Мажоры СССР

Нас встречали не по одежке

Примерно в году восемьдесят седьмом — восемьдесят восьмом жена моего приятеля Екатерина позвала меня с собой в театр: билет пропадал, и лучше спутника, чем я, в моменте не нашлось. В антракте она, поколебавшись, выдала мне фразу, которая сразила меня наповал:

— Давно хотела тебе сказать, но все не решалась. Одеваешься ты как бог на душу положит. Да что там говорить — отвратительно ты одеваешься, как нищеброд!

Мне пришлось критически на себя взглянуть: редкий случай, когда тебя так приложат по-свойски. Катька была абсолютно права: своим нарядам я не придавал ровно никакого значения, ведь, как думал я и многие мои знакомые, встречали нас не по одежке, а по уму. По крайней мере, мы так себе вообразили — возможно, просто по причине стесненных обстоятельств. Сейчас, когда в моем шкафу висят галстуки от Бриони, пальто от Пал Зильери и парижский костюм, мне смешно вспоминать мои «луки» в университетские годы.

Принятая дома семейная диктатура хорошего вкуса по неведомой мне причине не распространялась на шмотки, что я напяливал на себя. Именно напяливал, а не надевал, потому как «фирмо́й» или «клевым прикидом» то убожество назвать язык не поворачивается. Одевался я во что придется: были джинсы — носил, не было — использовал брюки от костюма. Свитера занашивал до дыр, ботинки — до гибели подметки, тельняшка была мне дороже самой модной майки с принтом.

С другой стороны, в чем была моя неправота? Будь у меня на руке «Улисс Нардин» вместо подаренной мне на свадьбу «Сейки»-штамповки, я бы окончил МГУ с красным дипломом? Я его и с «Сейкой» получил. Если бы стал я носить новые джинсы, отклячивая зад, чтобы все увидали вожделенный лейбак, меня бы все девушки тут же полюбили? Сильно сомневаюсь. Стоило уделять столько времени моим знакомым, помешавшимся на тряпках, на эту мишуру? Они не стали суперменами и скорее впустую потратили себя на сиюминутное желание повысить свое ЧСВ, чтобы в итоге получить проблемы с сессией и кучу долгов.

Жил я на стипендию, левые доходы появились, когда я уже стал аспирантом, когда пошли доходы от репетиторства, а родители в молодежной моде ничего не понимали и подарками не баловали, не из скупости, но признавая свое несовершенство. Мама была записной модницей, но все ее попытки меня приодеть заканчивались неоднозначно — что ж тут отмалчиваться, грустно они заканчивались для обеих сторон.

Мама чувствовала, что я отнюдь не испытываю восторга, на который она рассчитывала. А я мялся, краснел, выдавливал из себя слова благодарности — все ж я был воспитанным мальчиком, — но ее дары, как правило, отправлялись в стенной шкаф, чтобы упокоиться там на неопределенное время. Потом я как-то перебарывал себя, начинал их использовать, да еще удивлялся себе, с какого перепуга я так расфокусничался.

^{Икона стиля начала 70-х (фото из семейного архива)}

^{Что было бы, если явился на экзамен в таком виде? (фото из семейного архива)}

Однажды я попросил ее привезти мне из Тбилиси черный кожаный пиджак, который тогда был в моде и на образцы которого я время от времени засматривался, глядя на своих приятелей из кавказских республик. Они носили не только пиджаки, но и шикарные бельгийские кожаные плащи и куртки от бакинских «цеховиков», мало отличавшиеся по качеству от турецких изделий девяностых. Мне бы хватило пиджака, на большее я и не рассчитывал.

Когда мама вернулась домой, пробившись через неожиданный снежный буран в ноябре, она вручила мне свой подарок. Тбилисский самопал, купленный на Дезертирке (этот рынок жив и сегодня), был грубой толстой кожи, стоявшей колом, и совсем не походил на то чудо, что я себе нафантазировал. Ну не мог я явиться в нем в универ на глаза своих приятелей! Так что он висел в шкафу, пока я не поступил в аспирантуру, а приятели-пижоны не вернулись домой.

Мои попытки слепить «модный образ» заканчивались чистой клоунадой. Когда я отправился на первое московское свидание с будущей супругой, с которой мы сошлись на «картошке», я нацепил мамин блестящий ярко-синий французский плащ из материала типа клеенки и дедушкину фетровую шляпу. Мой восторг по поводу своего вида будущая жена Наталья снесла одним ударом.

— Что ты нацепил на себя женский плащ? У него же женская застежка!

Так одной фразой дочь портнихи, обшивавшей все Запорожье, угробила мою самооценку, отвадив на всю оставшуюся жизнь от самостоятельных попыток превратиться в этакого франта.

К тому времени я уже успел переболеть джинсоманией. Мама привезла мне из Франции джинсовый костюм — мне не понравился покрой куртки с карманами, как у школьной формы. Немного поносил, убрал в шкаф, потом на что-то поменял. Джинсы сносил до дыр и забыл про них на долгие годы, совершенно не интересуясь школьными спорами о достоинствах «ливайсов» в сравнении с «ависами». Широкие джинсовые клеши с клиньями и бахромой, которые таскала хиппующая «продвинутая» молодежь, мне казались дурацким деревенским шиком, их самопальные рубахи, слепленные из лоскутков ткани, и фенечки на запястьях — такой же клоунадой, как и моя выходка со шляпой и женским плащом.

Оставались костюмы. Универсальная форма для студента, они идеально подходили для вузовских аудиторий, библиотек, театров и даже ресторанов. Если была куплена «тройка» с жилетом, то вообще все было «в елочку» — строго и где-то даже со вкусом, как мне тогда представлялось.

Как-то раз на Большом Сачке я столкнулся с отцом, приехавшим читать лекции вечерникам. Встав друг против друга, мы одновременно, не сговариваясь, словно отражаясь в зеркале, засунули пальцы в кармашки своих жилетов. Выходит, я просто копировал образ отца, не только в одежде, но даже в жестах. Правда, стоит признать, что отец в плане моды не был столь консервативен: он мог позволить себе и бабочку, и клубный пиджак со светлыми брюками.

Взгляните на фотографию 1981 года. Трое из ларца, мы одеты в советские костюмы. Да-да, и модник по центру по имени Рауф, дружба с которым пережила уже сорок лет. На нем костюм от фабрики «Большевичка», купленный его отцом в универмаге «Москва», правда, это был лицензионный выпуск французского «Вестра Юнион», в районе ста рублей за штуку. Сейчас уже не узнаешь, но уверен, что тогда в универмаге «Москва» дядя Тельман купил сыну два костюма — второй представлен на свадебном фото — из-под полы. Азербайджанцам вообще было проще о чем-то договориться с торговлей: в них было сложно заподозрить «подсадную утку». Туфли у Рауфа, приобретенные у кого-то в Кировабаде, итальянские, бордового цвета на высоком каблуке: если бы были черными, признавался он, спал бы с ними, положив под подушку.

Я и бородач Костя, наш староста курса, выглядим, конечно, поскромнее, хотя туфли у меня тоже с высоким скошенным каблуком (комплексовал слегка из-за невысокого роста), но и заношены до предела. Лишь через два года я смог Рауфа перещеголять, ибо с подачи отца пошил себе костюмчик к свадьбе в цековском ателье на задворках Кутузовского проспекта.

В СССР много что строили — БАМ, борщ и… костюмы. А как еще назвать подобное действо, которое растянулось на месяц с гаком: сперва выбор ткани — обязательно серого, немаркого цвета — и фасона жилетки, потом многочисленные примерки?

На финал я пригласил Рауфа, чтобы он оценил или, что более вероятно, убедился, что мы тут, в Москве, тоже не лаптем щи хлебаем. Забрав костюм, мы двинулись домой, и в тот же день я чуть не пролюбил свою «прелесть», забыв ее в такси. Опомнился я быстро, когда сообразил, принимая от Рауфа свертки с полуфабрикатами к ужину, что в руках чего-то не хватает. Из магазина-кулинарии я бросился к стоянке, где нас высадили, и, о чудо, таксист нас поджидал. А я уже успел подумать: все, свадьбе финита!

^{Вот мой образец для подражания (фото из семейного архива)}

^{Или этот? (фото из семейного архива)}

^{Трое из ларца (фото из личного архива Р. Адгезалова)}

^{Рауф и я в тех самых костюмах (фото из личного архива К. Чармадова)}

— Залез в твой бумажный пакет, а там хорошая вещь. Уверен был, что вернетесь, — обрадовал меня водитель, восстановив мою веру в хорошее в людях, особенно в таксистах. После моей эпопеи с тортом в Ленинграде я к ним относился с большим недоверием.

Этот костюм потом долго служил верой и правдой всему нашему курсу, пока вконец не износились брюки. Как мог служить костюм студенческой банде, спросите вы? Изнутри был вскоре пришит особый карман, в который закладывались шпаргалки к экзаменам, так называемая бомба. Мне они обычно не требовались, а вот сокурсники, зная про мою предусмотрительность, постоянно просили их выручить.

Свадьба помогла и с обувью, и с такой полезной вещью в семейной жизни, как кольцо для невесты (жениху не обязательно и даже вредно), но на все остальное у нас просто не хватило. Ответственно заявляю, что в СССР было необходимо ввести правило, обязывающее родственников дарить деньги в момент подачи заявления на регистрацию брака, а не на самой свадьбе. Брачующимся (вот же дикое выражение!) выдавались талоны на приобретение вещей в специальных магазинах для новобрачных, одна штука в руки. Но денег у нас было немного, и поэтому мы купили дополнительно лишь туфли невесте и мне сабо, опять же таки на высокой танкетке[21]. Столько упущенных возможностей!

В том же ателье, где был построен костюм, чуть позже была приобретена ондатровая шапка. Подобный головной убор носили исключительно люди с положением. В Москве даже прозвали один элитный квартал «ондатровым заповедником». Недаром Владимир Войнович воспел такую шапку в своей одноименной повести 1987 года. В общем, ушанка у меня была зачетная, район у нас был спокойный: носил я ее смело и долго, никто не сбил и не отобрал[22].

Она да немаркий костюм — вот и все, чем я мог бы тогда похвастаться и совершенно не переживал по этому поводу. Что скрывать, на первом-втором курсе еще были какие-то амбиции на этот счет, но женитьба, потом рождение ребенка… вот буду я о такой ерунде думать, во что одеться, когда пора бежать на молочную кухню![23]

Вспоминает Наталья: «Мы, девочки-провинциалки, безусловно, хотели произвести впечатление на московских мальчиков-мажоров, впрочем, в той атмосфере студенческого пофигизма и демократизма это сделать было нетрудно и не было самоцелью. Белой вороной я себя точно не чувствовала. Тем более у нас — у меня и моей подружки — соседки по комнате в общаге на Вернадского — часто было столь мощное оружие, как трехлитровая банка черной браконьерской икры из Калмыкии и деревенская домашняя украинская колбаса. Кто бы тут устоял?

^{Первая красавица курса на студенческой свадьбе (фото из личного архива О. Олейникова)}

^{Тот самый пиджачок, тот самый Гусев (слева) (фото из личного архива О. Олейникова)}

Ошибочно считают сегодня, что в СССР не было моды. Хватало женских журналов — польских, болгарских, чешских и даже французских — все это использовалось как образцы. Когда появился „Бурда моден“, счастье свалилось в виде выкроек. А хороших тканей, натуральных и достойного качества, тогда хватало.

Мы с девчонками, конечно, постоянно менялись друг с другом одеждой, кое-что покупали у спекулянтов, что-то можно было найти в фирменных магазинах. Особенно любила индийский „Ганга“ на Смоленской набережной (еще один был в Гольяново, но туда было далеко добираться).

Как-то раз купила там платье из мятой марлевки, приехала домой, собралась на встречу с подружкой. Мама встала в двери, требуя его погладить. Все мои ссылки на современную моду ее не убеждали. „Жеваная“ Европа для нее не стала авторитетом: пришлось подчиниться.

А вообще мне с мамой повезло. Она была широко известным в Запорожье мастером-закройщиком — дизайнером, конструктором и портнихой в одном лице. Так что с тканями и модными фасонами у меня проблем не было»[24].

Пока общество не придавало повышенного значения теме одежды, лично меня не трогали «запретные плоды» Америки, которым нас так долго учили, как сказал фараон… ой, «Наутилус». В моем случае Америка, Европа и прочие Японии со своими плодами-дарами пролетали мимо, правда, до поры и до того времени, когда они запретными быть перестали.

Возможно, свою роль играло отсутствие рекламы, постоянных призывов к шопингу и к трате денег на модные бренды[25]. И наоборот, когда появились образцы для подражания, все изменилось. Помню, как полстраны обсуждало наряды Раисы Горбачевой, впервые засветившейся перед широкой публикой в «Литературном кафе» на Невском в мае 1985 года. Вышедший в том же году фильм «Самая обаятельная и привлекательная», возможно, впервые в СССР предложил с широкого экрана женщинам всерьез задуматься о своем облике. Следом, в восемьдесят седьмом, Энне Бурда привезет в Москву первый номер своего журнала для СССР и устроит накануне Восьмого марта грандиозное шоу в Колонном зале Дома Союзов. Еще через год (или через два?) белый плащ певца Димы Маликова — весьма спорный, если подумать, сценический образ — буквально взорвет мозг молодежи. Как говорил муж элегантной первой леди, процесс пошел…

В конце восемьдесят восьмого отец отправился в Турцию на дипломатическую работу — естественно, по партийной линии, то есть секретарем парткома всего посольства. И в нашу с супругой сторону потек скромный ручеек уже настоящей «фирмы́». Посольские могли заказывать вещи через каталоги, да и в магазинах Анкары продавали не только ширпотреб. Началось приобщение меня к миру высокой моды. Я особо не сопротивлялся: в ушах так и звучали Катькины слова про нищеброда.

В общем, я стал внешне превращаться в тот тип, о котором ныне пишут «знатоки» мажоров СССР. Был ли я рад этому? Уверяю, присланная родителями из Анкары видеодвойка куда сильнее грела мою душу.