика не станет, соглашения подвиснут, рычаг влияния исчезнет, и наши позиции в регионе ослабнут.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— Местные лекари из Ордена не «не могут» его вылечить. Они просто не слишком стараются. Им достаточно имитации бурной деятельности и красивых консилиумов, чтобы семья лорда и общественность были уверены: всё возможное делается. А то, что «всё возможное» не даёт результата — ну что же, медицина не всесильна, британская наука сделала всё, что в человеческих силах, примите наши глубочайшие соболезнования. Занавес.

Я стоял и слушал, и картина, которая складывалась в моей голове, была настолько цельной и настолько отвратительной, что я на секунду забыл про боль за глазами и про усталость. Двадцать три профессора. Восемь месяцев обследований. Блестящий консилиум из двенадцати светил. И ни один из них не нашёл причину, потому что, возможно, никто из них и не искал по-настоящему. Потому что найти означало вылечить, а вылечить было невыгодно.

Сэр Реджинальд и его тридцать минут. Его золотые часы. Его «исчерпывающая» диагностика. Это были не ограничения, продиктованные заботой о пациенте. Это был спектакль, продиктованный заботой о результате. О правильном результате — том, при котором лорд Кромвель тихо угасает, а Империя теряет союзника.

— Игра окончена, — подвёл итог Серебряный. — Чилтон организует ваш вылет завтра утром. Возвращайтесь в Муром. Конец связи.

Голубое свечение диска погасло. Комната погрузилась в тишину, которую нарушал только шум дождя за окном и тихое гудение радиатора.

Чилтон молча убрал артефакт во внутренний карман пиджака, застегнул пуговицу и повернулся к нам.

— Я заеду за вами в восемь утра, Мастер Разумовский. Доброй ночи.

Он вышел из номера и тихо прикрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал как точка в конце приговора.

Я снял пиджак и бросил его на спинку стула. Ослабил галстук окончательно — стянул через голову и кинул туда же, на пиджак. Сел в кресло у окна и прижал пальцы к вискам, массируя круговыми движениями, пытаясь разогнать тупую пульсирующую боль.

За окном темнело. Лондонские сумерки наступали рано и быстро, и город за стеклом превращался в мешанину огней и теней, размытых дождевыми потёками. Фонари вдоль улицы горели жёлтым, светофоры мигали, по мокрому асфальту скользили отражения фар, и всё это сливалось в одну непрерывную, тоскливую акварель.

Лёгкий хлопок за спиной. На журнальном столике, рядом с подносом, на котором лежали нарезанные сыры, крекеры и виноград, материализовался Фырк. Он подтянул к себе кусок чеддера, откусил и начал жевать, но без обычного энтузиазма, глядя на меня исподлобья.

— Двуногий, — сказал он, и рот его был набит сыром, но голос звучал серьёзно, — у меня отвратительное чувство, что лысый прав. И одновременно отвратительное чувство, что лысый не прав. Оба чувства отвратительные.

Я не ответил. Сидел, массировал виски и думал. Думал о лорде Кромвеле, о его живых глазах в мёртвом лице. О его «двадцать четвёртый». О том, как он сказал «запомню», когда я не произнёс слово «к сожалению».

И о том, что завтра утром я сяду в самолёт и улечу, а он останется в своих покоях, среди лепнины и серебряных фоторамок, и Искра его будет гореть всё ярче, и лекари в накрахмаленных халатах будут приходить и уходить.

И ни один из них не станет искать причину, потому что причину искать не нужно, потому что причина — это политика, а политика — это то, от чего люди умирают чаще, чем от рака.

Ордынская начала мерить шагами персидский ковёр. От окна к двери и обратно, быстро, нервно, как заведённая, и полы её расстёгнутого кардигана развевались при каждом повороте. Я следил за ней краем глаза и видел, как она борется с собой, как слова подступают к горлу и отступают, подступают и отступают.

На четвёртом круге она остановилась.

— Илья Григорьевич, — сказала она, и голос её дрожал, но держался. — Я чувствую это. Моя Искра… я чувствовала его ткани, когда стояла рядом с кроватью. Я могу удержать сосуды от распада. Я могу законсервировать повреждённый эндотелий, стабилизировать мембраны, замедлить процесс. Это не лечение, я понимаю, но это время. Время, которого у него нет. Мы не можем просто улететь и оставить его умирать ради их политики. Не можем.

Она замолчала и стояла посреди ковра, тяжело дыша, с красными пятнами на щеках и с таким выражением лица, которое я видел у неё один раз — в операционной, когда она вопреки страху запустила биокинез и удержала сердце Инги Загорской.

Я опустил руки от висков и посмотрел на неё тяжело, исподлобья.

— Я тоже это чувствую, Лена, — сказал я тихо. — Мы упустили что-то. Какую-то деталь, какую-то мелочь, которая лежала перед носом, а мы смотрели мимо. Садись.

Я встал из кресла, подошёл к дорожной сумке, лежавшей на банкетке у стены, и вытащил из неё пухлую папку с историей болезни лорда Кромвеля — копию, которую Чилтон передал мне ещё вчера вечером.

Двести с лишним страниц: анализы, снимки, протоколы, заключения двадцати трёх профессоров, каждое из которых заканчивалось вежливым вариантом фразы «не знаю».

Я раскрыл папку и начал выкладывать листы на пол, прямо на персидский ковёр — аккуратно, по группам: биохимия отдельно, визуализация отдельно, заключения отдельно, динамика показателей отдельно.

Листы ложились на ковёр веером, перекрывая друг друга, и через минуту вокруг меня образовалось рабочее поле размером два на два метра — белые прямоугольники на бордовом фоне с золотым узором.

Я сел на пол по-турецки.

— Садись, говорю. Открывай биохимию. Будем искать слепое пятно — ту деталь, которая объединяет почки, лёгкие и сердце, но не видна в крови.

Ордынская посмотрела на меня, потом на листы на полу, потом снова на меня и в её глазах я увидел то, что надеялся увидеть: сосредоточенность.

Она сняла кардиган, бросила его на диван и опустилась на колени рядом со мной, подобрав ноги. Потянулась к стопке биохимических анализов и начала раскладывать их в хронологическом порядке, бегло просматривая цифры.

— Так, — я провёл пальцем по строчкам первого листа. — Креатинин сто восемьдесят, мочевина в норме. Диссоциация, которую ты заметила ещё вчера. Клубочковая фильтрация снижена, но канальцы работают. Повреждение избирательное, нефроны гибнут не все подряд, а выборочно.

— Фиброз лёгких, — Ордынская подала следующий лист, — очаговый, перибронхиальный. И инфильтрация стенок мелких сосудов — артериол и капилляров.

— Во всех трёх системах, — подхватил я. — Почки, лёгкие, миокард. Одинаковый паттерн: повреждение эндотелия мелких сосудов с последующим фиброзом. Как будто что-то бьёт по капиллярам изнутри, и бьёт одинаково, независимо от органа.

— Астральный фон был чистым, двуногий, — подал голос Фырк с журнального столика. Он отложил сыр и сидел, обхватив колени лапами, непривычно серьёзный. — Никаких проклятий, никаких внешних конструктов, никаких паразитов. Я проверял трижды, пока ты ковырялся Сонаром. Чисто, как в операционной после санации. Если кто-то его и травит, то не магией и не из астрала.

— А чем тогда? — Ордынская подняла голову от анализов. — Токсикология чистая, инфекции исключены, аутоиммунная панель отрицательная. Что может повреждать эндотелий одновременно в трёх системах, не оставляя следов в крови?

Я молча смотрел на разложенные листы. Ответ где-то здесь, среди этих двухсот страниц. Он лежал перед нами, как лежит патология на рентгеновском снимке — нужно только посмотреть под правильным углом. Нужно только задать правильный вопрос.

Мы работали. Ордынская подавала листы, я читал вслух цифры и диктовал закономерности, Фырк комментировал из астральной перспективы.

В номере горела только настольная лампа под зелёным абажуром, и её свет выхватывал из полумрака наши лица и белые прямоугольники бумаг на тёмном ковре.

За окном лондонская ночь опускалась на город, и дождь не прекращался, и время текло мимо нас, как вода по стеклу, незаметно, непрерывно.

Я не знал, сколько прошло — час, два, три. Ордынская сидела рядом, и волосы её, выбившиеся из хвоста, падали на лицо, и она машинально убирала их за ухо, не отрывая глаз от страниц.

Фырк перебрался с журнального столика на ковёр и сидел среди листов, обхватив лапами стакан с водой, который Ордынская ему налила.

И тогда в тишине раздался звук.

Стук в дверь. Тихий, но настойчивый, быстрый: тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.

Мы замерли одновременно — я с листом в руке, Ордынская с пальцем на строчке, Фырк со стаканом. Я поднял голову и прислушался.

Чилтон ушёл до утра. Обслуживание номеров я не заказывал. Серебряный в Москве и только что объявил конец связи. Кто может стучать в дверь моего номера в «Кларидже» посреди ночи?

Я приложил палец к губам и посмотрел на Ордынскую. Она кивнула и замерла, не шевелясь.

Фырк среагировал мгновенно, и тихий хлопок растворился в воздухе вместе с его материальным телом. Астральный, невидимый, он переместился к входной двери и завис над ней, готовый ударить.

Я встал с пола.

Двигался бесшумно. Привычка, вбитая ночными дежурствами, когда идёшь по коридору мимо спящих пациентов и каждый шаг должен быть неслышным. Подошёл к двери, не заглядывая в глазок, чтобы не выдать присутствие тенью в луче света.

Собрал Искру в правом кулаке. Не много, но достаточно — на оглушающий импульс хватит.

Взялся за латунную ручку и одним резким движением распахнул дверь настежь.

Свет из коридора упал на порог. Там стоял человек. Молодой, лет тридцати, в дорогом шерстяном пальто с поднятым воротником, потемневшим от воды. С волос на лоб стекали капли дождя, дыхание было сбитым — он бежал по лестнице, намеренно обходя лифты.

Я узнал его мгновенно. Рыжеватые бакенбарды, умные карие глаза — сейчас они лихорадочно блестели в электрическом свете коридора. Тот самый молодой ассистент из свиты сэра Реджинальда, который единственный из семерых не улыбался, когда нас выставляли за дверь. Единственный, в чьём взгляде было сочувствие.

Он затравленно оглянулся на пустой тихий коридор отеля. Потом шагнул через порог, вторгаясь в моё личное пространство, и заговорил лихорадочным шёпотом, на ломаном русском, глотая окончания и путая ударения.

— Мастер Разумовский. Нам нужно поговорить.