Лекарь Империи 18

Глава 11

— Я в Москве, — выпалила Вероника.

Мозг споткнулся. Как процессор, получивший команду, не предусмотренную архитектурой.

Тело уже стояло в боевой готовности — кулак сжат, плечи развёрнуты, адреналин на низком старте. И весь этот аппарат экстренного реагирования, заточенный под катастрофы, вдруг обнаружил, что катастрофы нет.

Есть Вероника. Она в Москве. По непонятной пока причине.

— Как в Москве? — переспросил я. — Что случилось?

— Подожди, подожди, дай я объясню! — затараторила она, и я услышал, как на том конце звякнула ложечка о фарфор. Значит, сидит в кафе, значит, жива, здорова, пьёт что-то горячее, и это знание опустило мой пульс на добрые пятнадцать ударов. — Помнишь тех, у которых мы покупаем дом?

— Помню.

— Они оба слегли. Тяжелейшая пневмония, двусторонняя, с температурой под сорок. Жена в больнице, муж дома, но еле ходит. Им физически не добраться до Центральной регистрационной палаты, Илья. Они лежачие.

Я молчал, слушая. За окном снег перестал валить стеной и сыпался теперь мелко, лениво, как будто метель выдохлась и доживала последние минуты.

— А я вчера получила письмо от нашего поверенного, — продолжала Вероника, и голос её постепенно набирал уверенность. — С первого числа вступают в силу новые правила регистрации для одарённых. Полный пересмотр реестра. Если не подать оригиналы с их подписями до пятницы, сделку заморозят. На полтора месяца минимум. А потом придётся начинать всё заново — новая оценка, новые справки, новая экспертиза участка…

Полтора месяца. Я прикинул. Полтора месяца — это упущенное окно. Дом в Муроме был не просто домом. Он был точкой опоры и мечтой. Должен стать местом, куда возвращаешься после суток в операционной и знаешь, что стены свои.

— И ты взяла доверенности и поехала сама, — закончил я за неё.

Пауза на том конце. Я почти видел, как Вероника прикусила губу.

— Да, — сказала она тихо, виновато. — Я взяла твои ключи от белого седана и поехала сама. Илья, я знаю, что трасса весной — это каша, и фуры, и видимость ни к чёрту, но я вела аккуратно! Очень аккуратно. Восемьдесят километров в час, не больше. Руки на руле, глаза на дорогу. Ни одного обгона, клянусь!

Пять часов. Пять часов за рулём по мартовской трассе, где асфальт покрыт слоем грязной жижи, где фуры обдают лобовое стекло фонтанами бурой воды, где каждый поворот — рулетка на гололёде.

Я закрыл глаза и выдохнул. Медленно, контролируя диафрагму, как учат на курсах управления стрессом. Хотя ни один курс не учит справляться с тем, что любимая женщина рискует жизнью ради штампа в бумажке. Первая реакция — страх. Запоздалый и бессмысленный, потому что она уже здесь в безопасности, и бояться нечего. Но тело не слушало логику: ладони вспотели, а в солнечном сплетении сжался узел, от которого тянуло вниз.

А следом пришло другое. Тёплое, тяжёлое, как глоток горячего чая после ночного дежурства.

Она не стала ждать. Увидела проблему и решила её. Сама. Пока я ковырялся в мозгах в Лондоне и разбирался с этрусскими тайнами, Вероника Орлова села за руль и проехала триста километров по зимней трассе, чтобы спасти их дом.

Наш дом.

Мужская гордость шевельнулась и ворчливо уступила место уважению. Профессиональному, если хотите, потому что я всю жизнь работал с людьми, способными принимать решения под давлением, и знал цену этому качеству.

— Отчаянная моя девчонка, — сказал я, и голос мой стал мягким, бархатным, совершенно непригодным для общения с магистрами-менталистами и пригодным только для одного человека на свете. — Я не ругаюсь. Просто переживаю за тебя.

— Правда? — Вероника выдохнула с таким облегчением, что у меня защемило в груди. Она ждала скандала. Готовилась к нему, репетировала оправдания, и от этого мне стало одновременно горько и смешно, потому что ни одна нейрохирургическая операция не пугала меня так, как пятисекундная пауза в её голосе пять минут назад.

— Правда, — подтвердил я. — Ты сдала документы?

— Да! — она почти крикнула это слово, и радость вернулась в её голос, живая, звонкая, заполнившая трубку целиком. — Полчаса назад получила штамп. Всё, Илюша. Оригиналы приняты, регистрация запущена. Совсем скоро дом будет наш!

Наш.

Странное слово для человека, прожившего в этом мире достаточно, чтобы привыкнуть к казённым койкам ординаторских и гостевым комнатам при больницах. Привыкнуть к тому, что «дом» — это там, где стоит твой чемодан сегодня ночью.

И вот теперь — наш дом. С участком, с яблонями, с видом на реку, о котором Вероника рассказывала, сияя глазами, как ребёнок, нашедший подарок под ёлкой.

— Где ты сейчас? — спросил я.

— В кофейне на Покровке. «Кофеин», может знаешь? Рядом с книжным. Взяла латте и пирожок с вишней, сижу и трясусь, потому что всю дорогу тряслась и никак не могу остановиться…

— Сиди там, — сказал я. — Пей кофе. Съешь ещё один пирожок. Никуда не уходи. Я за тобой выезжаю.

— Ты же в Москве?

— Я в Москве.

— Илюша! — и в этом «Илюше» было столько всего — облегчение, нежность, усталость, предвкушение встречи, — что я на секунду прижал телефон к уху крепче, чем следовало, словно пытался удержать этот голос физически.

— Жди, — повторил я. — Скоро буду.

Отключил вызов. Экран погас, и в тёмном стекле отразилось моё лицо. Всё те же круги под глазами, та же щетина, но улыбка стала шире и глупее. Хорошая, правильная глупость. Та, от которой лечить не нужно.

Фырк высунул нос из кармана куртки.

— Двуногий, — прошептал он, и усы его подрагивали от любопытства. — Она плакала?

— Нет, — ответил я. — Она тряслась. Есть разница.

— Тогда почему у тебя такая физиономия, будто тебе только что вручили орден?

Я не стал отвечать. Развернулся и пошёл по коридору обратно.

Спать теперь я не собирался.

На первом этаже особняка дежурный агент сидел за стойкой у входа. Молодой, подтянутый, с аккуратным пробором и глазами, в которых читалась готовность выполнить любой приказ, если он исходит от человека с достаточно высоким допуском.

— Мне нужна машина, — сказал я, остановившись перед ним. — С водителем. На два-три часа.

Агент окинул меня быстрым взглядом — оценка, идентификация, допуск. Я видел, как он мысленно прогнал мою физиономию по внутренней базе и получил ответ: Разумовский, мастер-целитель, гость магистра Серебряного, уровень содействия — максимальный.

— Одну минуту, Илья Григорьевич.

Он снял трубку внутреннего телефона, произнёс несколько фраз, которые я не расслышал, и через сорок секунд — я засёк — передо мной лежали ключи и пропуск на выезд из гаража.

— Чёрный «Патриарх», бронированный, водитель Александр, стоит у служебного входа. Будет ждать столько, сколько потребуется.

Я кивнул и двинулся к выходу. Канцелярия работала с той же эффективностью, с какой работала хорошая операционная: запрос — исполнение — результат. Без лишних вопросов и бюрократических проволочек.

Впрочем, когда за тобой стоит Серебряный, вопрос «положено» отпадает сам собой.

Чёрный внедорожник ждал у крыльца, с тонированными стёклами и номерами, при виде которых любой инспектор на трассе предпочёл бы внезапно ослепнуть. Водитель оказался немногословным мужиком лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и шеей борца, — из тех, кто одинаково уверенно чувствует себя и за рулём, и в рукопашной.

— Куда едем? — спросил он, когда я забрался на заднее сиденье.

— Покровка. Кофейня «Кофеин», рядом с книжным.

— Понял.

За стеклами машины серый московский день. Метель сдохла окончательно — небо висело низкое, рыхлое, набухшее влагой, и снег на тротуарах уже превращался в грязноватую кашу под ногами прохожих.

Март в Москве — это не весна. Это затянувшаяся агония зимы, мокрая и некрасивая.

Машина выехала на улицу и влилась в поток.

Фырк дождался, пока мы отъедем от особняка, и перешёл в астральную форму. Я почувствовал знакомое покалывание на правом плече и через секунду бурундук появился на привычном месте, невидимый для водителя, но ощутимый для меня каждой шерстинкой.

— Ну что, двуногий, — протянул Фырк по мысленной связи, и голос его вибрировал одобрением, которое бурундук старательно маскировал под небрежность. — А самка-то у тебя — огонь.

Я покосился на полупрозрачный силуэт у себя на плече. Фырк сидел, обхватив мою ключицу хвостом, и щёки его были раздуты — верный признак того, что он собирался произнести длинную речь.

— Нет, ты подумай, — продолжил он, распаляясь. — Ты по заграницам мотаешься, мозги режешь, с Серебряным торгуешься, а она — хоп! — и поехала отвоёвывать ваше гнездо. Одна. По трассе. Зимой. Триста вёрст!

— Я в курсе, пушистый. Я только что с ней разговаривал.

— Будь она бурундучихой, — Фырк выпрямился на плече и расправил хвост с торжественностью знаменосца, — я бы на ней немедленно женился. Не раздумывая. Такие самки на дороге не валяются, двуногий. Хватай и не отпускай!

Я усмехнулся, глядя в окно. Москва ползла за стеклом, забитая машинами до состояния хронического тромбоза. Водитель перестроился в левый ряд, обходя маршрутку, и я поймал своё отражение в боковом стекле — размытый контур лица на фоне проплывающих витрин.

— А я и не собираюсь её упускать, — ответил я Фырку. — Знаешь, я давно об этом думаю.

Бурундук замер. Хвост перестал покачиваться, уши встали торчком, и чёрные глаза-бусины уставились на меня с выражением, в котором любопытство боролось с недоверием.

— «Об этом» — это о чём конкретно? — уточнил он подозрительно. — О том, чтобы не упускать? Или о том, чтобы…

Он не договорил, но мысленная связь услужливо передала образ: кольца. Я не стал ни подтверждать, ни опровергать — Фырк и так считал ответ с моего лица, потому что триста лет жизни научили его читать двуногих лучше любого менталиста.

За окном проплыл Чистопрудный бульвар — мокрые скамейки, голые деревья, пруд, затянутый последним серым льдом, доживавшим свои часы. Люди шли по тротуарам, подняв воротники, и каждый второй смотрел под ноги, обходя лужи.

Я думал о Веронике. О том, что она не просто ждёт меня. Она прикрывает тыл. Делает то, что нужно, в тот момент, когда это нужно, и не спрашивает разрешения — берёт и делает.

Качество, не преподаваемое в университетах. Оно либо есть, либо нет, и у Вероники Орловой оно был. Как у опытной операционной сестры: видит, что скальпель нужен, и подаёт его раньше, чем хирург успевает протянуть руку.

Она приняла меня целиком. Со всеми Серебряными и Демидовыми, с ночными вызовами и экстренными перелётами, с врагами, о существовании которых нормальная женщина предпочла бы не знать.

С говорящим бурундуком, в конце концов.

Сколько девушек сбежали бы с воплями при виде трёхсотлетнего духа-фамильяра, жующего орехи у тебя на подушке?

Решение, зревшее давно. Месяцы, если считать с того момента, когда я впервые поймал себя на том, что засыпаю спокойно только рядом с ней. И сейчас окончательно оформилось.

— Фырк, — позвал я мысленно.

— М?

— Поможешь мне с одним делом?

Бурундук прищурился.

— Это зависит от дела, двуногий. Если тебе опять надо перетаскивать мебель, то я, напоминаю, вешу четыреста граммов и принципиально против эксплуатации малых народов.

— Мне нужно будет выбрать кольцо.

Фырк открыл рот. По мысленной связи прокатилась волна и я с удивлением понял, что это радость.

— Ну наконец-то, — проворчал он, и голос его звучал хрипловато, как будто в горле застрял орех. — Я уж думал, ты будешь тянуть до пенсии. Триста лет живу — таких тугодумов не видал.

Я усмехнулся и откинулся на спинку сиденья.

Кофейня «Кофеин» оказалась крохотным заведением на углу Покровки — кирпичные стены, деревянные столики, запах свежемолотых зёрен и корицы, от которого в носу щекотало ещё на пороге. Саша припарковал «Патриарх» на тротуаре, куда нормальный человек поставить машину не рискнул бы, но номера Канцелярии превращали правила дорожного движения в рекомендации.

— Подожду здесь, Илья Григорьевич, — сказал он, заглушив двигатель.

— Спасибо.

Я толкнул стеклянную дверь и вошёл. Колокольчик звякнул над головой.

Вероника сидела у дальнего окна.

Я увидел её сразу. Глаз зацепился за единственное яркое пятно в этом помещении пастельных тонов.

Она обложилась папками — плотными, канцелярскими, с синими печатями и штампами, и из-под одной папки торчал хвост длинного договора. Обе руки обхватывали бумажный стаканчик с кофе, и она грела об него ладони, хотя в кофейне было тепло. Нервная привычка — я знал это за ней. Когда Вероника тревожилась, ей всегда хотелось держать в руках что-нибудь тёплое.

Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, волосы собраны в небрежный хвост, на щеке отпечаток шарфа, как бывает после долгой дороги, когда прижимаешься к стеклу и засыпаешь на минуту. Но глаза светились.

Она подняла взгляд.

Стаканчик с кофе замер на полпути ко рту.

— Илья!

Вероника вскочила. Стул отъехал назад, стаканчик накренился, и кофе плеснул на договор, но Вероника этого не заметила, потому что уже бежала ко мне.

Я поймал её. Руки обхватили знакомое тело, притянули к себе, и она вжалась в меня — лбом в ключицу, ладонями в спину, всем своим весом, как человек, добравшийся наконец до берега. От неё пахло дорогой. Бензином, кожей автомобильного сиденья и совсем немного, лёгкими, цветочными духами, какие она надевала «в город».

Я зарылся лицом в её волосы и закрыл глаза.

Несколько секунд. Больше и не потребовалось.

Тело получило сигнал «свои» — и сбросило напряжение, копившееся с Лондона, разом, как сбрасывает давление предохранительный клапан.

Плечи опустились. Челюсть расслабилась. Пульс упал до шестидесяти, и я стоял в этой маленькой кофейне, прижимая к себе девушку, ради которой стоило резать мозги английским лордам и терпеть шахматные партии Серебряного.

Фырк тактично покинул моё плечо, поднялся под потолок в астральной форме и завис у стены рядом с меловой доской меню. Я краем сознания уловил его присутствие — бурундук с преувеличенным интересом изучал каллиграфическую надпись «Латте на миндальном» и старательно делал вид, что всё происходящее внизу его абсолютно не касается.

Вероника отстранилась первой. Подняла лицо, и я увидел, что её глаза влажные, но она не плакала. Просто переполнилась и не сумела удержать.

— Ты выглядишь так, будто вагон разгрузил, — сказала она, оглядывая моё лицо с выражением, знакомым каждому лекарю: осмотр, оценка, тревога. — Когда ты последний раз спал?

Хороший вопрос. Я прикинул. Где-то между «посягнул на престол» и «ваш отец — предатель», и было место на сон. Наверное, но я не помнил точно.

— Потом расскажу, — сказал я, и она, умница, не стала настаивать. Уловила интонацию «не здесь, не сейчас» и отступила, хотя глаза её продолжали обшаривать моё лицо с профессиональной цепкостью. — Главное — мы оба здесь.

Я взял её за плечи. Мягко, но так, чтобы она чувствовала — следующие слова важны.

— Слушай. Раз уж мы оба оказались в столице. Давай мы проведём это время как нормальные люди. Просто ты и я. Канцелярия подождёт, пациенты в надёжных руках, экстренных вызовов не будет.

Вероника смотрела на меня снизу вверх, и нижняя губа её слегка подрагивала от облегчения.

— Нормальные люди? — переспросила она с улыбкой, в которой сомнение мешалось с надеждой. — Ты вообще помнишь, как это — быть нормальным?

— Нет, — признался я. — Но я готов попробовать.

Она засмеялась. Тихо, немного надтреснуто, прижавшись щекой к моей груди, и этот смех стоил всех панорамных видов всех столиц мира.

Я посмотрел на столик, заваленный документами. Папки, печати, доверенности с подписями Нечаевых, квитанция об оплате пошлины, штамп Центральной регистрационной палаты — всё аккуратно собрано и разложено по порядку.

Вероника вела дела так же, как операционная сестра раскладывает инструменты перед хирургией: каждый документ на своём месте, каждая копия пронумерована. Я ещё раз убедился, что не ошибся в диагнозе. Не ошибся в ней.

Пятно от пролитого кофе расплывалось, пропитывая бумагу. Вероника перехватила мой взгляд и ойкнула.

— Ой, договор!

— Ничего, — сказал я. — Высохнет. Это же черновик?

— Да!

— Тогда собирай бумаги — машина ждёт.

— Машина? — она округлила глаза. — Откуда у тебя машина?

— Прилагается к моему очарованию.

Вероника фыркнула привычным, домашним звуком, от которого мне стало тепло и просто, и принялась запихивать папки в сумку. Фырк под потолком одобрительно качнул хвостом.

Дальше всё случилось быстро, как случаются хорошие вещи, само собой.

Саша довёз нас до гостиницы «Метрополь» — я выбрал её не за помпезность, а за горячую воду, толстые стены и расположение в десяти минутах пешком от всего, что может понадобиться двум людям, решившим прожить один день без хирургии и бюрократии.

Администратор за стойкой взглянул на мою помятую куртку, на небритый подбородок и на усталые глаза, и в его лице мелькнуло сомнение. Потом он увидел карту, и сомнение сменилось радушием — деньги лежащие на моем счету, обладали свойством превращать самые скептические лица в самые гостеприимные.

Номер оказался просторным, светлым, с высокими потолками и окном, выходившим на Театральный проезд. Вероника ахнула на пороге, а потом засмеялась и упала на кровать, раскинув руки, и лежала так минуту, глядя в потолок с выражением человека, впервые за сутки позволившего себе не думать о дороге, документах и мартовском гололёде.

Я принял душ. Горячий, долгий, до красной кожи, до пара, заполнившего ванную комнату целиком. Вода стекала по плечам и забирала с собой всё: лондонскую операционную, кровь Кромвеля на перчатках, взгляд Серебряного, слово «предатель», мокрый снег в парке у особняка.

Я стоял под потоком и чувствовал, как слои напряжения уходят один за другим — мышечный спазм в трапециях, тупая боль за глазницами, свинцовая тяжесть в ногах. Организм, сутки работавший на адреналине, наконец получил команду «отбой» и начал сдавать посты.

Когда я вышел из ванной, Вероника спала. Свернулась калачиком поверх покрывала, не сняв обуви, и дышала глубоко, ровно. Я снял с неё ботинки, накрыл пледом и сел в кресло у окна.

За стеклом жила Москва — другая Москва, не та, что виднелась из окна канцелярского особняка. Солнце пробилось сквозь тучи и заливало Театральный проезд щедрым, влажным светом, отражаясь в лужах и мокрых крышах.

Капель стучала по карнизу, и этот звук — дробный, торопливый, живой — был самой прекрасной музыкой, какую я слышал за последние трое суток.

Фырк устроился на подоконнике в материальной форме, греясь в солнечном пятне. Хвост его обвил задние лапы, глаза были полузакрыты, и он мурлыкал — тихо, на грани слышимости, как мурлычут существа, чувствующие себя в безопасности.

Я посмотрел на спящую Веронику. На Фырка, мурлыкавшего в солнечном пятне. На капель за окном.

Потом закрыл глаза и заснул прямо в кресле — мгновенно, как проваливаются в наркоз. Пустой, глубокий, чёрный сон. Просто — выключился.

Проснулся я от запаха кофе и ощущения, что кто-то стоит рядом.

Вероника. Она успела принять душ, переодеться в чистую рубашку из своей дорожной сумки и заказать в номер два капучино и круассаны. Мокрые волосы были распущены по плечам, и от них пахло гостиничным шампунем — цитрусовым, безликим, но сейчас этот запах казался мне лучше любого парфюма.

— Четвёртый час, — сказала она, протягивая мне чашку. — Ты проспал два часа в кресле. Шея не болит?

Шея болела. Но я не стал об этом говорить.

— Собирайся, — сказал я, отпив кофе. — Мы идём гулять.

Москва встретила нас капелью, солнцем и тем особенным мартовским воздухом, в котором зима и весна перемешаны, как два лекарства в одном шприце.

Снег ещё лежал в тени, но на солнечной стороне тротуары уже просохли, и люди шли без шапок, подставляя лица свету. Кто-то расстегнул пальто. Кто-то снял перчатки.

Город линял, сбрасывая зимнюю шкуру, и в этом медленном превращении чувствовалось что-то терапевтическое — выздоровление после долгой, тяжёлой болезни.

Мы шли по Тверскому бульвару, и я держал Веронику за руку и всё остальное на время перестало существовать.

Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и молчал. Бурундук обладал редким для трёхсотлетнего существа качеством — он умел молчать, когда молчание было уместнее слов. Впрочем, время от времени по мысленной связи доносилось одобрительное цоканье, и я понимал: наблюдает, оценивает, составляет мнение.

У Патриарших прудов Вероника потянула меня к витрине бутика. Потом к другой. Потом к третьей. Я шёл за ней и наслаждался её оживлением — она показывала мне платья, сумки, туфли, делилась мнениями о цветах и фасонах, и в этих совершенно бессмысленных с точки зрения хирургии разговорах была та целительная сила, какую не даёт ни одна Искра.

Обычная жизнь. Обычные радости. Витамин, которого мне не хватало месяцами.

В четвёртом бутике — маленьком, с золотой вывеской и одним манекеном в витрине — Вероника остановилась. Замерла перед вешалкой с вечерними платьями и тронула пальцами тёмно-изумрудный шёлк, переливавшийся при каждом движении.

— Красивое, — сказала она тем голосом, каким женщины говорят о вещах, очень им нравящихся — и заведомо недоступных.

Я посмотрел на бирку. Цена была внушительной, но чек Кромвеля, переведённый на мой счёт, делал подобные цифры абстракцией. Лорд заплатил за операцию щедро — по-королевски, если быть точным, — и деньги лежали на карте нетронутыми, потому что до сих пор мне было не на что и некогда их тратить.

Как и деньги императора. Но я решил их пущу на обустройство дома. А вот Кромвелевские деньги.

— Примерь, — сказал я.

Вероника обернулась. Посмотрела на меня с тем выражением, в котором читалось «ты серьёзно?» вперемешку с «пожалуйста, будь серьёзен».

— Илья, это стоит…

— Я знаю, сколько это стоит. Примерь.

Она исчезла за бархатной занавеской примерочной. Я стоял у стойки с аксессуарами и ждал, и в этот момент Фырк на моём плече зашевелился.

— Двуногий, — шепнул он по мысленной связи. — Пока она там возится…

Я понял его без слов. Повернулся к витрине, за которой виднелся ювелирный магазин через дорогу — маленький, неброский, с золотыми буквами на тёмном фасаде. Я приметил его ещё на подходе.

— Отвлеки её, — мысленно попросил я Фырка. — Я на пять минут.

— Семь, — поправил бурундук деловито. — Выбирать кольцо за пять минут — это оскорбление института брака.

Фырк нырнул за занавеску и начала тараторить с Вероникой. Заговаривать зубы он умел мастерски.

А я вышел из бутика, перешёл дорогу и толкнул дверь ювелирной лавки. Внутри пахло кожей и дорогим деревом. Пожилой ювелир за прилавком — сухонький, с лупой на лбу и пальцами, привыкшими к вещам хрупким и ценным, — поднял на меня глаза.

— Мне нужно кольцо, — сказал я. — Обручальное. С бриллиантом. Не кричащее, но такое, чтобы она посмотрела и поняла, что я не шучу.

Ювелир окинул меня взглядом. Видимо, остался доволен, потому что кивнул и выложил на бархатную подушечку три кольца. Я выбрал среднее — белое золото, один камень, чистый, как капля воды на стекле, не гигантский, но и не скромный. Правильное кольцо для правильной женщины.

— Размер? — спросил ювелир.

Я назвал. Руки Вероники я знал наизусть. Профессиональная деформация: лекарь запоминает руки людей лучше, чем их лица.

Бархатная коробочка легла во внутренний карман куртки. Сердце ударило чуть быстрее — не страх, скорее предвкушение, похожее на ту секунду перед первым разрезом, когда скальпель уже в руке, план операции выверен, и остаётся только начать.

Когда я вернулся в бутик, Вероника вышла из-за занавески и встала перед зеркалом. Фырк довольно подмигнул ей и прыгнул обратно в астрал.

Платье сидело на ней так, словно его шили по мерке. Тёмно-изумрудный шёлк обнимал фигуру, подчёркивая то, что нужно подчеркнуть, и скрывая то, что скрывать было незачем. Вероника смотрела на своё отражение с выражением детского изумления. Она-то привыкла к джинсам, свитерам и практичным курткам, и сейчас обнаружила в зеркале женщину, о существовании которой почти забыла.

— Ну? — спросила она, обернувшись.

— Берём, — сказал я. — И туфли к нему.

— Илья!

— Это не обсуждается, Орлова.

Она покачала головой, но губы её расползлись в улыбке, а глаза засияли и я понял, что выиграл этот маленький бой.

Фырк на моём плече расправил хвост и мысленно произнёс одно слово: «Молодец».

Ресторан назывался «Высота».

Панорамный зал на тридцать четвёртом этаже, стеклянные стены от пола до потолка, и за ними — вечерняя Москва, распростёртая внизу, как огромный операционный стол, подсвеченный миллионом огней.

Красная площадь горела тёплым золотом, Кремль стоял тёмной глыбой на фоне ночного неба, и Москва-река извивалась внизу светящейся змеёй, отражая фонари набережных.

Я забронировал столик у окна ещё из отеля — позвонил, назвал фамилию, и что-то в моём голосе или в самой фамилии убедило метрдотеля выделить лучшее место в зале.

Вероника шла рядом со мной между столиками, и я видел, как на неё оборачиваются. Изумрудное платье, распущенные волосы, уложенные мягкой волной, и выражение лица — не заученная светская маска, а живое, открытое счастье, от которого она светилась изнутри. Несколько мужчин за соседними столиками проводили её взглядами. Я позволил себе секундное, совершенно ненаучное удовольствие от мысли, что эта женщина со мной.

Фырка в ресторане не было. Перед выходом я оставил его в номере, и этот разговор стоил мне изрядных дипломатических усилий.

— Значит так, пушистый, — объяснил я ему в отеле. — Сегодня вечером ты остаёшься здесь. Я заказал тебе в рум-сервис два набора отборных орехов — кедровые и фундук. Телевизор работает, пульт на тумбочке.

Фырк воззрился на меня с выражением оскорблённого достоинства.

— Ты меня бросаешь, — заявил он. — В самый ответственный момент. Я, между прочим, должен проконтролировать процесс! Вдруг ты кольцо уронишь? Вдруг коробочку не той стороной откроешь? Вдруг запнёшься на полуслове?

— Фырк.

— Что?

— Ты — бурундук. Невидимый для всех, кроме меня. Но я-то тебя вижу. И если в момент, когда я буду делать предложение женщине, которую люблю, у меня на плече будет сидеть бурундук и комментировать происходящее — я за себя не ручаюсь.

Он раздул щёки. Потом сдулся. Потом махнул лапкой — жест, удивительно похожий на фирменный жест Серебряного, закрывающий неудобные темы.

— Ладно, — проворчал он. — Но орехи должны быть свежими. И пульт от телевизора должен лежать в зоне досягаемости моих лап. И если ты вернёшься без ответа «да» — я тебя усыновлю из жалости.

Я оставил ему орехи, пульт и мысленное обещание рассказать всё в деталях.

И вот теперь я сидел напротив Вероники за столиком у панорамного окна, а внизу сверкала вечерняя Москва, и рояль в углу зала выводил что-то негромкое, джазовое, ненавязчивое, и официант с безупречной выучкой только что унёс десертные тарелки, и между нами стояла свеча в хрустальном подсвечнике, и пламя её покачивалось от нашего дыхания.

Бархатная коробочка во внутреннем кармане пиджака весила граммов двадцать.

Но я чувствовал её как двадцать килограммов. Она давила на рёбра, жгла кожу сквозь ткань и пульсировала в такт сердцу. Мой пульс, к слову, держался на восьмидесяти пяти, что для мастера-целителя, привыкшего оперировать под огнём, было непростительно много.

Вероника сидела напротив, держа бокал вина обеими руками и смотрела на город внизу. Блики огней скользили по её лицу, и она была красивой. Настоящей, живой женщиной, утром гнавшей машину по зимней трассе, днём спавшей в обуви на гостиничной кровати, а вечером севшей в платье за баснословную сумму— и выглядевшей так, будто родилась в нём.

— Ты сегодня странный, — сказала она, поймав мой взгляд. — Смотришь на меня так, будто собираешь анамнез.

Я рассмеялся. Тихо, коротко. Она попала точно в цель, сама того не зная.

— В некотором смысле — да, — ответил я. — Собираю данные.

— И каков диагноз?

Я взял её за руку. Левую. Пальцы мои легли поверх её пальцев. Пульс ее был спокойным. Пока.

— Вероника, — сказал я и посмотрел ей в глаза.

Она замерла. Бокал застыл на полпути к столу. Я видел, как её зрачки чуть расширились. Она ещё не понимала, что происходит, но тело уже почувствовало что-то надвигается.

— Знаешь, — продолжил я, — в моей профессии привыкаешь видеть, как всё ломается за секунду. Планы, здоровье, судьбы. Один неудачный разрез — и жизнь меняется. Одна ошибка на снимке — и диагноз другой. Я долго жил с ощущением, что не имею права никого втягивать в свою жизнь, потому что она слишком непредсказуемая. Слишком опасная. Слишком… сумасшедшая.

Вероника не шевелилась. Она даже дышать перестала. Я видел это по тому, как замерла её грудная клетка.

— Но потом ты берёшь и едешь триста километров по мартовской слякоти, чтобы отвоевать наш дом, — продолжил я. — Ты не просто ждёшь меня — ты стоишь со мной плечом к плечу. Прикрываешь тыл, пока я оперирую на другом конце Европы. И я понял одну вещь. Простую, как аксиома.

Я помолчал. Секунду. Вторую. Не ради театральности — мне нужен был вдох, потому что следующую фразу я хотел произнести без дрожи.

— Без тебя этот дом — просто кирпичи, документы и крыша. А мой настоящий дом — это ты.

Я отпустил её руку. Медленно поднялся из-за стола — стул тихо отъехал по паркету — и достал из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Открыл её. В свете ресторанных ламп бриллиант вспыхнул. Резко, ослепительно, как вспышка Искры в тёмном операционном поле.

— Вероника Сергеевна Орлова, — сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым, без единой трещины. — Ты выйдешь за меня?