Лекарь Империи 17

Глава 13

Его взгляд метался между моим лицом и кулаком, в котором ещё дотлевали остатки Искры. Голубоватые искорки плясали между костяшками, и я видел, как его зрачки расширились, фиксируя опасность на уровне рефлекса, а не разума.

Я погасил импульс. Искра ушла обратно, растворилась в крови, и рука снова стала просто рукой. Но расслабляться я не собирался.

— Внутрь, — сказал я коротко и отступил, пропуская его.

Он шагнул через порог, и я захлопнул дверь. Повернул замок на два оборота, щёлкнул страховочной цепочкой и на секунду прислонился спиной к холодному дереву, скрестив руки на груди.

Из гостиной донёсся шорох. Ордынская поднялась с пола и стояла теперь у кресла, настороженная, как кошка, учуявшая чужого в доме. Её глаза перебегали с Артура на меня и обратно, ожидая сигнала.

Артур тяжело дышал. Грудная клетка вздымалась часто, с характерной задержкой на выдохе, как бывает после резкой физической нагрузки у человека, привыкшего к кабинетной работе, а не к пробежкам по лестницам.

Он стоял посреди прихожей, и руки его не находили места. Сначала он сунул их в карманы пальто. Потом вытащил. Потом начал расстёгивать пуговицы, и пальцы у него подрагивали, не попадая в петли с первого раза.

Я молча смотрел на него и оценивал. Любой человек, попавший в поле моего зрения, автоматически становился объектом диагностики.

Тахикардия, расширенные зрачки, мелкий тремор дистальных фаланг, лёгкая бледность кожи при нормальном капиллярном ответе. Классическая картина острого стресса. Адреналин, кортизол, активация симпатической нервной системы. Он не играл, организм не умеет так убедительно подделывать биохимию.

Артур наконец стянул пальто и застыл с ним в руках, озираясь в поисках вешалки. В номерах «Клариджа» гардеробная находилась в глубине, и он стоял с мокрым комом ткани в руках.

Ордынская подошла к нему, молча забрала пальто из рук и унесла в ванную. Я слышал, как она повесила его на крючок. Вернулась рядом со мной, чуть правее, так, чтобы не загораживать мне обзор.

Хорошая девочка. Быстро учится.

— Я вас помню, — сказал я, не меняя позы. Спина к двери, руки скрещены, взгляд прямой. — Вы единственный из семерых, кто не улыбался, когда нас выставляли из палаты. Зачем вы здесь… доктор?

Он вздрогнул.

— Пендлтон. Артур Пендлтон. Вы запомнили, — проговорил Артур тихо, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Я запоминаю всех, кто не улыбается, когда коллегу унижают, — ответил я. — Это редкое качество. Особенно в больших коллективах.

Артур сглотнул. Кадык дёрнулся вверх-вниз, и он машинально провёл ладонью по мокрым волосам, зачёсывая их назад. Без пальто он выглядел моложе и худее, чем в госпитале, и пиджак на нём сидел чуть свободнее, чем следовало — так бывает, когда человек похудел за последние месяцы и не успел или не захотел подогнать одежду.

Его взгляд упал на пол гостиной, и я увидел, как расширились его глаза. Двести с лишним листов медицинской документации лорда Кромвеля, разложенные веером на персидском ковре.

Бланки с водяными знаками Госпиталя Святого Варфоломея, графики с цветной маркировкой, распечатки анализов, рентгеновские описания. Рабочий хаос, который для постороннего выглядел бы безумием, а для лекаря читался как карта военных действий.

Артур узнал бланки. Его губы дрогнули, и он перевёл взгляд на меня с выражением, в котором смешались удивление и уважение.

— Вы работаете, — произнёс он. — Вас выставили, а вы всё равно работаете.

— Доктор Пендлтон, — я позволил голосу стать чуть жёстче, обозначая границу между светской беседой и разговором по существу. — Сейчас два часа ночи. Вы пробежали по лестнице двенадцать этажей, обходя лифты, что говорит либо о паранойе, либо об обоснованном страхе слежки. Вы рискуете карьерой, появляясь в моём номере. Поэтому давайте пропустим ту часть, где мы обмениваемся комплиментами, и перейдём к делу.

Артур выпрямился. Что-то в его осанке изменилось, словно мои слова сработали как сигнал отбоя для его нервной системы, и он переключился из режима бегства в режим доклада.

— Вы ищете ответы, мастер Разумовский, — сказал он, и русский его по-прежнему хромал, но слова подбирались точнее, чем минуту назад. Похоже, он репетировал эту речь по дороге сюда. — Но в этих бумагах их нет. Я это знаю, потому что я сам просидел над ними четыре месяца.

Он замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Я не знаю, чем болен лорд Кромвель. Никто из нас не знает. Двадцать четыре консультанта за восемь месяцев, и ни один не поставил диагноз. Но разница между мной и остальными членами консилиума в том, что я не делаю вид, будто это нормально.

Он посмотрел мне прямо в глаза и произнёс фразу, которая заставила меня замереть:

— Консилиум сдался, мастер Разумовский. Они больше не ищут причину. Они управляют симптомами и ждут конца. Сэр Реджинальд составил план паллиативной помощи на шесть месяцев, и на последней странице этого плана написано «комфортный уход». Вы понимаете, что это означает?

Я понимал. «Комфортный уход» — эвфемизм, за которым скрывается решение прекратить борьбу. Морфин, седация, обезболивание, и медленное угасание под присмотром врачей, которые будут делать всё, чтобы пациент не страдал, но ничего, чтобы он выжил. Красивая капитуляция в белых перчатках.

— Фырк, — произнёс я мысленно.

— Слышу, двуногий, — голос фамильяра прозвучал прямо над головой Артура. Фырк висел в воздухе под потолком, и я почувствовал лёгкую рябь в астральном поле, когда он сместился ближе. — Слушаю его с первой секунды. Пока чисто. Продолжай разговаривать, я слежу за аурой.

Я кивнул, но не Фырку — Артуру. Просто обозначил, что слышу.

— Продолжайте.

Артур облизнул пересохшие губы и сделал шаг ко мне.

— Завтра в восемь тридцать утра лорду назначена плановая процедура. Гемодиализ с магической фильтрацией. Закрытый блок, третий этаж, сектор D. Во время процедуры пациент находится в глубоком медикаментозном сне. Шесть часов полной неподвижности.

Он выдержал паузу, и я видел, как в его карих глазах разгорается огонь, который я хорошо знал. Огонь человека, который принял решение и перешёл черту.

— Я назначен дежурным врачом на эту смену, — продолжил он. — Единственный врач в закрытом блоке на протяжении первых двух часов, пока идёт стабильная фаза диализа. Медсёстры будут заняты калибровкой оборудования в процедурной, это стандартный протокол, и я могу отправить их на расширенную проверку контуров. У нас будет окно. Два часа, в течение которых в палате лорда Кромвеля не появится ни одна живая душа, кроме вас и меня.

Тишина. Дождь стучал по панорамным окнам, и где-то внизу, на улице, прошла машина, и свет фар скользнул по потолку номера и пропал.

Предложение было рискованным, нелегальным по всем медицинским и дипломатическим протоколам, и, если что-то пойдёт не так, последствия для всех участников будут катастрофическими.

Артур лишится лицензии, места в Ордене Святого Георгия и, возможно, свободы. Я подставлю Серебряного и Канцелярию, превратив дипломатическую миссию в международный скандал. Ордынская автоматически станет соучастницей.

Но два часа наедине с пациентом, без свиты, протоколов и часов сэра Реджинальда, отсчитывающих минуты. Два часа — это полноценный Сонар в развёрнутом режиме, это послойное сканирование всех систем, это возможность задать телу Кромвеля вопросы, которые я не успел задать за те жалкие тридцать минут, которые мне выделили.

Два часа — это шанс.

— Ну вот, начинается, — Фырк в моей голове вздохнул с философской обречённостью. — Вижу по твоей ауре, двуногий. Ты уже всё решил. Тебе осталось только сделать умное лицо и поиграть в допрос для приличия.

Он был прав. Я уже знал, что соглашусь. Но сначала мне нужно было убедиться, что человек, стоящий передо мной, не подсадная утка.

Я оттолкнулся от двери.

Медленно, не торопясь, прошёл через прихожую и остановился в шаге от Артура. Близко. Вторгся в его личное пространство осознанно, целенаправленно.

Артур не отступил. Его плечи напряглись, подбородок чуть приподнялся, но он остался стоять.

Хороший знак. Человек, которого послали с провокацией, инстинктивно отшатнулся бы или, наоборот, подался вперёд, играя уверенность. Артур просто стоял и держал удар.

— Вы рискуете всем, — я понизил голос. — Потому что несанкционированный допуск постороннего лица к королевскому пациенту в закрытом блоке — это уголовное преступление по британским законам, если я правильно помню. И вы делаете это ради чужака, которого видели сегодня в первый раз, — я выдержал паузу. — Зачем?

Руки Артура висели по бокам, и я видел, как пальцы сжались в кулаки, побелев на костяшках. Мелкий тремор прошёл по предплечьям и затих. Он боролся со страхом, и страх проигрывал.

— Я давал клятву, — сказал он негромко. — Клятву лечить людей. Не обслуживать амбиции сэра Реджинальда, и не защищать репутацию консилиума. И уж точно не составлять планы «комфортного ухода» для человека, которому шестьдесят два года.

Его голос дрогнул на последних словах, и он прикусил нижнюю губу, чтобы восстановить контроль.

— Лорд Кромвель умирает, мастер Разумовский. Медленно, мучительно, и мы все стоим вокруг его постели и делаем вид, что так и должно быть. Водим хороводы, пишем отчёты, проводим консилиумы, на которых каждый второй доклад начинается со слов «к сожалению». Я больше не хочу быть частью этого спектакля.

— Он не врёт, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. В нём не было ни тени обычного сарказма. — Аура ровная, чистая. Страх есть, куда без него, его аура дрожит мелкой рябью по всей поверхности. Но гнили нет. Подвоха нет. Это не провокация и не ловушка. Передо мной чистый идеализм.

Я смотрел на Артура Пендлтона и видел перед собой молодого врача, который стоял на краю обрыва и готов был прыгнуть. Не из отчаяния, а потому что где-то внутри него жила та самая упрямая, неудобная штука, которая заставляет людей становиться лекарями, а не банкирами. И которую годы в системе не смогли убить до конца.

Я знал это чувство. Жил с ним каждый день.

— Лена, — позвал я, не оборачиваясь.

— Да? — Ордынская подала голос и по интонации я понял, что она слушала весь разговор, не пропустив ни слова.

— Собери документы с пола. Все, которые касаются процедуры гемодиализа, протоколов магической фильтрации и медикаментозной седации. Мне нужно знать всё о завтрашней процедуре до того, как мы туда войдём.

— Поняла, — она уже двигалась к разложенным листам, и я слышал, как она опускается на колени и начинает перебирать бумаги.

Артур выдохнул. Его плечи опустились, мышцы лица расслабились, и я впервые увидел, каким он был без маски страха и решимости. Просто молодой врач с тёмными кругами под глазами и усталым, бледным лицом человека, который слишком давно не спал спокойно.

— Завтра, — сказал я. — Где и когда?

— В восемь тридцать, — тут же ответил Артура. — Служебный вход в сектор D.

— Мы будем ждать, — сказал я.

Артур быстро кивнул.

— Но, доктор Пендлтон, — я сделал шаг назад и посмотрел на него так, чтобы он запомнил этот взгляд. — Если это ловушка. Если за этой дверью завтра окажется сэр Реджинальд, охрана или кто бы то ни было ещё, то карьерой и лицензией вы не отделаетесь. Канцелярия Российской Империи не прощает подставы, и я, к сожалению, тоже.

Это было отчасти блефом — я понятия не имел, что именно Канцелярия делает с людьми, которые подставляют её агентов, но интонация Серебряного, которую я бессовестно скопировал, добавляла словам нужной тяжести.

— Не ловушка, — Артур покачал головой. В его голосе было столько усталой убежденности, что мне не потребовался Фырк для проверки. — Я жду вас. Пожалуйста, не опаздывайте.

Он шагнул к двери, и я снял цепочку и повернул замок. Артур на секунду задержался на пороге, вспомнив о пальто, и я кивнул в сторону ванной. Он метнулся туда, вернулся с мокрым комом шерсти под мышкой и остановился в дверном проёме, уже наполовину в коридоре.

— Мастер Разумовский, — сказал он тихо. — Сегодня, когда вы стояли у его постели… Лорд Кромвель впервые за полгода улыбнулся. Настоящей улыбкой, не вежливой. Я подумал, что человек, способный на такое, заслуживает второго шанса.

Он развернулся и быстро пошёл по коридору, не оглядываясь. Шаги его на мягком ковровом покрытии были почти беззвучными, и через несколько секунд он скрылся за поворотом, направляясь к лестнице.

Я закрыл дверь. Замок. Два оборота. Цепочка.

Тишина.

— Ну? — спросил я вслух, обращаясь к пустому потолку.

Хлопок, и Фырк материализовался на каминной полке, скрестив лапы на груди и задумчиво пожёвывая нижнюю губу.

— Чистый, — сказал он. — Никакого двойного дна. Парень напуган до мокрых подштанников, у него аура трясётся, как у кролика перед удавом, но вранья нет. Ментального контроля нет. Никаких меток, маячков или следящих конструктов. Я проверил дважды.

Он помолчал и добавил, уже другим тоном:

— Знаешь, двуногий, мне иногда кажется, что ты собираешь вокруг себя таких людей, как магнит собирает гвозди. Идеалистов, которые не умеют вовремя заткнуться и сидеть тихо. Ордынская, Семён, теперь вот этот рыжий. Тебе не кажется, что это закономерность?

— Мне кажется, что нам нужно спать, — сказал я. — Через пять с половиной часов мы должны быть у служебного входа в сектор D.

— Спать! — Фырк фыркнул с таким возмущением, словно я предложил ему что-то неприличное. — Да после такого адреналинового коктейля ты заснёшь, как же. Будешь лежать и пялиться в потолок, прокручивая в голове сценарии того, что может пойти не так. Я тебя знаю.

Он был прав. Но вслух я этого не сказал.

— Илья Григорьевич, — Ордынская сидела на полу среди разложенных бумаг и держала в руках стопку листов с характерным водяным знаком отделения нефрологии. — Нашла. Протокол магической фильтрации, три процедуры за последний месяц. Параметры диализата, схема седации, график витальных функций во время процедуры. Здесь всё.

Я сел рядом с ней и протянул руку за листами.

За окном лондонская ночь стояла непроницаемой стеной, и дождь не прекращался, и до рассвета оставалось ещё далеко. Но впервые за этот бесконечный день у меня появилось то, чего не было ещё час назад.

Надежда и план.

Мы работали ещё минут сорок. Я пролистал протоколы гемодиализа, вникая в схему седации. Ничего экзотического, но детали важны: мне нужно было понимать, в каком состоянии будет пациент, когда я начну работать.

Ордынская подавала мне листы, и мы негромко обсуждали цифры, перебрасываясь короткими репликами. Она хорошо держалась.

Я ловил себя на мысли, что за последние сутки она повзрослела на несколько лет.

Когда с протоколами было покончено, я опустился на колени и начал собирать остальные документы с ковра. Методично, стопка за стопкой: биохимия отдельно, инструментальная диагностика отдельно, заключения консультантов отдельно. Ордынская работала рядом, складывая листы в ровные пачки и передавая их мне.

— Илья Григорьевич, — она заговорила тихо, не поднимая головы от бумаг, и голос её звучал так, словно она долго решалась и наконец решилась. — Вы ему верите? Этому Пендлтону?

Я застегнул молнию кожаной папки и положил её на журнальный столик.

— Фырк говорит, что он чист. Этого достаточно.

— А если нет? Если нас там схватят?

Разумный вопрос. И честный, что важнее. Она не пыталась казаться храбрее, чем была, и я это ценил.

— Тогда у нас будут большие неприятности, — сказал я. Не стал смягчать формулировку, потому что она заслуживала правды. — Но у нас нет выбора, Лена. Если мы улетим завтра утром — пациент труп. Ещё два-три месяца, и компенсаторные механизмы рухнут, и тогда уже никакой диализ не поможет.

Ордынская медленно кивнула. Она сложила последние листы, разгладила их ладонью и аккуратно подсунула под папку.

— Тогда я иду с вами, — произнесла она. И мне не потребовалось никакого Сонара, чтобы увидеть, чего ей стоило это спокойствие.

— Ложись спать. Завтра будет тяжёлый день.

Она поднялась, одёрнула помятую юбку и направилась к двери смежного номера. На пороге остановилась и обернулась.

— Илья Григорьевич. А вы сами когда ляжете?

— Скоро.

Она посмотрела на меня долгим, серьёзным взглядом, в котором ясно читалось сомнение в моей искренности, но спорить не стала. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Я остался один. Если не считать Фырка, который сидел на каминной полке и наблюдал за мной с выражением мохнатого всезнающего будды.

— Не смотри на меня так, — сказал я, доставая телефон из кармана.

— Я не смотрю. Я созерцаю. Разница принципиальная.

Я выставил будильник на шесть утра. Потом сел на край кровати, стянул ботинки, не развязывая шнурков, и лёг поверх покрывала. Раздеваться не было смысла — через пять часов подъём, а засыпать в костюме я научился ещё в ординатуре той, прошлой жизни, когда тридцатишестичасовые дежурства считались нормой, а горизонтальная поверхность любого типа воспринималась как роскошь.

Закинул руки за голову и уставился в потолок. Мозг работал, перебирая варианты, просчитывая маршруты и риски, выстраивая план завтрашнего осмотра.

Что-то тёплое и мягкое ткнулось мне в плечо. Фырк спрыгнул с каминной полки и, пробежав по покрывалу мелкими лапами, устроился на соседней подушке. Свернулся клубочком, обхватил хвостом нос и прикрыл глаза.

— Двуногий, — пробормотал он сонным голосом, — я тебя очень прошу. Не думай так громко. У меня от твоих мыслей изжога.

Через минуту он засопел, тихо и ровно. И я остался наедине с лондонской ночью, лепным потолком и списком вопросов, на которые у меня пока не было ответов.

В какой-то момент я всё-таки провалился в сон. Не помню когда, не помню как. Просто потолок поплыл, превратился в размытое белое пятно, и следующее, что я услышал, был резкий, злой писк будильника.

Шесть утра. Я открыл глаза и сел одним движением. Тело протестовало — затёкшие от неудобной позы мышцы, тупая боль в шее от жёсткой подушки, сухость во рту. Я проигнорировал всё это и встал.

Фырк на соседней подушке даже не шевельнулся. Только ухо дёрнулось, как у кота, отмахивающегося от мухи.

— Подъём, — сказал я.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз.

— Через два с половиной часа мы должны быть у служебного входа.

— Значит, у меня есть еще два часа двадцать девять минут. Я вас догоню.

Спорить с ним по утрам было занятием бессмысленным, поэтому я оставил его на подушке и прошёл в ванную.

Умывался долго, методично, чувствуя, как холод проникает внутрь, подтягивая сосуды, разгоняя кровь. Старый приём, проверенный сотнями дежурств.

Потом зеркало. Лицо в отражении выглядело помято, но терпимо.

Я расчесал волосы, затянул галстук. Одёрнул пиджак, провёл ладонью по лацканам. Несвежий костюм, но для задворков госпиталя сойдёт.

Вернулся в комнату. Медицинский чемоданчик стоял у кресла, там, где его оставила Ордынская. Я поднял его, положил на стол и открыл.

Щелчок застёжек прозвучал в утренней тишине гулко, как взвод курка. Стетоскоп на месте. Перкуссионный молоточек. Портативный пульсоксиметр. Набор для забора крови, если понадобится. Фонарик с узким лучом для проверки зрачковых реакций.

Всё было на месте, всё лежало в своих гнёздах, упорядоченное и готовое к работе. Но главный мой инструмент Сонар никакого чемоданчика не требовал.

Я защёлкнул замки и поставил чемоданчик у двери.

Дверь смежного номера приоткрылась, и в проёме показалась Ордынская. Волосы собраны в тугой хвост, лицо бледное, но глаза ясные. Она переоделась в свежую блузку и брюки. Выглядела она собранной и решительной. Ну и чуть испуганной, пожалуй, но это было нормально.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил я. — Готова?

Она кивнула.

— Тогда ждём Чилтона. Я ему написал. Он должен появиться к семи.

Мы ждали молча. Ордынская стояла у окна и смотрела на серый, дождливый Лондон, просыпающийся за стеклом. Я сидел в кресле и листал протоколы седации, хотя уже знал их наизусть.

Фырк наконец соизволил проснуться, потянулся, зевнул, продемонстрировав крошечные, но острые зубы, и перешёл в астральную форму.

Невидимый, он устроился у меня на плече и ворчал что-то про варварское время суток и бесчеловечное обращение с фамильярами.

Ровно в семь утра раздался стук. Я открыл.

Эдвард Чилтон стоял на пороге и выглядел так, словно провёл ночь не в постели, а в витрине магазина на Сэвил-Роу.

Безупречный тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук, завязанный узлом, который я не смог бы повторить при всём желании. Папка в левой руке.

Я начинал подозревать, что Чилтон — не человек, а высокоточный механизм, обтянутый кожей и обученный светским манерам.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, и голос его был сух, как отчёт аудитора. — Машина ждёт внизу. Вылет через три часа. Если мы выедем сейчас, я успею оформить багаж и пройти дипломатический коридор без задержек.

Он протянул мне папку. Я мельком увидел край авиабилета — «Хитроу — Шереметьево», бизнес-класс, два места.

Я не взял папку. Вместо этого отступил от двери, давая ему войти, прошёл в гостиную и сел в кресло. Положил ногу на ногу. Медицинский чемоданчик стоял у двери, и я даже не повернул в его сторону головы.

Чилтон вошёл следом. Дверь он прикрыл за собой аккуратно, без звука. Остановился посреди гостиной, и я увидел, как его взгляд скользнул по моей позе — расслабленной, демонстративно удобной, как у человека, который никуда не торопится, — и в серых английских глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Свяжитесь с Серебряным, Эдвард, — сказал я. — Прямо сейчас.

Чилтон приподнял бровь. Движение было микроскопическим, на полмиллиметра, но для его лица это было равнозначно тому, чтобы всплеснуть руками.

— Магистр ясно дал понять, что миссия завершена, — ответил он ровным тоном. — Связь была прекращена вчера вечером по его инициативе. Повторный контакт вне графика потребует обоснования, которое я буду обязан внести в рапорт.

— Обоснование простое, — я откинулся в кресле и посмотрел на него исподлобья. — У меня есть окно для повторного осмотра. Неофициальное. И мне нужна санкция магистра, чтобы им воспользоваться. Свяжитесь.

— Мастер Разумовский…

— Свяжитесь, — повторил я, и на этот раз не оставил в голосе пространства для дискуссии. — Иначе я никуда не поеду. Можете попробовать вынести меня силой, но я предупреждаю: я плохо переношу физический контакт по утрам, а Искру контролирую не так хорошо, как хотелось бы.

Последнее было чистой воды наглостью, и мы оба это знали. Чилтон был магистром-менталистом, и если бы дошло до силового противостояния, я бы проиграл в первые три секунды.

Но угрозы в данном случае были ритуалом, а не реальностью. Чилтон подчинялся Серебряному, Серебряный прислал меня сюда лечить, а не махать кулаками, и все участники процесса понимали правила игры.

Чилтон помолчал. Его челюсть чуть двинулась, как будто он перемалывал слова, которые решил не произносить. Потом он поджал губы, сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил артефактный диск.

Чилтон положил диск на журнальный столик и нажал пальцем в центр. Руны вспыхнули бледно-голубым, по комнате прошла лёгкая вибрация, и из артефакта поднялся низкий, ровный гул — звук устанавливающегося соединения, похожий на далёкий шум трансформаторной подстанции.

Ордынская стояла у стены. Чилтон отступил к окну, сложив руки за спиной, и его лицо приняло то выражение абсолютной нейтральности, которое я уже научился распознавать как крайнюю степень неодобрения.

Гул оборвался. Секунда тишины, потом голос.

— Илья Григорьевич.

Серебряный говорил так, словно его оторвали от чего-то важного. Что, вероятнее всего, так и было — в Москве сейчас десять утра, и магистр Канцелярии Императора наверняка занимался делами поважнее, чем выслушивать капризы мастера-целителя из лондонского отеля. На фоне его голоса я расслышал звон фарфора — кто-то поставил чашку на блюдце, или Серебряный сам поставил, прервав утренний кофе.

— Я искренне надеюсь, — продолжил он, и в его тоне звенела та особенная ледяная вежливость, которая у Серебряного заменяла мат, — что аэропорт Хитроу горит. И вы звоните сообщить мне об этом. Потому что любая другая причина для незапланированного контакта вызовет у меня глубочайшее неудовольствие.

— Я не лечу в Москву, — сказал я и подался вперёд в кресле, опираясь локтями о колени.

Тишина. Я буквально ощутил, как за тысячи километров, в московском кабинете, температура воздуха упала на несколько градусов.

— Повторите.

— У меня есть окно для повторного осмотра. Неофициальное. Один из ординаторов госпиталя готов провести нас в закрытый блок. Два часа наедине с пациентом. Это мой шанс, и я намерен его использовать.

Пауза. Звон чашки. На этот раз Серебряный поднял её и поставил обратно, и жест этот прозвучал громче, чем если бы он ударил кулаком по столу.

— Исключено, — голос стал ледяным, без единого обертона, без единой эмоции, чистый командирский приказ. — Несанкционированное проникновение на закрытую территорию Ордена Святого Георгия — это международный инцидент. Вы представляете Канцелярию. Любое ваше действие автоматически становится действием Империи. Если вас поймают в реанимации без допуска, это будет не медицинский скандал, Разумовский, это будет дипломатический кризис. Я запрещаю.