Лекарь Империи 18

Глава 17

Мысль работала с холодной точностью калькулятора, пока тело цеплялось за обледенелую решётку радиатора перевёрнутой фуры. Они выходили из кафе, пока мы с Вероникой доедали борщ. Расплачивались, натягивали куртки, выходили на парковку.

Пятеро здоровых мужиков, молча залезавших в кабины своих длинномеров и разъезжавшихся по трассе. Кто на восток, кто на запад. Обычный обеденный перерыв, обычная ротация дальнобойного конвейера.

А в их желудках уже тикало. Токсин всасывался через слизистую, проникал в кровоток, и дальше — вопрос времени и массы тела. Крупному мужику нужно чуть больше минут, чтобы концентрация в крови достигла критической. Пятнадцать минут, двадцать, может двадцать пять — а потом мидриаз, а потом галлюцинации, судороги, и двадцать тонн стали с грузом летят по мокрой трассе, как пуля из ствола, и остановить их некому.

Из тумана, прорезая серую мартовскую слякоть синими мигалками, вылетели две машины. Патрульные седаны ДПС — белые, с синими полосами, с включёнными световыми балками, бросавшими по асфальту нервные голубые всполохи. Следом, тяжело и надсадно рыча дизелем, вывернул красно-белый «Урал» МЧС — громадный, с лебёдкой на бампере и кунгом, набитым оборудованием.

Визг тормозов. Хлопки дверей. Из машин посыпались люди в форме — полицейские в бронежилетах, спасатели в оранжевых комбинезонах с отражающими полосами. Загремели рации, затрещали команды, кто-то уже разматывал ленту оцепления, и парковка придорожного комплекса за минуту превратилась в штаб.

Я спрыгнул с фуры в почерневший, пропитанный соляркой снег. Ноги подогнулись при приземлении — мышцы бедра свело судорогой усталости, и я чуть не упал, но удержался, упёршись ладонью в асфальт. Выпрямился. Побежал.

Ближайшая машина ДПС стояла в десяти метрах, и рядом с ней — капитан. Крупный, плечистый, в расстёгнутом бушлате, с лицом, красным от мороза и нервов, и рацией. Он орал в неё, перекрывая шум генератора и сирен, и слова его разлетались паром в холодном воздухе.

— … подкрепление на сто восемьдесят шестой! Повторяю, нужны ещё две бригады, у нас тут…

Я перехватил его за локоть. Крепко, не церемонясь — так хирург перехватывает руку ассистента, потянувшегося не к тому зажиму.

Капитан дёрнулся. Развернулся ко мне, и в глазах его вспыхнула та мгновенная, жёсткая злость человека, которого оторвали от работы в критический момент.

— Гражданский! — рявкнул он, и кадык дёрнулся от ярости. — За оцепление, живо! Не мешай работать!

Он уже замахнулся рукой, чтобы стряхнуть мою ладонь с локтя. Кисть у него была широкая, тяжёлая, привыкшая к дубинке и наручникам.

Я не отпустил. Посмотрел ему в глаза.

— Слушай меня внимательно, капитан. Я мастер-целитель Разумовский. Водитель этой фуры не уснул за рулём. Он отравлен мощнейшим нейротоксином.

Капитан осёкся. Рот закрылся. Взгляд скользнул по моим рукам — перепачканным кровью и сажей, исцарапанным битым стеклом, с содранной кожей на костяшках.

Потом по лицу. Грязному с красными от ветра глазами, но абсолютно спокойному. Не гражданскому.

Титул сработал. В иерархии Империи мастер-целитель — величина, с которой не спорят даже офицеры при исполнении. Это не просто лекарь — это ранг, подтверждённый Гильдией, несущий юридический вес и подразумевающий полномочия.

Понятно, что я не мог командовать полицией. Но и они понимали, что я не прост.

Я видел, как менялось его лицо. Секунда и багровая злость уступила место бледной, осознанной тревоге.

— В течение последних двадцати минут от кафе «Уют» по трассе ушли ещё четыре фуры, — продолжил я, не давая ему вставить слово. — У их водителей прямо сейчас в крови бомба замедленного действия. Через пять-десять минут у них начнутся судороги и отключится мозг. Перекрывай М-12 в обе стороны. Объявляй план «Перехват». Ищи длинномеры. Если не остановите их сейчас — у тебя на участке будет ещё четыре таких мясорубки.

Я кивнул в сторону перевёрнутой фуры, раздавленного микроавтобуса и дыма, поднимавшегося над перекрёстком.

Капитан побледнел. Цвет лица сменился за полторы секунды — от красного к серому, как меняется кожа при острой гипотензии. Он посмотрел на фуру. На микроавтобус. На тела, лежавшие на обочине под серебристыми одеялами, которые спасатели уже начали раскладывать. Потом обратно на меня.

И поднёс рацию ко рту.

— Всем постам на трассе М-12! Перехват грузового транспорта! Длинномеры, вышедшие из зоны сто восемьдесят шестого километра за последние тридцать минут, в обоих направлениях! Останавливать принудительно, водителей не выпускать из кабин до прибытия медиков! Повторяю…

Я не стал дослушивать. Развернулся и побежал обратно, к зоне поражения, где гидравлика МЧС уже надрывно гудела рядом с микроавтобусом и где шестеро зажатых людей ждали, пока кто-нибудь вытащит их из металлического гроба, не убив при этом.

Спасатели работали быстро. Бензогенератор насосной станции ревел, выбрасывая из выхлопной трубы сизый дым, и тяжёлые гидравлические кусачки — «челюсти жизни», как их называли на жаргоне, — уже лежали на земле рядом с микроавтобусом. Командир расчёта, широкоплечий мужик в оранжевом шлеме с визором, примерялся к смятой передней стойке, выбирая точку реза.

Я подлетел к нему в тот момент, когда он уже поднял кусачки, и ухватил его за плечо. Рука легла на жёсткий негорючий комбинезон, и спасатель обернулся — недоумённо, настороженно.

— Стоп! — выдохнул я. — Стой. Мужиков на заднем ряду не резать!

Командир опустил кусачки. За визором шлема блеснули серые, внимательные глаза — глаза человека, привыкшего работать в условиях, где секунда промедления стоит жизни, и потому крайне нетерпимого к тем, кто эти секунды отнимает.

— Целитель, нам их доставать надо, — произнёс он с тяжёлой, профессиональной хрипотцой. — Они там зажаты намертво.

— У двоих есть риск синдрома длительного сдавливания, — сказал я, и говорил быстро, но чётко, как диктуют назначения по телефону: ни одного лишнего слова, каждое на вес. — Ноги раздавлены металлом уже больше получаса. Мышцы начали отмирать и выделяют токсичный белок — миоглобин. Пока металл давит, яд заперт в ногах. Если сейчас разожмёте стойки и снимете давление — миоглобин хлынет в кровь. Через час их почки откажут. Через два — остановится сердце от гиперкалиемии. Они умрут у вас на руках, понимаешь?

Командир молчал. За визором шло вычисление — я видел это по тому, как сузились зрачки и дёрнулась челюсть. Спасатель привык к простой формуле: зажало — режь — доставай. Я ломал эту формулу, вставляя в неё переменную, от которой зависело, спасёт он людей или убьёт.

— И что предлагаешь? — спросил он наконец, и в голосе его лязгнуло железо. — Оставить их там?

— Режьте крышу, — ответил я. — Срезайте двери. Делайте доступ. Но давление с ног снимать только по моей команде. Сначала мы вольём в них по два литра физраствора, чтобы разбавить кровь и запустить диурез. Наложим жгуты выше места сдавливания. Только потом — разжимайте. Медленно. Посегментно. Сантиметр за сантиметром.

Командир посмотрел на меня. Потом на микроавтобус. Потом кивнул — коротко, по-военному.

— Расчёт! — гаркнул он, развернувшись к своим. — Крышу режем! Двери режем! К нижним стойкам не лезть, работаем сверху! Давайте болгарки!

Взвизгнули диски. Искры полетели в туман оранжевым фонтаном, и стальная крыша микроавтобуса начала расходиться, как вскрываемая грудная клетка при торакотомии. Металл визжал, скрежетал, и срезанные куски падали на асфальт с глухим лязгом.

Я убедился, что спасатели поняли задачу, и крикнул фельдшерам из петушкинской бригады:

— Физраствор! По два литра на каждого из зажатых! Максимальная скорость инфузии! И жгуты — готовьте, широкие, на оба бедра!

И в этот момент сквозь визг болгарок, рёв генератора и вой сирен — сквозь весь этот индустриальный хаос — прорезался крик.

Не из микроавтобуса. Издалека, от легковушки у бетонного столба.

— Илья!

Голос Вероники. Сорванный, хриплый, звенящий тревогой, которую я научился различать за годы работы в реанимации. Тревога не за себя, а за пациента.

— Бабушке хуже! Дренаж забился кровью, сатурация падает!

Я обернулся. У разбитого универсала стояла Вероника — она прибежала с кафе, когда увидела масштаб катастрофы, оставив тамошних пациентов на третью скорую. Руки в крови, лицо белее бинта, волосы прилипли к вискам. Рядом, внутри машины, бабушка хрипела, и хрип этот я слышал даже отсюда — влажный, булькающий, с присвистом, как у пациента с отёком лёгких.

Приоритеты. Медицина катастроф — это всегда приоритеты. Краш-синдром у зажатых убьёт их после освобождения, если не подготовить. Пневмоторакс убивает прямо сейчас.

Я побежал.

Двадцать метров по битому стеклу и мокрому асфальту. Каждый шаг отдавался в коленях тупой болью усталости. Тело кричало — не словами, а языком лактата в мышцах и тремора в пальцах, — что резервы кончились, что я работаю на пустом баке, что ещё немного и упаду сам.

Я послал это тело к чёрту. Привычный приём: загнать ощущения в дальний угол сознания, запереть на замок и выбросить ключ. Потом, когда всё кончится, оно предъявит счёт, и я заплачу. Но не сейчас.

Бабушка синела. Импровизированный дренаж — корпус гостиничной авторучки, торчавший из второго межреберья — забился. Я видел: на конце пластиковой трубки темнел сгусток свернувшейся крови, закупоривший просвет, как тромб закупоривает артерию. Воздух из плевральной полости перестал выходить, и давление снова росло, поджимая лёгкое и сдвигая средостение.

Чистить механически — долго, грязно и рискованно. Трубка пластиковая, тонкая, любое неосторожное движение выдернет дренаж целиком, и мы вернёмся к исходной точке.

У меня оставалась Искра. Не резерв — огрызок, крохотный остаток на самом дне, как последние капли крови в пакете для переливания. Но для одного микроскопического толчка этого хватит.

Я положил указательный палец на торец авторучки. Закрыл глаза. Сосредоточил то немногое, что осталось, в одной точке — на кончике пальца, в зоне контакта с пластиком — и послал импульс. Крохотный, прицельный телекинетический толчок, направленный внутрь трубки, по просвету, к сгустку.

Влажный хлюп. Сгусток вылетел из трубки, как пробка из бутылки, шлёпнулся на грудь бабушки и развалился бурой кляксой на тёмном пальто. И воздух пошёл — со свистом, с шипением, со знакомым звуком работающего дренажа.

Бабушка судорожно вдохнула. Грудная клетка расправилась, бронхи захрипели, и синева начала отступать от губ, уступая место бледности — живой, человеческой.

— Держи её, — сказал я Веронике. — Контролируй дренаж. Если забьётся снова — зови, но не дёргай трубку. Ясно?

Вероника кивнула. Глаза её были красными от ветра и усталости, но руки — неподвижными. Фельдшер скорой помощи, работающий на автопилоте, когда мозг уже отключился, а руки продолжают спасать.

Рокот возник на грани слышимости — низкий, тяжёлый, отличающийся от гула генераторов и сирен, как басовая нота отличается от белого шума. Он нарастал, и вместе с ним нарастала вибрация — в асфальте под ногами, в воздухе, в грудной клетке.

Я поднял голову.

Из-за серых, рваных облаков, снижаясь по крутой глиссаде, выходил вертолёт. Жёлтый корпус с красным крестом на борту, четыре лопасти рубили мартовский воздух, и по мере снижения винт поднял с земли всё, что могло лететь: снег, грязь, мелкие камни, обрывки пластика, — закрутил это вихрем, и людям пришлось прикрывать лица руками и отворачиваться.

Машина села прямо на очищенный участок трассы, метрах в пятидесяти от перевёрнутой фуры. Лопасти замедлились, но не остановились, и тугой поток воздуха бил по спинам, как ладонь. Боковая дверь отъехала, и из чрева вертолёта посыпалась бригада медицины катастроф: трое в красных комбинезонах, с носилками-щитами и укладками. Быстро, молча, с отработанной экономией движений.

Старший бригады — женщина лет сорока, коротко стриженная, с лицом жёстким и собранным, как операционное поле перед разрезом — подбежала ко мне.

— Кто старший? — крикнула она, перекрывая рокот лопастей.

— Я. Мастер-целитель Разумовский. Муром. Триаж проведён, сортировка завершена.

Она кивнула. Профессионал узнаёт профессионала по первой фразе, как музыкант узнаёт коллегу по первому такту.

— Красная зона, — начал я, и говорил так, как диктуют сортировочные карты: кратко, точно, без эмоций. — Двое для вертолёта. Первая — пожилая женщина, легковушка у столба, закрытая травма грудной клетки, оскольчатый перелом четвёртого-пятого рёбер справа, напряжённый пневмоторакс, экстренная декомпрессия проведена, дренаж импровизированный, требует замены на штатный. Гемодинамика нестабильная.

— Вторая?

— Водитель фуры. Кабина, висит на ремнях. Травматических повреждений минимум, но отравлен нейротоксином неизвестной этиологии. Мидриаз, миоклонические судороги, розовая пена, мраморность кожи. Централизация кровообращения. Ему нужна токсикологическая реанимация, здесь я ничего не могу.

Старший бригады коротко скомандовала своим, и красные комбинезоны разделились: двое — к легковушке за бабушкой, один — к фуре, где спасатели МЧС уже срезали ремни безопасности, готовясь извлечь водителя.

Я стоял посреди этого управляемого хаоса и координировал потоки, как дирижёр координирует оркестр — взглядами, жестами, короткими фразами. Бабушку уложили на щит, зафиксировали, понесли к вертолёту. Водителя фуры вытащили из кабины — обмякшее, дрожащее тело, покрытое пеной и сажей, — уложили на вторые носилки, пристегнули и тоже понесли. Лопасти раскрутились, вихрь ударил по спинам, и жёлтый борт с красным крестом оторвался от асфальта, качнулся, набрал высоту и ушёл в серое небо, унося двоих самых тяжёлых туда, где им ещё могли помочь.

Рокот стихал, растворяясь в тумане.

Сквозь шум ко мне прорвался капитан ДПС. Он бежал от своей машины, придерживая фуражку рукой, и лицо его было мокрым — от пота или от тающего снега, летевшего из-под вертолётных лопастей.

— Мастер Разумовский! — крикнул он, тяжело дыша.