Лекарь Империи 18

Глава 3

Я обработал эту картину целиком, за полторы секунды, как обрабатывал симптомы на утреннем обходе.

Лорд Кромвель видит духа-хранителя. Просто видит и узнаёт. И называет по имени.

Значит, видел раньше. Значит, между британским аристократом и астральным миром существует связь, о которой нам, русским лекарям, никто никогда не рассказывал.

Древняя, устоявшаяся связь из тех, что передаются по наследству вместе с фамильным серебром и правилами крикета.

Любопытно. Чертовски любопытно. Человек, который также как и я видел духов. Но это потом. Сейчас — пациент.

Бартоломью, судя по всему, рассчитывал именно на такой эффект от лорда Кромвеля.

Бульдог сидел на груди Кромвеля, расплющив призрачные лапы по одеялу, и смотрел на лорда сверху вниз с терпеливой, тяжеловесной нежностью, какая бывает у очень старых собак, которые помнят своего хозяина щенком.

— Мы не виделись много лет, мой старый друг, — прохрипел Кромвель, и рука его, та самая рука, которая минуту назад тыкала в нас, раздавая угрозы, как повестки в суд, дрожа потянулась к бульдожьей морде. — Но вы привязаны к стенам Госпиталя. Как вы смогли покинуть его?

Пальцы прошли сквозь астральный контур, и Кромвель вздрогнул, словно обжёгся. Но руку не убрал.

— Сейчас крайняя нужда, Ричард, — Бартоломью говорил густым, вибрирующим басом, и голос его гудел где-то в районе диафрагмы, как церковный орган на нижних нотах. — Ваша жизнь в смертельной опасности. Я не покидал Госпиталь. Я проецирую часть себя через Искру этого юноши.

Он кивнул в мою сторону, и Кромвель перевёл на меня взгляд. Другой взгляд. Минуту назад я был «русским мясником», которого нужно скормить собакам. Сейчас в его глазах мелькнуло нечто новое. До уважения было далеко, но, по крайней мере, попытка посмотреть заново.

— Орден списал вас со счетов, Ричард, — продолжил Бартоломью, и каждое его слово падало в тишину палаты тяжело, как свинцовая гиря на хирургические весы. — «Корона» высасывает вашу суть, а Реджинальд просто ждёт, когда вы освободите кресло. Этот русский — единственный, кто рискнул бросить вызов артефакту.

Кромвель молчал. На его лице, секунду назад перекошенном аристократической яростью, проступало медленное, болезненное понимание. Такое приходит только когда тебе говорит правду существо, которому ты доверяешь безоговорочно.

Одно дело — слова иностранного выскочки. Другое — вердикт девятисотлетнего духа, которого ты знаешь с детства.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал приглушённо, почти благоговейно. — Он его знает. Он с ним рос. Я чувствую их связь — она старая, тёплая, как угли в камине. Этот лорд не простой человек.

Я шагнул к кровати. Перехватил инициативу, давая понять, что дискуссия окончена.

— Ваш артефакт — это паразит с манией величия, милорд, — сказал я. — Он жрёт ваш мозг. Мы будем его удалять. Прямо сейчас.

За моей спиной Артур издал сдавленный звук — не то всхлип, не то вздох. Он стоял у стойки с инфузоматом и смотрел на своего пациента глазами человека, наблюдающего острый психотический эпизод: лорд Кромвель разговаривал с пустым местом на собственной груди, называл его по имени и, кажется, был готов расплакаться. Для Артура это выглядело катастрофой — бредовое расстройство на фоне гипоксического повреждения мозга, и всё, что они сделали, оказалось напрасным.

Ордынская — другое дело. Она не видела Бартоломью, но она знала, что духи-хранители существуют. Поэтому, когда Кромвель заговорил с пустотой, Лена не запаниковала. Она подобралась, прищурилась и перевела взгляд на меня — молча спрашивая: «Дух?» Я коротко кивнул. Она кивнула в ответ и выпрямилась, готовая к тому, что будет дальше.

Кромвель смотрел на меня. Потом на Бартоломью. Потом снова на меня.

Я видел, как работает его разум политика, привыкшего взвешивать каждый шаг, каждый союз, каждый риск. Даже сейчас, после экстубации, после пробуждения в палате, после угроз, которые он раздавал с щедростью человека, привыкшего, что его угрозы исполняются… Даже сейчас он считал. Калькулировал. Пытался понять, на чьей стороне шансы.

Бартоломью сказал ему правду. И Кромвель это знал.

— Делайте, — произнёс он наконец, и голос его был сухим, деловым, с хрипотцой, оставшейся после интубации. Он скрипнул зубами от боли или от осознания, что его жизнь оказалась в руках тех самых людей, которых он только что грозился уничтожить. — Давайте наркоз и начинайте.

Я покачал головой.

— Никакого наркоза.

Кромвель поднял бровь. Одну. Высокую, аристократическую, седую бровь, которая, вероятно, повидала заседания Палаты лордов и приёмы у монарха. Сейчас эта бровь выражала предельно ясное сомнение в моей вменяемости.

— Бартоломью прав, — продолжил я, не дав ему заговорить. — Если вы уснёте, ваша воля отключится. «Корона» займёт пустое место и заберёт ваш разум. Навсегда. Вегетативное состояние, необратимое. Вы должны быть в сознании, милорд. Вы будете чувствовать, как я ковыряюсь в ваших нейронах, и вы должны ментально сопротивляться этой дряни. Выталкивать её из себя. Волей, упрямством, злостью — чем угодно.

Я сделал паузу.

— Будет больно. Очень больно.

Тишина. Кардиомонитор пикал свою механическую колыбельную — сто два удара в минуту, синусовый ритм, сатурация девяносто шесть. Ничего критического. Пока.

Кромвель смотрел мне в глаза, и я впервые увидел его по-настоящему. Спесь куда-то делась, старость отступила на задний план, и передо мной сидел солдат. Просто солдат, который услышал приговор и принял его.

— Я переживал вещи и похуже, молодой человек, — сказал он тихо. — Делайте свою работу.

— Илья Григорьевич! — голос Артура за моей спиной зазвенел от едва сдерживаемой паники. Я обернулся. Он стоял у стойки с инфузоматом, и руки его, которые должны были быть спокойнее хирургических, заметно дрожали. — Это болевой шок. Манипуляции на стволе мозга без анестезии — у него сердце не выдержит. Ему шестьдесят два года, он истощён, аортальный клапан кальцинирован на сорок процентов. Первый же болевой пик — и мы получим фибрилляцию.

Он был прав. По всем протоколам абсолютно прав. Пациент шестидесяти двух лет с кальцинозом аортального клапана и двухнедельным пребыванием в реанимации не переживёт болевой шок без адекватной анальгезии.

Это азы. Первый курс анестезиологии.

Но первый курс анестезиологии не предусматривал ситуаций, в которых наркоз убивает надёжнее скальпеля.

— Значит, ты сделаешь так, чтобы выдержало, — отрезал я, не поворачиваясь. — Капай бета-блокаторы, держи пульс ниже ста двадцати. Готовь атропин на случай брадикардии, адреналин на случай остановки. Два шприца лидокаина — если начнётся желудочковая тахикардия, бьёшь сразу. Артур, послушай меня внимательно: ты сейчас не анестезиолог. Ты — дамба. Между ним и смертью стоишь ты, твои руки и твои препараты. Если давление уйдёт за двести, ты его вернёшь. Если пульс выскочит за сто восемьдесят, ты его удержишь. Мне плевать, как ты это сделаешь. Мне нужен результат.

Артур побледнел ещё на полтона, хотя, казалось, бледнеть уже было некуда. Но кивнул. И руки его перестали дрожать. Сработал тот самый механизм, который срабатывает у всех медиков, когда приказ достаточно чёток и достаточно страшен, чтобы выбить панику из головы и заменить её автоматизмом.

— Лена! — я повернулся к Ордынской.

Она вздрогнула, выходя из оцепенения. Глаза у неё были большие, тёмные, и в них горел особый, лихорадочный огонёк, который я научился различать у неё ещё в Муроме. Она боится до чёртиков, но не собирается отступать.

— Да?

— Твоя задача — сосуды его мозга. Когда я начну отрывать артефакт, давление скакнёт под двести. Может, выше. «Корона» будет защищаться, и первое, что она сделает, — попытается спровоцировать геморрагический инсульт. Массивный, на уничтожение. Ты должна своим биокинезом оплести его кровеносную систему изнутри. Виллизиев круг, базилярную артерию, обе позвоночные. Как арматура в бетоне. Не дай сосудам лопнуть.

Лена сглотнула.

Я видел, как сжимаются и разжимаются пальцы, как она прикусывает нижнюю губу — привычка, которая появлялась у неё только в моменты запредельного напряжения. Потом она выдохнула, коротко и резко, как перед прыжком в ледяную воду, и кивнула.

— Сделаю.

— Двуногий, — Фырк в моей голове заговорил тихо, серьёзно. — А если не сделает? Если сосуды не выдержат?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден, и Фырк это знал не хуже меня.

Я подошёл к кровати и положил пальцы на виски Кромвеля. Кожа под подушечками была сухой, горячей, тонкой, как пергамент, — сквозь неё прощупывались височные артерии, пульсирующие частым, напряжённым ритмом. Старик смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было страха.

— Не сжимайте зубы, — сказал я. — Если станет совсем невыносимо — кричите. Крик сбрасывает давление лучше любого гипотензивного.

Кромвель усмехнулся.

— Я не кричу, молодой человек, — сказал он. — Я никогда не кричал.

Посмотрим.

Я закрыл глаза.

Сонар врубился на хирургической мощности — запредельной, которую я использовал только в экстренных ситуациях, когда нужно было видеть каждый нейрон, каждый синапс, каждый капилляр.

Мир перед моим внутренним зрением развернулся, как операционное поле под ярким бестеневым светом: череп стал прозрачным, кости истончились до призрачного контура, и я увидел мозг Кромвеля во всей его хрупкой, пугающей красоте.

Серовато-розовая кора с извилинами, покрытыми тончайшей паутиной сосудов. Белое вещество под ней — плотное, структурированное, с аксональными пучками, уходящими вглубь, как кабели в серверной.

Мозжечок — компактный, рельефный, с поперечными бороздами. Всё это я видел сотни раз, на сотнях пациентов, и каждый раз это зрелище вызывало у меня одно и то же чувство: благоговение перед механизмом, который создала природа.

Но в стволе мозга лорда Кромвеля сидело нечто, чего природа не создавала.

«Корона Святого Георгия» пульсировала в продолговатом мозге, как живое существо.

Узел хищного золотого света, размером с грецкий орех, сжимался и разжимался в такт сердцебиению лорда. От него в нервные центры уходили светящиеся щупальца-корни — десятки, если не сотни тонких энергетических жгутов, оплетавших ствол мозга, мост, средний мозг, дотягивавшихся до таламуса и гипоталамуса.

Каждое щупальце заканчивалось крохотной присоской, впившейся в нервную ткань, и в местах этих присосок ткань была воспалённой, отёчной, с характерным серовато-жёлтым оттенком, который говорил о хроническом повреждении.

Он жил в голове Кромвеля десятилетиями — Бартоломью говорил, что «Корону» имплантировали ещё в молодости, как знак принадлежности к высшему эшелону Ордена.

Годами артефакт работал как положено: усиливал ментальные способности, обострял интуицию, давал своему носителю преимущество в политических играх. А потом состарился вместе с хозяином, сломался и начал жрать.

— Вижу его, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал глухо и далеко, как из-под воды. — Фырк, ты со мной?

— Куда я денусь, — отозвался Фырк. Он уже не сидел на моём плече — он был внутри моего восприятия, рядом с Сонаром, как второй пилот в кабине истребителя. — Вижу его, двуногий. Мерзкая штука. Корни глубоко, некоторые дошли до дыхательного центра. Осторожнее с ними — дёрнешь не так, и он перестанет дышать.

Я сконцентрировал Искру.

Необычно ощущение — тёплая, плотная энергия, собирающаяся в кончиках пальцев. Но сегодня мне нужна была не тёплая волна целительского воздействия, а инструмент.

Скальпель. Я уплотнил Искру до предела, вытянул её в тончайшую, почти невидимую нить — толщиной в микрон, острую, как хирургическая проволока. Микро-скальпель, способный работать на уровне отдельных нейронов.

Первое щупальце. Тонкое, уходящее в ретикулярную формацию — центр сознания, бодрствования, внимания. Я подвёл скальпель к основанию присоски, туда, где чужеродная энергия срасталась с живой тканью, и начал отсекать. Ювелирно, миллиметр за миллиметром, разделяя золотое от серого, мёртвое от живого.

Первый рез.

«Корона» осознала угрозу мгновенно.

Кромвель выгнулся дугой. Опистотонус — полная разгибательная судорога, тело выгибается назад, опираясь только на затылок и пятки. Мышцы окаменели, превратив шестидесятилетнего старика в натянутый лук, и он издал звук, от которого у меня свело челюсти. Утробное, нечеловеческое мычание сквозь намертво стиснутые зубы. Так звучит боль, вышедшая за пределы того, что способен обработать мозг.

Кардиомонитор взорвался. Ровное пиканье сменилось истерической трелью тахикардии, и голос Артура прорезал палату:

— Сто восемьдесят! Давление двести десять на сто тридцать!

— Бета-блокаторы! — рявкнул я, продолжая работать вслепую, пальцы прижаты к вискам Кромвеля. Его кожа под моими руками стала мокрой от пота, горячей, как утюг, и я чувствовал, как дрожь проходит по его телу волнами, словно каждая клетка протестовала против того, что я делал.

— Лена! — крикнул я. — Сосуды!

Я почувствовал её раньше, чем увидел.

Фиолетовая аура биокинеза хлынула в поле зрения Сонара. Густая, плотная, как хирургический клей. Ордынская упала на колени у кровати, вцепилась обеими руками в перила и послала свою Искру вглубь, в артерии и вены мозга Кромвеля.

Я видел, как фиолетовые нити оплетают сосуды изнутри — базилярную артерию, обе задние мозговые, переднюю спинномозговую. Стенки артерий, растянутые чудовищным давлением, подрагивали, как шланг под напором, готовый лопнуть в любую секунду, и биокинез Лены обхватывал их, стягивал, армировал собой.

Из её носа потекла кровь по верхней губе, по подбородку, закапала на халат. Лена не вытирала. У неё не было свободной руки и не было свободной мысли. Потому что всё уходило в биокинез, в удержание сосудов, рвущихся наружу под давлением двести тридцать.

— Держу, — прохрипела она. — Я держу… Быстрее, Илья Григорьевич!

Я резал.

Второе щупальце. Третье. Четвёртое — это ушло в ядро блуждающего нерва, и когда я его отсёк, Кромвель перестал дышать. Три секунды. Целая вечность.

Артур за моей спиной вскрикнул, зашуршал чем-то, но дыхание вернулось — рваное, хриплое, со свистом, и я двинулся дальше.

— Левее, двуногий! — Фырк орал мне прямую навигацию, как штурман кричит лётчику координаты цели. — Осторожно, там ядро подъязычного нерва! Обходи справа! Режь!

Я обходил. Резал. Каждый жгут отзывался новой волной судорог, новым воем монитора, новым криком Артура с цифрами давления — двести сорок, двести пятьдесят, несовместимые с жизнью цифры. И Ордынская держала, держала, держала, стоя на коленях в лужице собственной крови, капавшей с подбородка на линолеум.

Кромвель не кричал. Он обещал, что не закричит, и он не кричал. Но его тело кричало за него — мышцы окаменели, сухожилия натянулись до звона, и жилы на шее вздулись так, что казалось, сейчас лопнут.

Бартоломью сидел у него в ногах, неподвижный, тяжёлый, и его присутствие, кажется, было единственным, что удерживало лорда от безумия.

А «Корона» дралась за свою жизнь.

С каждым отсечённым щупальцем центральный узел пульсировал яростнее, ярче, жарче.

Он больше не был пассивным симбионтом — он стал загнанным зверем, и загнанный зверь бил по единственному доступному ему направлению: по нервной системе носителя.

Я чувствовал выбросы чужой энергии — короткие, злые импульсы, от которых у Кромвеля сводило то челюсть, то пальцы, то дёргалась нога. Каждый импульс был попыткой перехватить контроль, вцепиться обратно, пустить новый корень в живую ткань.

Я не давал. Резал быстрее. Фырк навигировал, Лена держала сосуды, Артур вливал препараты. Ни одной репетиции, ни одной совместной смены, а мы каким-то чудом попали в общий ритм и работали как единый организм.

Последний жгут.

Он был толще остальных раза в три — главный корень, якорь, державший «Корону» в стволе мозга. Он уходил прямо в ретикулярную формацию, обвивая дыхательный центр и центр сердечной деятельности, и я понимал, что если дёрну неаккуратно, Кромвель умрёт у меня под руками.

— Фырк, — сказал я.

— Вижу, — отозвался он, и голос его был абсолютно спокоен. Такой голос у него бывал только в моменты, когда всё было настолько серьёзно, что на сарказм не оставалось ресурсов. — Режь ровно, двуногий. По касательной к ядру. Я буду держать Искру как ретрактор, чтобы ткань не задело.

Я выдохнул. Собрал всё, что у меня оставалось… Искру, концентрацию, волю и… повёл скальпель.

Медленно. Нечеловечески медленно. Микрон за микроном.

Золотая нить чужеродной энергии разделялась под моим воздействием неохотно, цепляясь за нервные волокна, как колючая проволока за ткань. Фырк держал поле, отодвигая живую ткань от линии реза крохотными порциями своей Искры, и я слышал, как он напрягается.

Кромвель лежал неподвижно. Его глаза были открыты, и в них я видел — Сонаром, а не физическим зрением — борьбу.

Настоящую ментальную борьбу, невидимую для всех, кроме меня и Фырка. Лорд давил симбионта изнутри. Полвека управления империей закалили его волю до стального стержня, и сейчас, в свои шестьдесят два, на хирургическом столе без наркоза, он ментально вцепился в «Корону» и не давал ей сопротивляться.

Последний миллиметр.

Я сделал резкое, сильное движение руками вверх и назад, и «Корона» оторвалась.

Мир взорвался.

Мощнейший выброс астральной энергии ударил по палате, как ударная волна. Две лампы из четырёх лопнули с пушечным треском, осыпав пол мелким стеклянным крошевом.

По экрану кардиомонитора побежала стеклянная паутина трещин. От центра к краям, как от удара камнем. Капельница покачнулась, инфузомат пискнул и перезагрузился.

Воздух в палате стал густым, наэлектризованным, пахнущим озоном и чем-то ещё — чем-то горьким, металлическим, похожим на запах крови, пролитой на раскалённое железо.

Кромвель обмяк.

Мгновенно, как тряпичная кукла, из которой вынули стержень. Всё напряжение, все судороги, вся борьба — всё ушло за долю секунды, и он лежал на мокрых от пота подушках, бледный, с провалившимися глазницами, с синюшными губами, и не двигался.

Стало тихо.

Треснувший кардиомонитор мигнул, обработал данные и выдал то, что я хотел услышать больше всего на свете: ровный, стабильный писк. Синусовый ритм. Семьдесят два удара в минуту. Давление сто тридцать на восемьдесят. Сатурация девяносто четыре.

Жив.

— Пациент стабилен, — голос Артура дрожал, и я слышал в этой дрожи то, что слышишь у молодого врача после его первой успешной реанимации: смесь облегчения, истощения и шока от осознания того, через что он только что прошёл. — Пульс семьдесят два, ритм синусовый, давление нормализуется.

Ордынская всё ещё стояла на коленях. Кровь из носа перестала течь, но вся нижняя половина её лица была тёмно-красной, и когда она подняла голову и посмотрела на меня, я увидел в её глазах ту же опустошённость, что чувствовал сам.

— Молодец, Лена, — сказал я, и слова давались с трудом, язык еле ворочался. — Ты держала идеально.

Она кивнула и попыталась встать. Ноги её не слушались, и Артур, среагировавший быстрее, чем я ожидал, метнулся к ней и подхватил под локоть.

Я отступил от кровати на шаг. И только тогда посмотрел на свои руки.

В раскрытых ладонях, в астральном плане, невидимо для Артура и Ордынской, пульсировал сгусток золотой энергии. «Корона Святого Георгия», вырванная из головы Кромвеля.

Она извивалась, сжималась и разжималась, как сердце, вырванное из грудной клетки, и от неё исходил астральный жар. Ладони покалывало, глаза слезились.

Она была живая. Или, точнее, она была достаточно похожа на живое, чтобы меня это напугало.

— Двуногий, — Фырк заговорил, и впервые за всё время операции я услышал в его голосе страх. — Эта штука… Она пытается зацепиться за тебя. Брось её. Немедленно.

Я чувствовал то, о чём говорил Фырк. Тонкие, горячие нити тянулись от «Короны» к моим пальцам, ощупывали, пробовали на вкус мою Искру — искали щель, лазейку, трещину, чтобы вцепиться и начать всё сначала с новым носителем.

Бартоломью, до этого неподвижно сидевший у ног Кромвеля, встал. Призрачная шерсть стояла дыбом, складки бульдожьей морды задрались, обнажая клыки. Девять веков на страже и голос его прозвучал так, словно за ним стоял весь этот срок.

— Вы не можете просто бросить это здесь, лекарь, — сказал он. — Эта энергия должна найти сосуд. Иначе она выжжет палату. Вместе со всеми, кто в ней находится.

А пульсирующий астральный снаряд в моих руках становился горячее. С каждой секундой. «Корона» накапливала энергию. Ту самую, что раньше сбрасывала в нервную систему Кромвеля. Сбрасывать стало некуда, и этот процесс мог закончиться только одним способом.

Взрывом.

Я лихорадочно оглядывал палату. Стойки мониторов, штатив капельницы, тумбочка с расходниками, коробки с перчатками. Ни одного сосуда, ни одного контейнера, способного вместить то, что пульсировало в моих ладонях.

— Фырк, — сказал я. — Варианты.

— Думаю, двуногий. Думаю, — голос его был быстрым, нервным. Я чувствовал, как он перебирает возможности с бешеной скоростью, как перебирают карточки в картотеке. — Астральный якорь нужен. Что-то, что выдержит и не развалится. Что-то…

Он замолчал. «Корона» в моих руках стала обжигающе горячей и вдруг… выскользнула…