Лекарь Империи 17

Глава 16

Артур стоял у диализного аппарата. Я видел только его спину и руки, которыми он лихорадочно протирал панель управления марлевой салфеткой с хирургического столика. Пятна крови на матрасе он частично прикрыл полотенцем, но прикрыл криво — левый угол полотенца свешивался, обнажая бурое пятно на простыне.

Я мысленно отметил это и сделал себе пометку: если выберемся — провести с доктором Пендлтоном отдельный инструктаж по заметанию следов. Медицинское образование, видимо, не включает курс «Как замаскировать место преступления за шестьдесят секунд».

Сэр Реджинальд Уинтерботтом. С безупречно прямой спиной и абсолютно непроницаемым лицом, на котором, кажется, за всю жизнь ни разу не появлялась незапланированная эмоция.

Белый халат сидел на нём как мундир на генерале: без единой складки, застёгнутый на все пуговицы, воротник стоит ровно.

Я невольно подумал, что этот человек, вероятно, и спит в халате. И в галстуке. И стоя.

За ним вошли двое из свиты — те самые безликие типы в тёмных костюмах, которых я приметил ещё при первом визите в Госпиталь Святого Варфоломея. Не врачи. У врачей другая пластика, другая посадка головы, другой взгляд.

Эти двигались как люди, привыкшие к физическому контролю пространства: широко, уверенно, с привычным контролем периферийного зрения. Охрана. Или что-то похуже.

Я вжался спиной в стопку накрахмаленных простыней, чувствуя, как металлическая стенка шкафа холодит позвоночник сквозь мокрую, липкую от крови рубашку.

Ордынская была прижата ко мне боком, и я ощущал, как бьётся её сердце — часто, мелко, неровно, как у пойманной птицы, которую зажали в ладонях

Но она не паниковала. Дыхание поверхностное, экономное, контролируемое. Так дышат люди, которые уже прошли через несколько экстренных ситуаций подряд и научились не тратить кислород на страх.

Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и не издавал ни звука. Вообще ни единого. Это напрягало больше всего, потому что Фырк, молчащий дольше тридцати секунд, означал одно из двух: либо он спит, либо ситуация настолько серьёзна, что даже у него кончились комментарии.

Сквозь миллиметровую щель между створками шкафа-купе я видел кусок палаты. Узкую полосу: край медицинской стойки, угол кровати лорда Кромвеля, мерное мигание кардиомонитора.

Шестьдесят четыре удара в минуту. Синусовый ритм. Стабильный — после всего того ада, что мы тут устроили, Кромвель держался на удивление неплохо. Ордынская сделала свою работу безупречно.

Реджинальд окинул палату медленным, цепким взглядом. Как хирург осматривает операционное поле перед первым разрезом: методично, сектор за сектором, не пропуская ни одной детали. Его глаза задержались на Артуре, скользнули по диализному аппарату, переместились на кардиомонитор, прошлись по стойкам с препаратами, спустились к кровати.

И остановились на полотенце.

Я видел, как едва заметно дрогнули его ноздри. Больше ничего — ни мышца не шевельнулась на этом высеченном из гранита лице, но ноздри дрогнули. Он учуял кровь. Или заметил пятно. Или и то, и другое.

— Доктор Пендлтон, — произнёс Реджинальд, и голос его в ночной тишине палаты звучал так, как звучит скальпель, когда его кладут на стальной лоток: холодно, точно, без лишних обертонов. — Почему дублирующая сирена разбудила половину этажа? Я жду объяснений.

Артур повернулся.

И вот тут я внутренне приготовился к катастрофе. Честно, я был почти уверен, что сейчас всё рухнет. Артур Пендлтон был хорошим врачом, талантливым даже, с острым умом и порядочной совестью. Но врать на уровне, необходимом для этой ситуации, его в Кембридже явно не учили. Я ожидал увидеть бегающие глаза, срывающийся голос, запинки, нервную жестикуляцию. Весь стандартный набор человека, пойманного на месте преступления.

Но произошло нечто удивительное.

Артур расправил плечи. Буквально, я видел, как его лопатки сдвинулись назад, позвоночник выпрямился, подбородок приподнялся на те самые полтора градуса, которые отделяют подчинённого от равного. Его руки перестали суетиться, лицо разгладилось, и взгляд, который секунду назад метался по палате, как загнанный заяц, вдруг стал спокойным.

Трансформация заняла от силы две секунды. Но эти две секунды превратили испуганного мальчишку в хладнокровного клинициста, полностью контролирующего ситуацию.

— Спонтанный приступ желудочковой тахикардии, сэр, — сказал Артур ровным голосом. — Давление скакнуло до двухсот десяти на сто тридцать, пациент дал генерализованную судорогу. Фиксирующий пластырь не выдержал конвульсивного движения, центральный венозный катетер был вырван. Началось массивное кровотечение из подключичной вены.

Ложь идеальна, потому что базируется на чистой медицинской правде.

Каждый элемент его легенды опирался на то, что действительно произошло в этой палате. Тахикардия была — только вызвана не спонтанным сбоем, а моим Сонаром, потревожившим аномалию в стволе мозга.

Скачок давления был. Судорога была. Кровотечение было.

Артур просто переставил причины и следствия местами, оставив клиническую картину нетронутой. Гениально. Любой аудит документации подтвердит его версию, потому что мониторы записали именно эти события — именно в этой последовательности.

— И вы справились один, Артур? — Реджинальд сделал шаг ближе к койке. — Без вызова реанимационной бригады?

В его голосе не было недоверия. Он задавал вопрос, на который уже знал правильный ответ, и просто проверял, совпадёт ли версия Артура с тем, что он видел собственными глазами.

— У меня не было времени на вызов бригады, сэр Реджинальд, — Артур выдержал его взгляд, не моргнув. — Фонтанирующее кровотечение из подключичной вены — это две, максимум три минуты до критической кровопотери. Я пережал вену вручную, ввёл болюс амиодарона триста миллиграммов внутривенно для купирования аритмии, выполнил репозицию и фиксацию нового катетера и перезапустил диализный контур. Ритм восстановлен на четвёртой минуте. Пациент стабилен. Гемодинамика в норме.

Он отчеканил всё это, как хирург диктует протокол операции: сухо, последовательно, без единого лишнего слова. И голос не дрогнул ни разу.

— Двуногий, — прошелестел Фырк мне в ухо, и в его мысленном шёпоте звучало что-то похожее на восхищение, — а рыжий-то молодец. Я бы ему за такое выступление медаль дал. Или хотя бы сыру.

Я мысленно кивнул.

Артур Пендлтон, скромный младший ассистент сэра Реджинальда Уинтерботтома, человек, которого я ещё полчаса назад считал слабым звеном, только что провёл блестящую импровизацию на уровне, которому позавидовал бы магистр-менталист Канцелярии.

Реджинальд молчал.

Он стоял у кровати Кромвеля и смотрел на мониторы. Систолическое сто двадцать восемь, диастолическое семьдесят шесть, пульс шестьдесят четыре, сатурация девяносто семь процентов, диурез стабильный. Всё действительно было в норме. Цифры не врали, цифры подтверждали каждое слово Артура.

Потом его взгляд опустился ниже. К полотенцу.

Он наклонился. Двумя пальцами указательным и средним, брезгливо, как берут грязную салфетку в чужом ресторане, приподнял край ткани. Под полотенцем расплывалось тёмно-бурое пятно на белой простыне. Кровь уже начала подсыхать по краям, но в центре ещё блестела, влажная и густая.

— Грязная работа, Пендлтон, — сказал Реджинальд, и температура в палате, кажется, упала на несколько градусов. — Грязная и антисанитарная.

Он выпрямился и обвёл палату тем же методичным, ледяным взглядом.

— Достаньте чистое бельё из шкафа. Немедленно приберите здесь. Я не намерен объяснять утренней смене, почему реанимационный бокс лорда Кромвеля выглядит как полевой госпиталь после артобстрела.

Из шкафа.

Мир сузился до размеров этой фразы. Из шкафа, в котором я стоял, вжавшись в стопку простыней, с Ордынской под боком и астральным бурундуком на плече. Из шкафа, до которого от Реджинальда было четыре шага.

Ордынская задержала дыхание.

Я почувствовал это. Как её грудная клетка замерла на полувдохе и застыла, словно кто-то нажал на паузу. Её сердце, бившееся часто и мелко, вдруг перешло на синусовую брадикардию. Защитная реакция организма на запредельный стресс, вагусный рефлекс, замедление через блуждающий нерв.

Я знал этот механизм и сотни раз видел его у пациентов перед обмороком, и мне очень не хотелось, чтобы Ордынская потеряла сознание прямо сейчас.

Не отключайся, Лена. Только не сейчас.

Реджинальд не стал ждать, пока Артур выполнит приказ. Он сам сделал шаг к шкафу-купе. Потом второй. Третий.

Я собрал Искру в правом кулаке. Не много — ровно столько, сколько нужно для оглушающего импульса. Если старик откроет дверь, бить придётся мгновенно.

Реджинальд первый. Потом двое из свиты, потом стирание кратковременной памяти, эвакуация через служебный коридор, звонок Серебряному с признанием провала.

Шансов на чистый уход — процентов двадцать, если повезёт. Если не повезёт — международный скандал, высылка, конец дипломатических отношений и персональный привет от Канцелярии Его Величества.

— Двуногий, — прошептал Фырк, и голос его был абсолютно серьёзным, без тени обычного сарказма, — если ты сейчас вырубишь главного врача Королевского Госпиталя Святого Варфоломея, нас будут искать по всей Британии. Ты это понимаешь?

Я понимал. Но альтернатива быть обнаруженным в шкафу с перемазанной кровью ординаторкой была ещё хуже.

Реджинальд протянул руку к ручке дверцы.

Длинные, сухие пальцы с безупречным маникюром. Я видел их сквозь щель с расстояния в тридцать сантиметров. Каждая морщинка на костяшках, каждая вена под пергаментной кожей. Пальцы хирурга. Старого, опытного хирурга, который оперировал, вероятно, ещё тогда, когда мой дед ходил в школу.

Его указательный палец коснулся хромированной ручки.

И в этот момент из коридора, из-за распахнутых пневматических дверей палаты, раздался звук, от которого вздрогнули все — включая невозмутимого сэра Реджинальда.

Хлопок. Резкий, оглушительный, как выстрел из крупнокалиберного пистолета в замкнутом пространстве. За ним последовал звон бьющегося стекла, протяжный, рассыпчатый, и тут же возник пронзительный, срывающийся женский крик:

— А-а-а-а!

Рука Реджинальда замерла в сантиметре от ручки шкафа.

Он замер. На секунду его лицо утратило привычную непроницаемость и я увидел то, что прячется под этой маской ледяного самообладания.

Тревогу. Не за себя — за пациентов. Все-таки он был прирожденным врачом.

Профессиональный рефлекс победил любопытство. Победил подозрительность. Победил даже педантичность, которая секунду назад требовала чистого белья из шкафа.

— Оставайтесь с пациентом, — бросил Реджинальд Артуру, уже разворачиваясь к двери. Голос его звучал отрывисто, жёстко, как приказ на мостике военного корабля. — Жду подробный рапорт на стол к полудню. С хронометражем, протоколом введённых препаратов и полной распечаткой показателей мониторинга за последние два часа.

Он вышел из палаты быстрым, размашистым шагом, и двое из свиты бесшумно двинулись следом, как тени, отброшенные его фигурой.

Пневматические двери закрылись за ними с тихим шипением.

Тишина.

Двери палаты закрылись, и тишина навалилась на нас, как тяжёлое одеяло.

Артур среагировал первым. Он бросился к пневматическим створкам и ткнул пальцем в панель блокировки. Красный индикатор мигнул и сменился на жёлтый, а затем погас.

Замок щёлкнул. Палата перешла в режим изоляции: теперь снаружи открыть двери мог только пожарный ключ или мастер-код.

Убедившись, что вход заблокирован, он развернулся и кинулся к шкафу. Схватил ручку и рванул дверцу вбок. Та откатилась с глухим металлическим стуком, и мы буквально вывалились наружу.

Первой вышла Ордынская — бледная, с синюшным оттенком вокруг губ, но на ногах. Я следом, разминая затёкшие колени и плечи, которые свело от неподвижности. Минуты, проведённые в спрессованной тесноте среди накрахмаленных простыней, ощущались как часы.

Артур отступил назад, привалился к стенке шкафа и медленно сполз на пол. Ноги подломились, как у марионетки, которой перерезали нити.

Он сидел на холодном кафеле, вытянув длинные ноги, и его трясло крупной, нервной дрожью, которая начиналась где-то в плечах и прокатывалась по всему телу волнами. Адреналин отпускал, и организм расплачивался за те минуты железного самообладания, которые Артур выжал из себя перед Реджинальдом.

Зубы его стучали. Руки прыгали по полу, не находя опоры. Он поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх и попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только судорожный выдох.

— Дышите, — сказал я спокойно. — Медленно. Через нос. Четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох. Вам не плохо, Артур, вам хорошо. Это нормальная реакция нормального организма на запредельный стресс.

Он кивнул, не отрывая от меня глаз, как тонущий цепляется за спасательный круг, и попытался дышать по команде. Получалось плохо. Первые два вдоха были рваными, короткими, но на третьем он поймал ритм, и дрожь начала отступать.

Я тем временем оценил свой внешний вид и понял, что в нынешнем состоянии из палаты лучше не выходить. Рубашка, а точнее, то, что от неё осталось, была насквозь пропитана кровью Кромвеля.

Ткань прилипла к коже, потемнела, скомкалась, и пахла железом и антикоагулянтом. Выйти в коридор в таком виде означало гарантированный допрос первым же встречным — пожарная суматоха или нет.

Я стянул рубашку через голову и бросил её на пол. Ткань шлёпнулась о кафель с мокрым, неприятным звуком.

Артур, всё ещё сидевший на полу, проследил за моим движением, и в его затуманенных глазах мелькнула тень практической мысли. Он потянулся в сторону, не вставая, и вытащил из-под нижней полки шкафа скомканный пакет. Внутри оказалась чистая зелёная хирургическая роба — из тех, что хранят на посту для экстренных переодеваний.

— Заначка, — выдавил он хриплым голосом и кинул мне пакет.

Я поймал его на лету, вытряхнул робу и натянул прямо на голое тело. Хлопок лёг на кожу холодным, приятным компрессом. Роба была великовата. Рассчитана скорее на бугаев, чем на британский размер. Широкая в плечах, но это было даже к лучшему: скрывала мускулатуру и общий силуэт.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — Артур провёл ладонью по лицу, вытирая холодный пот. — Боже мой…

Ордынская стояла у кровати Кромвеля и молча смотрела на мониторы. Её пальцы автоматически, привычным жестом легли на запястье старика. Проверила пульс вручную, без доверия к электронике. Профессиональная деформация, привитая медицинской школой: приборам верь, но рукам верь больше.

Потом она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах усталость и вопрос.

Тот же самый вопрос, который был и у меня. Она держала в себе всё время, пока мы сидели в шкафу, пока Артур врал Реджинальду, и пока весь этот безумный балаган крутился вокруг нас.

— Что вы увидели, Илья Григорьевич? — спросила она. — Когда делали Сонар. Из-за чего он дал судорогу?

Я помолчал. Посмотрел на Кромвеля. Старик спал, кардиомонитор отсчитывал свои шестьдесят четыре удара, диализный аппарат мерно гудел, перегоняя кровь через мембраны.

Мирная картина.

— Это не аутоиммунное, Лена, — сказал я медленно, подбирая слова. — И не генетика. И не токсины, не инфекция, не дегенерация.

Я подошёл к кровати и опустил взгляд на лицо старика. Серое, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами и заострившимися скулами.

— Двадцать три профессора не нашли болезнь, потому что болезни там нет. Её не существует. Нет патогена, нет мутации, нет аутоантител, нет ничего, что можно поймать в пробирку или увидеть на снимке. Именно поэтому каждое заключение заканчивалось вежливым вариантом фразы «не знаю» — они искали то, что ищут всегда, и не нашли, потому что искать надо было не там.

Ордынская подалась вперёд. Артур, всё ещё сидевший на полу, тоже поднял голову.

— В стволе его головного мозга, — продолжил я, — в продолговатом мозге, в зоне, которая управляет вегетативными функциями — давлением, дыханием, сердечным ритмом, тонусом сосудов, — сидит чужеродный энергетический узел. Сплетение. Компактное, плотное, вросшее в нервную ткань так глубоко, что отличить его от здоровых нейронов можно только из астрала. Оно существует на границе физики и астрала — одной ногой в материальном мире, другой — в энергетическом.

— Вросшее? — переспросила Ордынская тихо.

— Именно. Как корни дерева врастают в фундамент дома. Оно не лежит поверх тканей, не прилеплено. Скоре оно интегрировано. Каждый его отросток оплетает нейрон, каждая нить проходит вдоль аксона. Когда я направил Сонар в ту зону, я увидел это — и оно увидело меня.

— Паразит? — Артур поднял голову. Его голос уже почти не дрожал, и в карих глазах загорелся профессиональный интерес, пробивавшийся сквозь остатки шока. — Как… как ментальная закладка?

Я посмотрел на него. Артур Пендлтон похоже знал про ментальные закладки. Значит, в британской медицинской школе эту тему всё-таки преподавали. Или он читал не только рекомендованные учебники.

— Хуже, — сказал я. — Ментальная закладка — это грубая работа. Одноразовая мина, оставленная менталистом: сработала, разрушилась, следы можно найти по остаточному фону. А это… — я помолчал, подбирая аналогию, которую поймут оба. — Это живой имплант. Автономный, самоподдерживающийся, адаптивный. Он пожирает Искру Кромвеля и использует украденную энергию для того, чтобы генерировать импульсы, заставляющие тело разрушать само себя. Повреждение эндотелия мелких сосудов во всех трёх системах — почки, лёгкие, миокард — это не болезнь. Это диверсия. Организм Кромвеля уничтожает себя по команде этой штуки.

— Поэтому все анализы чистые, — прошептала Ордынская, и я видел, как кусочки головоломки встают на место у неё в голове. Один за другим, щёлк, щёлк, щёлк. — Нет антител, нет патогена, нет токсина. Потому что источник — не в крови, а в нервной ткани. Он управляет через вегетативную нервную систему.

— Через симпатические и парасимпатические волокна, — кивнул я. — Локальная вазоконстрикция, выброс цитокинов, микротромбоз. Всё это выглядит как аутоиммунный васкулит неясной этиологии, потому что так оно и задумано. Идеальная маскировка.

— А судороги? — Артур наконец поднялся с пола, цепляясь за стенку шкафа. Его ноги ещё подрагивали, но голова уже работала. — Когда вы использовали… ваш метод диагностики?

— Конструкт пульсирует на собственной частоте, — объяснил я. — Он живёт в определённом ритме, настроенном на электрическую активность ствола мозга хозяина. Когда мой Сонар коснулся этой зоны, конструкт среагировал, как любая автономная система реагирует на внешнее вторжение. Он сдетонировал, защищаясь. Выбросил разряд энергии, который прокатился по продолговатому мозгу и спровоцировал вегетативный шторм — скачок давления, тахикардию, генерализованные судороги. Вырвался катетер, началось кровотечение — всё, что вы видели. Это была не болезнь, это была защитная реакция.

— И что теперь? — Артур смотрел на меня в упор. — Можно его удалить?

Я покачал головой.

— Вырезать скальпелем нельзя. Это ствол мозга, Артур. Продолговатый мозг, зона дыхательного и сосудодвигательного центров. Любое механическое вмешательство — смерть на столе. Выжечь Искрой нельзя — при попытке разрушить конструкт направленным импульсом он рванёт, как мина. Высвободившаяся энергия пройдёт через ствол, и пациент погибнет от остановки дыхания и сердечной деятельности. Это… — я посмотрел на спящего Кромвеля и закончил тихо: — Это идеальное орудие убийства.

В палате стало очень тихо. Кардиомонитор пикал. Диализный аппарат гудел. Где-то за стенами палаты, далеко, затихал шум суматохи — голоса, шаги, хлопки дверей. Жизнь возвращалась в нормальное русло, а мы стояли втроём над кроватью человека, которого убивали самым изощрённым способом, какой я когда-либо видел.

— Тот, кто сделал этот живой имплант, — заговорил я снова, — гений биомагии. Это искусственная дрянь, сконструированная специально под конкретного носителя, настроенная на его индивидуальную частоту Искры, вживлённая в зону, куда ни один хирург и ни один целитель не полезет без стопроцентной гарантии, которую невозможно получить. Кто бы это ни сделал, он знал анатомию, магическую физиологию и биоэнергетику на уровне, которого я…

Я не договорил.

Потому что прямо внутри моего черепа, перекрывая мои собственные мысли, как оркестровый аккорд перекрывает шёпот, зазвучал голос.

Не Фырка.

Чужой голос.

Мужской. Спокойный. С идеально поставленным русским языком, но с акцентом. Аристократическим английским акцентом, каким говорят выпускники Итона и Оксфорда, когда снисходят до чужого языка. И в этом голосе звучала лёгкая, чуть уязвлённая нотка

— Вы не правы, сэр.

Я замер.

Оглянулся. Резко, рывком, обводя палату взглядом — мониторы, стойки, аппараты, стены, потолок, пол. Ордынская стояла рядом с кроватью и смотрела на меня вопросительно.

Артур у шкафа — тоже. Ни один из них не вздрогнул, не отреагировал, не услышал ничего. Для них ничего не произошло. Я просто замолчал на полуслове, вот и всё.

Фырк на моём плече взвился на дыбы.

Я почувствовал это. Резкое, судорожное движение астрального тела, как будто кто-то дёрнул за невидимую пружину.

Шерсть на его загривке встала колом, хвост распушился вдвое, уши прижались к черепу, и его ментальный вопль ударил мне по барабанным перепонкам с силой пожарной сирены:

— Ох ты ж ё! А ты ещё что за чудо-юдо⁈