Лекарь Империи 17

Глава 18

Муром. Диагностический центр

Они бежали по коридору вчетвером.

Впереди — Штальберг, волочивший за собой Зиновьеву с такой скоростью, что её белый халат раздувался за спиной, как парус. За ними — Тарасов. Замыкали Коровин, который не бежал, а шёл быстрым, размеренным шагом человека, экономящего силы для дела, и Семён, стараясь не отставать.

Штальберг свернул к лестнице, перемахнул через два пролёта и влетел в коридор ВИП-блока на третьем этаже, едва не сбив медсестру с подносом. Распахнул дверь палаты номер семь и втолкнул Зиновьеву внутрь.

Палата была большой, светлой, с панорамным окном и дорогой мебелью, которую Штальберг лично заказывал из Германии. Но сейчас вся эта роскошь существовала где-то на периферии восприятия, потому что внимание каждого, кто переступал порог, мгновенно приковывалось к кровати.

На кровати билась в конвульсиях молодая женщина.

Девушка, если точнее. Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы разметались по подушке, тонкие пальцы скребли простыню, и всё её тело выгибалось дугой с ритмичностью, которая не имела ничего общего с эпилептическим припадком.

Судороги шли волнами. От ног к голове, от головы к ногам, словно под кожей перекатывалось что-то живое.

— Она просто пила чай! — Штальберг стоял у стены, вцепившись обеими руками в спинку стула, побелевший, с дрожащими губами. — Сидела, пила чай, разговаривала, улыбалась! А потом уронила чашку и упала! Прямо на моих глазах! Елизавета! Лиза!

Он дёрнулся к кровати, но Тарасов уже был рядом и жёстко перехватил его за плечо.

— Барон, отойдите. Дайте нам работать.

Зиновьева не стала ждать повторного приглашения. Она уже была у кровати, склонившись над пациенткой, и её руки двигались по телу, считывая информацию.

— Пульс сто сорок, нитевидный, — она прижала пальцы к сонной артерии. — Дыхание поверхностное, тридцать два в минуту. Зрачки… — она оттянула веко и посветила фонариком. — Зрачки средние, реакция на свет вялая, симметричная. Сознание отсутствует.

Потом она коснулась кожи на предплечье пациентки и замерла.

— Глеб, — позвала она тихо. — Потрогай.

Тарасов протянул руку и положил ладонь на запястье девушки. Его лицо изменилось мгновенно — брови сдвинулись, между ними залегла глубокая складка.

— Ледяная, — сказал он. — Кожа ледяная. Как у… — он не договорил, но все поняли, что он имел в виду.

Зиновьева уже вставила ушной термометр. Посмотрела на дисплей. Посмотрела ещё раз. Вытащила, протёрла, вставила снова.

— Температура тела — сорок один и две десятых, — произнесла она, и в её голосе впервые за это утро прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Периферическая вазоконстрикция такого масштаба… Я такого не видела.

— Саша, — Тарасов стоял у изголовья и смотрел на шею пациентки. — Посмотри сюда.

Зиновьева подошла и наклонилась.

По коже на шее девушки, от подбородка к ключицам, расползалась сетка. Тёмная, почти чёрная, состоящая из тонких линий, которые ветвились и множились на глазах, как трещины на замёрзшем стекле.

Линии шли вдоль поверхностных вен, повторяя их рисунок, но не совпадая с ним полностью — как будто под кожей прорастала чужеродная сосудистая система, паутинная, хищная. Сетка расползалась: когда Семён вбежал в палату, она занимала только шею, а теперь уже выползла на плечи и спускалась по рукам.

— Это не петехии, — Зиновьева присела и рассмотрела сетку вблизи, почти уткнувшись носом в кожу пациентки. — Не геморрагическая сыпь. Это что-то… под кожей. В мелких сосудах. Или вдоль них.

— Захар Петрович, — Тарасов обернулся к Коровину. — Кровь. Срочно.

Коровин уже доставал из дежурной укладки вакуумные пробирки и жгут. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами руки двигались с точностью и скоростью, выработанной за сорок с лишним лет практики. Жгут, пальпация вены, игла, кровь.

Тёмная, густая кровь потекла в пробирку.

Коровин вытащил иглу, прижал ватку, аккуратно перевернул пробирку два раза для перемешивания с антикоагулянтом — и замер.

— Ребятки, — сказал он тихо. — Посмотрите-ка на это.

Они посмотрели.

В пробирке кровь расслаивалась. Прямо на их глазах, за считанные секунды, без центрифуги, без какого-либо внешнего воздействия. Верхний слой — прозрачная желтоватая плазма, нормальная, чистая. А внизу, на дне пробирки, оседал чёрный, густой, маслянистый осадок, похожий на мазут. Он поблёскивал в свете ламп тяжёлым, нефтяным блеском, и граница между ним и плазмой была чёткой, как линия горизонта.

Кровь человека не может расслоиться в пробирке за десять секунд. Этого не бывает. Это противоречит всему, чему их учили, всему, что они знали, всему, что было написано в учебниках по гематологии.

Тишина в палате стала осязаемой.

— Геморрагическая лихорадка? — Зиновьева произнесла это без уверенности, скорее проверяя гипотезу вслух. — Эбола? Марбург?

— Нет инъекции склер, — возразил Тарасов. — Нет кровоточивости слизистых. Нет петехиальной сыпи. Это не геморрагическая лихорадка.

— ДВС-синдром?

— При ДВС кровь не расслаивается в пробирке. Она либо свёртывается, либо не свёртывается. Но не это.

— Острая порфирия? Тёмная моча, абдоминальные боли, нейропсихические расстройства…

— Порфирия не даёт чёрного осадка в крови, — Тарасов мотнул головой. — И не расползается паутиной по коже. Саша, это не порфирия. Это вообще ни на что не похоже.

Зиновьева сняла очки, протёрла стёкла полой халата и надела обратно. Она делала это, когда думала. Когда перебирала в голове дифференциальный ряд, отбрасывая одну гипотезу за другой, как хирург отбрасывает заражённые ткани.

— Адреналин, — скомандовала она. — Внутривенно, один к десяти тысячам, медленно. Преднизолон, девяносто миллиграммов, струйно. Физраствор в обе вены, максимальная скорость. Если это шок неясной этиологии, мы хотя бы стабилизируем гемодинамику, пока думаем.

Тарасов уже набирал адреналин. Коровин готовил вторую капельницу. Семён подключил портативный монитор и следил за цифрами: давление падало, пульс рос, сатурация проседала.

Прошло три минуты. Пять. Семь.

Ничего.

Давление не поднималось. Сатурация продолжала ползти вниз. Чёрная сетка на коже перебралась с рук на грудную клетку и подбиралась к животу. Зрачки девушки расширились ещё на миллиметр.

— Не работает, — сказал Тарасов, и голос его был плоским и жёстким, как операционный стол. — Ни адреналин, ни стероиды. Она не реагирует ни на что.

— Сердечный выброс? — Зиновьева перехватила руку пациентки и прижала пальцы к лучевой артерии. — Пульс есть, но наполнение… Глеб, я не чувствую наполнения. Сердце работает, но как будто качает воду вместо крови.

Они переглянулись. Тарасов, Зиновьева, Коровин. Три пары глаз, три лекаря с совокупным стажем в полвека, и в каждом взгляде — одно и то же: мы не понимаем, что происходит.

На подоконнике, невидимая для всех, кроме Семёна, сидела Шипа. Она больше не умывалась. Она сидела, вытянувшись в струнку, и смотрела на пациентку немигающими зелёными глазами, и шерсть на её загривке стояла дыбом.

Лондон. Госпиталь Святого Варфоломея

Я достал телефон из внутреннего кармана робы.

Провёл большим пальцем экран, выбирая номер Чилтона, который он мне дал еще при первой встрече.

— Чилтон, — сказал я негромко. — Мне нужна машина скорой помощи. Немедленно. У грузового шлюза сектора Ди.

Три секунды тишины. Потом голос Эдварда Чилтона — ровный, сухой, с той особенной интонацией, которая отличала магистров-менталистов Канцелярии: абсолютное отсутствие паники при любых обстоятельствах.

— Вы забираете лорда, — это был не вопрос. Констатация.

— Да.

— Серебряный будет в ярости.

— Да. Но другого выхода нет.

— Организовать «скорую» в центре Лондона без привлечения внимания Ордена — задача нетривиальная, мастер Разумовский, — Чилтон помолчал, и я услышал на заднем плане щелчок клавиатуры и тихий голос, отдающий распоряжения по-английски. — Но выполнимая. Машина будет ждать через десять минут. Боковой проезд, между хозяйственным корпусом и станцией переработки отходов. Это ближе к сектору Ди, чем сам шлюз, и камер там нет. Не задерживайтесь. И, мастер Разумовский…

— Да?

— Если вас обнаружат, я вас не знаю. Мы никогда не встречались. Так будет лучше для всех.

Он отключился. Я убрал телефон обратно в карман и повернулся к Артуру.

Пендлтон стоял у кровати Кромвеля, и его лицо выражало ту специфическую смесь решимости и ужаса, которая свойственна людям, переступившим черту невозврата и ещё не привыкшим к новому состоянию. Руки, впрочем, уже не дрожали.

— Артур, — сказал я. — Пропофол. Болюсом, два миллиграмма на килограмм. Следом рокуроний, ноль шесть на килограмм. Он не должен очнуться и не должен пошевелиться в коридоре. Сколько весит Кромвель?

— Семьдесят два, при поступлении, — Артур уже набирал шприц. Движения его были быстрыми и точными. — Потерял около шести килограммов за последний месяц. Будем считать шестьдесят шесть.

— Значит, сто тридцать два миллиграмма пропофола и сорок миллиграммов рокурония. Давай.

Артур ввёл пропофол медленно, в течение двадцати секунд, контролируя по монитору. Пульс Кромвеля замедлился с шестидесяти четырёх до пятидесяти восьми — нормальная реакция, гемодинамика стабильна. Потом рокуроний. Мышцы старика расслабились, дыхание стало поверхностным и через тридцать секунд остановилось — миорелаксант парализовал диафрагму.

— Мешок Амбу, — скомандовал я.

Ордынская уже держала его наготове. Она присоединила маску к лицу Кромвеля, и я начал вентилировать — ритмично, двенадцать раз в минуту, выдерживая дыхательный объём на глаз. Грудная клетка поднималась и опускалась, сатурация стабилизировалась на девяноста пяти процентах. Нормально. Держим.

— Отключаем мониторы, — сказал я. — Все, кроме пульсоксиметра на палец. Портативный, с беспроводным датчиком, если есть.

— Есть, — Артур достал из ящика компактный прибор и защёлкнул клипсу на указательном пальце Кромвеля. Цифры загорелись на маленьком экране: девяносто пять, пульс пятьдесят шесть. Хорошо.

Теперь маскировка.

Я накрыл Кромвеля простынёй по самый подбородок, оставив снаружи только лицо, прикрытое кислородной маской. Натянул на себя хирургическую маску — по самые глаза, плотно, чтобы видны были только лоб и переносица.

Надел защитные очки с прозрачными стёклами, которые нашлись в ящике у Артура. Ссутулился, опустил плечи, сдвинул центр тяжести вперёд — меняя пластику тела, превращаясь из мастера-целителя Разумовского в безликого санитара-транспортировщика, одного из десятков, снующих по коридорам любого крупного госпиталя.

Ордынской я кинул хирургическую шапочку, и она заправила под неё волосы. Дал ей планшет с бланком направления, который Артур заполнил минуту назад: «Пациент Стивенсон, палата 412. Экстренная КТ-ангиография лёгочных артерий. Подозрение на расслоение аорты. Транспортировка санкционирована дежурным врачом доктором А. Пендлтоном». Ордынская взяла планшет двумя руками и прижала к груди — типичный жест медсестры, сопровождающей каталку. Идеально.

Фырк сел ко мне на плечо. Его астральное тело было невидимым, но я чувствовал его присутствие — лёгкое покалывание, тёплый ток Искры.

Сэр Бартоломью парил рядом с каталкой, массивный и невозмутимый, как линкор в тумане. Его призрачное пенсне поблёскивало в свете ламп.

— Это авантюра, сэр, — произнёс он, поправляя пенсне призрачной лапой. — Чистейшей воды авантюра. За девять столетий моего служения в этих стенах я наблюдал тысячи безрассудных поступков, но похищение пэра Англии из собственного реанимационного бокса претендует на первое место.

— Принимаю это как комплимент, — ответил я, проверяя, надёжно ли закреплён портативный пульсоксиметр.

— Это не комплимент. Это констатация диагноза.

— Артур, — я обернулся к Пендлтону. — Маршрут. Технический коридор между корпусами, как мы договаривались. Покажи на карте.

Артур побледнел. Он уже смотрел в планшет с планом госпиталя, и выражение его лица мне категорически не понравилось.

— Технический коридор закрыт, — сказал он, и голос его звучал так, словно он зачитывал приговор. — Профилактика вентиляционной системы. С девяти утра и до полудня. Там сейчас бригада инженеров и перекрыт проход.

Я выругался. Мысленно, но Фырк на плече хмыкнул, значит, услышал.

— Альтернативный маршрут?

— Через подвальный уровень — нет. Там хранилище фармацевтических отходов, доступ только по биометрии заведующего фармблоком. Через восточное крыло — нет. Там ремонт, коридор перекрыт лесами. Остаётся… — Артур поднял на меня глаза, и в них я прочитал то, что он собирался сказать, ещё до того, как он открыл рот.

— Центральная галерея, — закончил я за него.

— Центральная галерея первого этажа, — подтвердил Артур, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Прямо мимо поста охраны Ордена.

Я посмотрел на Кромвеля. На мониторы, которые мы только что отключили. На пустую кровать, которую утренняя смена обнаружит через пару часов. Потом на Ордынскую — она стояла с планшетом, спокойная, готовая.

Десять минут. Чилтон сказал — десять минут. Машина уже в пути.

— Едем через галерею, — сказал я. — Вперёд.

Центральная галерея Госпиталя Святого Варфоломея с утра была похожа на вокзал.

Широкий, ярко освещённый холл с высокими арочными потолками и мраморным полом, по которому стучали десятки подошв. Врачи в белых халатах, медсёстры в цветных скрабах, санитары с каталками, родственники пациентов с букетами и растерянными лицами, административный персонал с бейджами и папками.

Утренняя смена только что заступила на дежурство, ночная ещё не разошлась, и два потока смешивались в холле, создавая управляемый хаос, в котором каждый знал свою роль и никто не обращал внимания на чужую.

Идеальная среда для маскировки. Ещё одна каталка среди десятков каталок, ещё один пациент среди сотен пациентов. Невидимость через обыденность.

Артур шёл впереди. Спина прямая, лицо каменное, взгляд устремлён вперёд. Он выглядел именно так, как должен выглядеть дежурный врач, сопровождающий экстренную транспортировку: сосредоточенно, деловито, чуть раздражённо. Идеальная маска, и я снова мысленно поставил ему плюс за актёрское мастерство.

Я толкал каталку, ритмично сжимая мешок Амбу правой рукой: вдох — пауза — выдох. Двенадцать раз в минуту. Автоматика, не требующая сознательного контроля, как ходьба или моргание.

Левая рука лежала на перилах каталки, контролируя направление. Портативный пульсоксиметр на пальце Кромвеля показывал девяносто четыре процента. Нормально.

Ордынская шла справа, придерживая капельницу с физраствором, который мы подключили для достоверности. Планшет с направлением она прижимала к бедру. Лицо спокойное, профессиональное, ничем не примечательное — одна из тысячи медсестёр, выполняющих рутинную работу.

Мы прошли первый поворот. Второй. Миновали информационную стойку, за которой сидела пожилая волонтёрка в фиолетовой жилетке и объясняла посетителю, как пройти в отделение ортопедии. Свернули в основную галерею.

И я увидел пост охраны.

Впереди, метрах в сорока, у перекрёстка двух коридоров, стояли двое. Крепкие, широкоплечие парни в форме госпитальной службы безопасности, но я сразу отметил детали, которые выдавали их принадлежность к чему-то более серьёзному, чем обычная охрана: артефакторные сканеры на поясах — компактные устройства, похожие на рации, но с характерным зеленоватым мерцанием руны-индикатора.

Стражи Ордена Святого Георгия. Не простые секьюрити — люди, обученные чувствовать магический фон.

А рядом с ними, вполоборота, о чём-то беседуя с дежурным врачом, стоял… сэр Реджинальд Уинтерботтом.

Он был одет в свежий халат и выглядел так, буднично. Ледяная скульптура, не подверженная ни усталости, ни времени.

— Двуногий, — прошелестел Фырк с плеча, и его голос был тихим, напряжённым, без малейшей тени обычного веселья, — тот самый ледяной дед. Прямо по курсу.

Я знал. Расстояние сокращалось с каждым шагом. Тридцать пять метров. Тридцать. Двадцать пять.

— Мы покойники, — прошептал Артур сквозь зубы, не поворачивая головы, не сбавляя шаг. Со стороны он выглядел идеально: врач, обсуждающий с коллегой детали транспортировки. Но я слышал, как дрожит его голос. — Он нас узнает. Охрана проверит документы на транспортировку. Направление фальшивое, пациента Стивенсона из палаты четыреста двенадцать не существует. Одна проверка в системе — и всё.

Рядом со мной Ордынская чуть изменила хватку на штативе капельницы, и я уловил знакомое ощущение: лёгкое покалывание в воздухе, статический разряд, запах озона.

Она готовилась. Биокинез. Если дойдёт до худшего, она ударит — по нервам, по мышцам, по болевым рецепторам. Не убьёт, но выведет из строя на несколько минут.

Я покачал головой. Едва заметно, одним движением подбородка, но она поняла и ослабила хватку. Ещё не время.

— Всем выдохнуть, — сказал я негромко низким голосом, который я намеренно сделал хриплым и невыразительным, ни малейшего сходства с мастером Разумовским, который вчера стоял перед Реджинальдом и спорил о диагнозе. — Держаться уверенно. Мы просто везём тяжёлого пациента на срочное обследование. Ничего необычного. Ничего, что стоит запоминать. Вперёд.

Двадцать метров. Пятнадцать.

Колёсики каталки стучали по мрамору. Мне казалось, что этот стук слышит весь госпиталь, но разумом я понимал: в шуме утренней галереи наша каталка — одна из дюжины. Обычный транспорт. Обычная рутина.

Десять метров.

Реджинальд повернул голову.

Его движение было плавным, неторопливым — как поворачивает голову хищная птица, засёкшая периферическим зрением движение в траве. Ледяной взгляд скользнул по каталке, по простыне, по кислородной маске на лице лежащего пациента. Поднялся к Ордынской — задержался на секунду, не больше. Переместился на меня.

Я продолжал сжимать мешок Амбу. Спокойно. Двенадцать раз в минуту. Не смотрел на Реджинальда, смотрел перед собой — на спину Артура, на поворот коридора за постом охраны, на указатель «Лифты → Сектор Ди».

Взгляд Реджинальда задержался на мне. Одна секунда. Две. Три.

Он слегка нахмурился. Что-то зацепило его и я увидел, как между его бровей наметилась тонкая вертикальная морщинка, как будто он пытался вспомнить что-то, ускользающее на краю сознания.

Пять метров до поста.

Реджинальд шагнул наперерез.

— Доктор Пендлтон, — произнёс он, и от звука его голоса Артур остановился так резко, будто налетел на стеклянную стену. — Куда вы направляетесь с пациентом из закрытого блока без предварительного согласования?