Лекарь Империи 17

Глава 17

Ментальный вопль Фырка ударил мне по нервным окончаниям с такой силой, что я невольно поморщился. Ордынская и Артур этого, разумеется, не услышали. Для них я просто замолчал на полуслове и стоял, глядя в пустоту с выражением лица, которое, подозреваю, не внушало оптимизма.

А потом воздух в палате изменился.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Давление.

Астральное.

Оно наваливалось мягко, но неотвратимо, как будто кто-то медленно закручивал невидимый вентиль, сгущая пространство вокруг кровати Кромвеля.

Над кроватью лорда Кромвеля появилось зеленоватое мерцание.

Сначала слабое, едва различимое — как отблеск от стеклянной поверхности. Потом ярче, плотнее, и из этого мерцания начала формироваться фигура. Массивная, приземистая, широкая.

Английский бульдог.

Огромный, тучный, с тяжёлыми висячими брылями и складками на морде, которых хватило бы на трёх собак. Его суровый, немигающий взгляд смотрел на меня с выражением аристократического неодобрения, знакомого мне по портретам британских генералов.

На толстой шее, на серебряной цепочке, висело старомодное пенсне с круглыми стёклами, и призрачный свет преломлялся в линзах, отбрасывая на потолок палаты крошечные зеленоватые блики.

Дух-хранитель. Местный.

— Двуногий! — завопил Фырк у меня в голове, и шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост раздулся вдвое. — Это дух! Дух госпиталя! Вот эта туша нам сейчас в башку говорила!

Бульдог перевёл взгляд на моё плечо и его брыли скривились в выражении, которое у человека означало бы кислую гримасу.

— Я бы попросил, — произнёс бульдог. Бархатный баритон с итонским выговором, — не употреблять в моём присутствии подобных выражений. «Чудо-юдо» — это термин из славянского фольклора, применимый к существам неопределённой природы. Я же существо вполне определённой природы, с родословной, которая восходит к тысяча сто двадцать третьему году, когда этот госпиталь был основан монахом Раэре по указу короля Генриха Первого.

Фырк на моём плече раздулся от возмущения, как мохнатый воздушный шар.

— Двуногий, ты слышишь этого надутого кабыздоха⁈ Он мне тут лекцию по истории читает! Я тебе бестиарий, что ли, неопределённой природы⁈

— Фырк, — сказал я вслух, негромко, но твёрдо. — Помолчи.

И тут же поймал на себе два взгляда.

Артур вжался в стенку шкафа и смотрел на меня так, как смотрят на пациента, который только что сообщил, что он — Наполеон, и что армия уже на подходе. В его глазах читался вполне конкретный клинический диагноз: острый стрессовый психоз с продуктивной симптоматикой. Зрительные и слуховые галлюцинации, рекомендовано немедленное введение антипсихотика.

Он схватил Ордынскую за рукав и потянул к себе. Его губы шевелились лихорадочным шёпотом:

— Он с кем разговаривает? Хелен, вы видите? Там никого нет! Он обращается к пустому месту! Это стрессовый психоз, я видел такое у интернов после первого дежурства в травме, галлюцинации на фоне запредельного адреналина! Нам нужно вколоть ему галоперидол, пять миллиграммов внутримышечно, пока он не навредил лорду!

Ордынская не шевельнулась.

Она стояла у кровати Кромвеля, и я видел, как она медленно, внимательно смотрит не на пустое место над кроватью, а на меня. На мои глаза и направление моего взгляда.

Потом она спокойно, но крепко перехватила дрожащую руку Артура и отвела от своего рукава.

— Тихо, — сказала она, и голос её звучал ровно, без намёка на панику. — Посмотрите на его глаза, Артур. Зрачки реагируют симметрично, движения координированные, фиксация устойчивая. Он отслеживает объект. Конкретный объект в конкретной точке пространства. При галлюцинациях так не бывает — там взгляд плавающий, расфокусированный. А он видит что-то реальное. Что-то, чего не видим мы.

Артур открыл рот, чтобы возразить, но Ордынская продолжила, чуть понизив голос:

— Я чувствую, как здесь изменилось давление. Вы не чувствуете? Температура упала на два градуса, я ощущаю это кожей. Там кто-то есть, Артур. Не мешайте ему работать.

Артур захлопнул рот. Посмотрел на Ордынскую, потом на меня, потом на пустое место над кроватью, где, по его разумению, не было ровным счётом ничего. И сделал единственное, что мог сделать разумный человек, столкнувшийся с ситуацией, выходящей за рамки его картины мира: замолчал и отступил к стене.

Молодец. Именно этого я от него сейчас и ждал.

— Приношу извинения за моего компаньона, — сказал я, обращаясь к бульдогу и стараясь говорить вслух, чтобы хотя бы мою часть диалога слышали Артур и Ордынская. — Он молод и невоспитан.

— Я⁈ Невоспитан⁈ — взвился Фырк. — Двуногий, ты серьёзно⁈ Эта жирная бульдожья морда залезла тебе в голову без приглашения, а не воспитан — я⁈

— Фырк, — повторил я.

— Молчу, молчу. Но это несправедливо.

Бульдог приподнял призрачную лапу и поправил пенсне на носу. Жест настолько человеческий, настолько привычный, что я невольно подумал: сколько веков он копировал эту манеру у врачей, которых видел в этих стенах?

— Извинения приняты, — сказал он с достоинством. — Позвольте представиться. Сэр Бартоломью. Хранитель Королевского Госпиталя Святого Варфоломея с момента его основания. К вашим услугам.

Хранитель. Дух госпиталя. Как Ворон во Владимирской больнице, только старше. Значительно старше. Девятьсот с лишним лет, если он не врёт про тысяча сто двадцать третий год.

— Мастер-целитель Илья Разумовский, — представился я. — Российская Империя, Муромский Диагностический центр.

— Я знаю, кто вы, мастер Разумовский, — бульдог опустился на невидимую поверхность рядом с кроватью и уселся, расположив массивные передние лапы параллельно, как сфинкс.

Его поза выражала спокойствие и основательность, и мне подумалось, что за девять веков у него было достаточно времени, чтобы отработать эту позу до совершенства.

— Я наблюдал за вами. Вы единственный из всех, кто приходил к милорду, кто додумался заглянуть туда, куда заглянули вы. И единственный, чей фамильяр сумел почуять мою природу, хотя и нагрубил, что, повторюсь, крайне обидно.

— Ничего я не нагрубил, — буркнул Фырк. — Ты фонил, как опухоль четвёртой стадии. Откуда мне было знать, что это твоя жирная астральная задница, а не патология?

Я предпочёл не переводить.

— Сэр Бартоломью, — сказал я, подавляя желание потереть виски, потому что количество сюрпризов за это утро давно перевалило за допустимый лимит, — вы сказали, что я не прав. Тогда, что за образование сидит в стволе мозга лорда Кромвеля? Я видел его Сонаром. Оно вросло в нервную ткань. Пульсирует и пожирает его Искру и уничтожает ему сосуды. Что это?

Бульдог помолчал. Его суровая морда на мгновение смягчилась, и складки на лбу разошлись, обнажив что-то, похожее на печаль.

— Это не образование, мастер Разумовский, — произнёс он медленно. — Это артефакт. Древний. Симбиотический. Мы называем его «Корона Святого Георгия».

Я переглянулся с Фырком, который сидел на моём плече, прижав уши и обхватив лапами колени, как ребёнок, забравшийся на плечи к отцу во время грозы.

— Корона, — повторил я.

— Именно, — Бартоломью кивнул тяжёлой головой. — Её вживляют высокопоставленным членам Ордена. Не всем — избранным. Тем, кого Орден считает достаточно ценными, чтобы вложить в них этот ресурс. «Корона» интегрируется в ствол мозга носителя и вступает в симбиоз с его Искрой. Она усиливает энергетический потенциал, замедляет старение тканей, повышает регенерацию. Лорд Кромвель получил свою «Корону» сорок два года назад, и все эти годы она служила ему верой и правдой.

Я автоматически прикинул возраст Кромвеля, прибавил четыре десятилетия «бонусного» времени, и цифра получилась впечатляющей. Этот старик с серым лицом и ввалившимися щеками, лежащий сейчас под капельницей, по биологическим часам должен был умереть лет двадцать назад.

— Но что-то пошло не так, — сказал я.

— Отторжение, — Бартоломью произнёс это слово так, как врач произносит слово «рак» — без эмоций, но с тяжестью, которую невозможно спрятать за профессиональной бесстрастностью. — Искра лорда Кромвеля начала угасать. Возрастная деградация энергетического ядра, естественный процесс, который «Корона» замедляет, но не останавливает. Когда уровень Искры упал ниже критического порога, симбионт перестал получать достаточно питания. И начал брать его сам. Принудительно.

— Он пожирает хозяина, — тихо сказал я Ордынской и Артуру.

Я обернулся. Лена стояла рядом, бледная, напряжённая, и смотрела на меня, вслушиваясь в мою часть диалога и достраивая картину из тех обрывков, которые могла уловить.

— Корона Святого Георгия, — подтвердил я. — Артефакт. «Корона» перешла из режима симбиоза в режим паразитизма. Она тянет Искру из организма, а когда Искры не хватает, начинает разрушать ткани напрямую — через вегетативную нервную систему. Повреждение эндотелия, микротромбозы, фиброз.

— Почему они ничего не сделали? — Ордынская повернулась к пустому месту над кроватью — туда, где, по её расчётам, находился мой невидимый собеседник. — Реджинальд и остальные двадцать три профессора. Они ведь знают про эту штуку? Они сами её вживляли. Почему не извлечь?

Хороший вопрос. Я посмотрел на Бартоломью.

Бульдог тяжело вздохнул. Его брыли качнулись, пенсне звякнуло о цепочку.

— Потому что «Корона» подчинена не лорду, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на горечь. — Она привязана к артефактному фону этого госпиталя. И лично к сэру Реджинальду и его внутреннему кругу. «Корона» питается энергией стен и выполняет их пассивные приказы. Она подчинена системе, а не носителю.

Я начал понимать, и от этого понимания мне стало холодно.

— Пока лорд Кромвель находится в этих стенах, — продолжил Бартоломью, — симбионт неуязвим. Он укоренён в самом здании, как дерево укоренено в почве. Любая попытка извлечь его или подавить Искрой здесь, на месте, приведёт к тому, что госпиталь защитит «Корону». Сэр Реджинальд мгновенно почувствует вмешательство, а симбионт в качестве защитной реакции убьёт лорда. Он запустит каскадный вегетативный криз — одновременную остановку дыхания, сердечной деятельности и коллапс сосудистого тонуса. Смерть наступит в течение сорока секунд. Ни один реаниматолог не успеет.

Стало тихо.

Кардиомонитор пикал: шестьдесят четыре удара. Диализный аппарат гудел. Лорд Кромвель спал, и на его сером, измождённом лице не дрогнул ни один мускул, хотя существо, которое его убивало, сидело у него в голове, питалось его жизнью и было защищено стенами здания, в котором он лежал.

Идеальная ловушка. Пациент заперт в больнице, которая его убивает, и не может быть вылечен, пока остаётся в ней. Даже если бы двадцать три профессора нашли болезнь, вылечить её на территории госпиталя было невозможно. А может, некоторые из них знали это и молчали.

— Сэр Бартоломью, — сказал я, и мой голос звучал тише, чем мне хотелось бы, — вы девять веков охраняете этот госпиталь. Вы наблюдали за всем, что здесь происходило. Скажите мне прямо: Реджинальд знает, что «Корона» убивает Кромвеля?

Бульдог поправил пенсне. Его глаза смотрели на меня с выражением, которое я видел у старых профессоров, когда студент задаёт вопрос, на который существует ответ, но озвучивать его вслух никто не хочет.

— Сэр Реджинальд — блестящий целитель, мастер Разумовский, — сказал он, тщательно выбирая слова. — И преданный слуга Ордена. Иногда эти два качества вступают в противоречие. Большего я сказать не могу.

Не «не хочу», а «не могу». Хранитель госпиталя, связанный клятвой верности стенам и тем, кто в них работает. Даже когда эти стены становятся тюрьмой для пациента.

Я посмотрел на спящего Кромвеля. Потом на Ордынскую. Потом на Артура, который стоял у стены и, судя по цвету лица, переживал тяжелейший когнитивный диссонанс между своим медицинским образованием и тем, что происходило у него на глазах.

Потом посмотрел в окно. За стеклом моросил лондонский дождь, и фонари набережной расплывались жёлтыми кляксами в мокрой темноте. Где-то там, за стенами Госпиталя Святого Варфоломея, была территория, на которой «Корона» теряла связь со зданием. Территория, где симбионт становился уязвим.

Мне нужно было вытащить Кромвеля отсюда.

— Артур, — сказал я, поворачиваясь к Пендлтону.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня с огромным недоумением.

— Мы забираем его, — сказал я. — Отключаем от розетки.

Три секунды абсолютного молчания.

— Забираем, — повторил Артур медленно, как будто пробовал слово на вкус и вкус ему категорически не нравился. — Забираем. Вы… вы предлагаете… — он замолчал, сглотнул и начал заново, уже громче: — Вы предлагаете похитить пэра Англии⁈ Из самой охраняемой реанимации Лондона⁈ Мимо камер, мимо стражи Ордена, мимо Реджинальда, который чувствует каждый чих в этом здании⁈ Вы с ума сошли⁈

— Возможно, — согласился я. — Но альтернатива — наблюдать, как он медленно умирает в стенах, которые его убивают, и делать вид, что мы бессильны. Я не готов к такой альтернативе. А вы?

Артур открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Как? — спросил он наконец, и в этом коротком слове было всё — и ужас, и понимание, и готовность, которая ещё не оформилась в решение, но уже проступала сквозь страх.

Я перешёл в режим, который Фырк когда-то метко назвал «диспетчерская башня»: холодный расчёт, пошаговое планирование, никаких эмоций, только логистика.

— Каталка, — начал я, загибая пальцы. — Стандартная транспортная каталка, которых здесь десятки. Простыня на пациента. Ты выписываешь направление на экстренную КТ-ангиографию лёгочных артерий в корпус визуализации.

— В корпус Кинга, — автоматически подсказал Артур. — Там единственный в госпитале двести пятьдесят шестисрезовый томограф.

— Отлично. Экстренное направление на КТ-ангиографию, подписанное дежурным врачом — то есть тобой. Юридически безупречно, никто не станет проверять, если действовать естественно. Мы везём каталку через технический коридор между корпусами. Не через центральный холл, а через служебный переход, тот, которым ты провел нас сегодня. Камер там меньше?

— Две, — сказал Артур после секундного раздумья. — Одна на входе в переход, одна на выходе. Но обе аналоговые, с двухминутной задержкой записи, их ставили очень давно и с тех пор не меняли.

— Прекрасно. Мы проходим технический переход, но не сворачиваем в корпус Кинга, а спускаемся на минус первый этаж, к грузовому шлюзу. Я звоню Чилтону, он подгоняет машину. Как только мы покинем территорию госпиталя, связь «Короны» с Реджинальдом и артефактным фоном здания оборвётся. Симбионт ослабнет, и я смогу его заглушить или извлечь.

Я замолчал и посмотрел на Артура. Он стоял у стены, и на его лице отражалась борьба такого масштаба, что я почти физически видел, как одна половина его сознания, воспитанная Кембриджем, Королевским колледжем хирургов и британской медицинской этикой, орала «Ты не можешь этого сделать!», а другая половина, та, которая привела его ночью к нашей двери в «Кларидже», тихо отвечала: «Ты не можешь этого не сделать».

Артур перевёл взгляд на кровать. На лицо лорда Кромвеля.

Я видел, как что-то сломалось в глазах Артура. Или, может быть, не сломалось, а встало на место. Щелчок. Готово.

— Мне конец, — сказал он тихо и почти спокойно. — Лицензия, карьера, всё, над чем я работал двенадцать лет. Если нас поймают, меня не просто уволят. Меня закопают.

Он помолчал. Потом выпрямился и провёл ладонями по лицу, стирая остатки нерешительности.

— Направление на КТ-ангиографию я оформлю за три минуты, — сказал он деловым тоном, и голос его больше не дрожал. — Каталка стоит в коридоре за постом. Транспортную бригаду вызывать не будем, повезём сами. В техническом переходе между корпусами сейчас никого. У грузового шлюза электронный замок, код меняют раз в месяц, текущий — четыре-семь-два-один.

Я посмотрел на него с уважением. Доктор Артур Пендлтон только что перешёл Рубикон — спокойно, осознанно и с кодом от грузового шлюза наготове.

Ордынская кивнула. Она уже подошла к стойке с капельницами и проверяла крепление катетера, готовя пациента к транспортировке. Её руки двигались уверенно и быстро.

— Двуногий, — подал голос Фырк, — ты же понимаешь, что мы сейчас собираемся украсть английского лорда из английского госпиталя? В чужой стране? Без разрешения? С фальшивым направлением на КТ? Это даже по меркам нашей с тобой биографии — перебор.

— Я в курсе, — ответил я мысленно.

— И тебя это не останавливает?

— А тебя когда-нибудь что-нибудь останавливало?

Фырк помолчал. Потом его мохнатая мордочка расплылась в ухмылке, которую я чувствовал больше, чем видел.

— Справедливо. Ладно, двуногий. Погнали.

Муром. Диагностический центр. Утро

Ординаторская пахла кофе, свежей выпечкой и тихим раздражением.

За окном стояло морозное утро, и солнце било сквозь жалюзи косыми золотистыми полосами, расчерчивая стены и мебель на свет и тень.

Кофемашина в углу урчала и похрюкивала, выдавливая очередную порцию эспрессо.

Глеб Тарасов стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и злобно жевал карандаш.

Жевал он его давно и с чувством: деревянная оболочка уже размочалилась, обнажив грифель, и мелкие щепки прилипли к нижней губе, но Тарасов этого не замечал.

Он смотрел во двор, где рабочие разбирали конструкцию рекламного баннера — того самого, который установил фон Штальберг. И лицо его выражало такую концентрированную ненависть к этому куску винила, что, будь у Тарасова Искра помощнее, баннер бы вспыхнул самопроизвольно.

— Привокзальный балаган, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь. — Вот что он устроил. Привокзальный, мать его, балаган.

— Глеб… — начала Зиновьева.

— Нет, ты послушай! — Тарасов развернулся, вытащил карандаш изо рта и ткнул им в сторону окна. — Я вчера, Саша, лично, своими руками отгонял алкаша от стойки регистрации. Алкаша! Мужик пришёл на томограф, потому что — цитирую — «барон бесплатно зовёт, а у меня голова болит с Нового года». С Нового года, Саша! У него перегаром несло так, что медсёстры в коридоре глаза протирали! И пока я объяснял ему, что магнитно-резонансная томография — это не аспирин от похмелья, в очереди за ним стояли ещё восемь человек, из которых трое пришли «просто провериться, раз уж бесплатно», двое перепутали нас с поликлиникой, а одна бабушка принесла кота в переноске и спрашивала, делаем ли мы УЗИ животным.

— Кота? — переспросила Зиновьева, и уголки её губ дрогнули.

— Кота, — мрачно подтвердил Тарасов. — Рыжего. Жирного. Бабушка сказала, что он «плохо кушает и грустный». Я её к ветеринару отправил, а она обиделась и пожаловалась на меня барону. Барону! Который потом прислал мне по внутренней почте сообщение, что я «недостаточно клиентоориентирован». Клиентоориентирован, Саша! Это медицинский центр, а не зоомагазин! Цирк с конями, а не медицина! Он же сам говорил, что хочет, чтобы к нему только богатые клиенты шли. А вышло так, что пришли вообще все. Как у него это получается? Как?

Он с размаху воткнул обгрызенный карандаш в подставку на столе и скрестил руки на груди с выражением оскорблённого в самых лучших профессиональных чувствах.

Александра Зиновьева сидела за столом, обхватив обеими ладонями большую кружку с надписью «Расслабься и диагностируй». Волосы, обычно собранные в строгий хвост, были растрёпаны, потому что она приехала на работу в шесть утра и с тех пор не отходила от компьютера, разбирая вчерашний хаос.

Очки чуть съехали на кончик носа, и она привычным, машинальным жестом поправила их указательным пальцем, прежде чем заговорить.

— Глеб, я тебя понимаю. Но давай оперировать фактами, а не эмоциями, — она отпила глоток кофе и раскрыла на столе папку с распечатками. — Вчера через регистратуру прошло сто четырнадцать обращений. Из них сорок одно — реальные пациенты с направлениями. Тридцать два — самозаписавшиеся через сайт, из них примерно половина по профилю. Остальное — ложные обращения: любопытствующие, ипохондрики, бабушки с котами. Тридцать процентов мусорного трафика, маршрутизация нарушена катастрофически, сортировка на входе отсутствовала как класс, потому что барон не удосужился согласовать поток с медицинским персоналом. Если бы Илья Григорьевич был здесь, он бы Штальбергу этот баннер на голову надел.

— Я бы помог подержать, — буркнул Тарасов.

— Однако, — подняла вверх палец Зиновьева. — Это стало отличным стресс-тестом для нашего Центра. И мы с ним справились. Так что если цель барона была проверить нас в масштабах эпидемии, то мы прошли проверку.

Захар Петрович Коровин невозмутимо стоял у подоконника и заваривал чай в свой неизменный термос. Сыпал из жестяной банки с травяным сбором, который он привозил из деревни каждый понедельник. Запах мяты, чабреца и чего-то ещё, сладковатого и неопознаваемого, плыл по ординаторской, смешиваясь с ароматом кофе.

— Ой, молодёжь, расшумелись, — сказал Коровин, не поворачивая головы. Он аккуратно залил сбор кипятком из электрочайника, накрыл крышкой и выждал ровно три секунды, прежде чем продолжить. — Мы в девяностых холеру в коридорах на стульях лечили, когда света не было. Капельницы вешали на швабры, потому что стойки украли. Вёдрами воду носили из колодца. И ничего, справились. Переживём и баронские закидоны. Пациенты живы, центр стоит, крыша не течёт. Пейте кофе и не нервничайте, нервные клетки не восстанавливаются.

— Это миф, Захар Петрович, — автоматически поправила Зиновьева. — Нейрогенез происходит в гиппокампе и обонятельных луковицах на протяжении всей жизни.

— Вот и славно, — невозмутимо ответил Коровин, открывая крышку и делая первый глоток. — Значит, можете нервничать дальше. Но лучше не надо.

Тарасов фыркнул, но уголок его рта всё-таки дёрнулся вверх. Злость медленно отпускала, уступая место привычному рабочему раздражению, с которым можно жить.

Семён Величко сидел в кресле чуть в стороне от остальных. В том углу ординаторской стоял кожаный диван и журнальный столик с прошлогодними выпусками «Вестника хирургии», которые никто никогда не читал. Семён прихлёбывал кофе из бумажного стаканчика и слушал перепалку молча, с лёгкой улыбкой.

Вчерашний день оставил в нём странное, непривычное ощущение. Не усталость, хотя устал он зверски. И не удовлетворение, хотя диагноз он поставил правильный, и Шаповалов его похвалил. Ощущение внутри было как будто где-то в районе солнечного сплетения, включился маленький тёплый фонарик и теперь горел ровно и спокойно.

Он поднёс стаканчик к губам и незаметно, уголком глаза, скосился влево.

На подоконнике, за горшком с фиалкой, которую Зиновьева забывала поливать третью неделю, сидела Шипа.

Она щурилась на солнце и умывалась, методично проводя лапой по уху. Жест настолько обыденный и кошачий, что Семён каждый раз ловил себя на мысли: а точно ли она дух? Шипа поймала его взгляд. Замерла с лапой у уха. Медленно, с достоинством моргнула одним глазом и вернулась к умыванию.

Семён отвернулся и спрятал улыбку в стаканчике с кофе.

Тарасов продолжал ворчать, Зиновьева парировала фактами, Коровин невозмутимо пил свой травяной чай, и ординаторская гудела привычным рабочим шумом.

Команда спорила, ругалась, подначивала друг друга и сплачивалась против общего раздражителя, как сплачивается любой нормальный коллектив, у которого есть общий враг в лице начальства и общая любовь к своему делу.

Семён подумал, что ему здесь хорошо. По-настоящему хорошо. Впервые с тех пор, как он пришёл в медицину, он чувствовал себя не гостем, а частью чего-то живого и настоящего.

Дверь ординаторской распахнулась с грохотом.

Разговоры оборвались мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

На пороге стоял барон Ульрих фон Штальберг.

Дорогое кашемировое пальто нараспашку, полы разлетелись в стороны, как крылья подстреленной птицы. Шёлковый галстук сбит набок и перекручен, узел сполз к третьей пуговице рубашки.

Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, стояли дыбом, словно он запускал в них пятерню снова и снова. На лбу блестел пот.

И он дышал. Тяжело, рвано, с присвистом, загоняя воздух в лёгкие.

Барон обвёл ординаторскую диким взглядом. Его глаза метались от лица к лицу, от Тарасова к Зиновьевой, от Зиновьевой к Коровину, от Коровина к Семёну.

— Так, — выдохнул Штальберг, и голос его был хриплым, сорванным, совершенно не похожим на тот вальяжный баритон, которым он обычно вёл совещания. — Быстро. Кто из вас здесь лучший?

Тарасов нахмурился и вынул изо рта обломок грифеля, который машинально жевал по инерции. Коровин замер с термосом в руке. Семён приподнялся из кресла.

Штальберг ударил кулаком по дверному косяку. Костяшки побелели, и Семён заметил, что рука барона дрожит — мелко, но заметно.

— Я жду! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела нота, балансирующая на грани между яростью и отчаянием. — Время идёт! У меня нет времени на ваши переглядки!

Секунда молчания. Две.

Александра Зиновьева сглотнула. Поставила кружку на стол. Встала. Поправила очки на переносице привычным жестом указательного пальца и сделала шаг вперёд.

— Смотря в чём, — сказала она спокойным голосом. И Семён подумал, что именно за это он уважает Зиновьеву больше всего: за способность сохранять клиническую невозмутимость в любой ситуации, даже когда перед ней стоит инвестор клиники с лицом человека, увидевшего конец света. — Если речь о диагностике, то, в отсутствие Ильи Григорьевича, я. А в чём, собственно, де…

Она не договорила.

Штальберг в два шага преодолел расстояние между дверью и столом, схватил Зиновьеву за запястье и дёрнул к себе. Рывок был резким, грубым, и Зиновьева охнула от неожиданности. Её пальцы, которые секунду назад лежали на столе рядом с кружкой, оказались в железной хватке человека, который явно не контролировал собственную силу.

Это было настолько немыслимо, что у Семёна ушло несколько секунд на осознание увиденного. Тарасов шагнул вперёд, его лицо потемнело, и по скулам заходили желваки, но Штальберг уже тащил Зиновьеву к двери.

— Пошли! — бросил он, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась за ними с таким же грохотом, с каким открылась. Удар рамы о косяк, дрожь стен, и тишина.

Тарасов, Семён и Коровин остались посреди ординаторской.

Три человека, три выражения лица, одна и та же мысль: что, чёрт возьми, только что произошло?

Коровин медленно поставил термос на подоконник, прямо рядом с Шипой, которую не видел.

— Допили кофе? — спросил он невозмутимо. — Тогда, думаю, пойдёмте. Что-то мне подсказывает, что нас тоже позовут.