Мажоры СССР

Дачи: готов к труду и спорту

Если бы во времена моей молодости существовала желтая пресса, ее корреспонденты не вылезали бы из кооператива РАНИС, что на Николиной Горе. Вот где была наивысшая концентрация сливок общества, партийно-государственной и научно-культурной элиты, и ее отпрыски составляли закрытое сообщество, разбившись на две группы со странными названиями «капище» и «блевище».

Здесь на веранде местного клуба играли виртуозы с мировым именем, а однажды группа молодых музыкантов пыталась своим концертом заработать на дорогу домой. Это выступление вошло в историю советского рока, ведь это была никому не известная тогда «Машина времени».

Здесь был знаменитый Дипломатический пляж, где в жаркие дни яблоку было негде упасть и куда мечтали попасть многие, чтобы поглазеть на выставку иномарок съезжавшихся туда иностранцев или перекусить в скромном кафе на берегу Москвы-реки в обществе местных кинознаменитостей.

Здесь на футбольном поле с самодельными воротами за пятьдесят рублей или на ухабистом общественном теннисном корте можно было померяться силами с Никитой Михалковым, Андреями Кончаловским и Тарковским или узнать в толпе зрителей знакомые всей стране лица академиков или композиторов.

^{Бесшабашный московский хирург, потомственный житель Николиной Горы летит по спуску к Диппляжу. До стихийного «автосалона» еще далеко, так что все закончится благополучно (фото из личного архива Д. Панченкова)}

^{Тихон Петрович и мадам Клементина Черчилль во время ее визита в больницу МПС, 1945 (фото из семейного архива)}

^{На Николиной Горе (фото из семейного архива)}

Для меня же Николина Гора — это прежде всего место, где жили и живут наши ближайшие родственники. Мой прадед, генерал-майор медицинской службы Тихон Петрович Панченков, был одним из основателей РАНИСа. В силу сложных обстоятельств он был вынужден покинуть кооператив, но оставил старшего сына в «заложниках»: брат моей бабушки Роман женился на Элеоноре Францевне Врублевской, которая долгие годы была бессменным секретарем кооператива. Здесь выросли кузен и кузина моего отца Николай и Ольга, с их детьми я продолжаю поддерживать самые теплые отношения. Так что о делах местных я знаю не понаслышке.

Но я совру, если напишу, что хоть как-то участвовал в компаниях местной молодежи. Поэтому обращусь к воспоминаниям непосредственных очевидцев. Слово известнейшему сегодня врачу Павлу Воробьеву. Вот что он написал про никологорскую «золотую молодежь»: «Мы никогда себя не идентифицировали с этим „жупелом“, наоборот, дистанцировались. Наши отцы-матери не были ни особо богатыми, ни особо влиятельными, ни особо известными — так, интеллигенция, молодые профессора (физики, химики, врачи), актеры, учителя музыки, художники, инженеры. Ни они, ни мы не были богемой. Просто жили мы в легендарном поселке Николина Гора, и это откладывало отпечаток на всю нашу детскую и юношескую жизнь. Наши соседи играли существенную роль в жизни страны, прежде всего в ее культурной и нравственной составляющей, — и об этом мы знали. Но мы просто жили, не выпендриваясь. Хотя вскоре и сами стали играть эту роль»[34].

В этом «не выпендриваясь» — квинтэссенция не только никологорского понимания жизни молодым поколением, но и всех других элитарных поселков, окружающих Москву, наше эстетическое и нравственное кредо вне зависимости от происхождения, положения родителей, достатка, доходов, общественного положения или места проживания. Именно об этом я писал в предыдущих главах, пытаясь на разных, порой на простейших уровнях показать, что внутренняя интеллигентность продолжала играть главную роль в позиционировании себя теми, кто как раз мог позволить себе «выпендриваться» или демонстрировать столичный снобизм.

Даже Александр Липницкий, культуролог, рок-музыкант, журналист, притащивший в восьмидесятых на Николину Гору и богему, и андеграунд, был скорее трудяга, чем понтовщик и тусовщик. Да, он устраивал здесь рок-фестиваль и постоянные сборища странных для местной почтенной публики личностей, но он без устали работал над сложнейшими композициями группы «Звуки Му» вместе с Петром Мамоновым, помогал записывать музыку Александру Башлачеву и многим другим, чьи имена давно на слуху. «Нет ни кола да ни двора, но есть Николина гора».

Труд на отдыхе вообще много значил в нашей дачной жизни, и Николина Гора не была исключением. Чего только стоил проект знаменитой бетонной яхты, которую совместными усилиями никологорцев довели до ума и даже смогли спустить на воду, чтобы в итоге упокоить ее останки на чьем-то участке. Я уже молчу об обязательной трудовой повинности, которую накладывали на нас наши бабушки, требуя непременно сегодня вскопать ту самую грядку.

Именно под таким углом зрения смотрела на меня и моего «старшего брата» дядю Мишу моя бабушка и его мать Марина Тихоновна Панченкова на нашей даче в Пушкино: нечего без дела болтаться, клубничная плантация сама себя не вскопает. Дед, Юрий Александрович Золотухин, тот самый, кто возил меня в Ленинград, напротив, считал, что дача — это прежде всего спорт любых видов: от велосипедных прогулок в Екатерининской березовой роще в запретной зоне Учинского водохранилища до карточных баталий в «шестьдесят шесть» и «преферанс». Профессиональный игрок на бильярде в молодости, он неизменно вносил элемент азарта в любую нашу игру.

Однажды он переиграл сам себя, не приняв во внимание мой рано раскрывшийся талант прохиндея. Перед отъездом в Москву он предложил нам проредить участок от сорняков за скромную таксу в три копейки за маленький и пять копеек — за большой. Мы согласились без долгих раздумий: нам был нужен новый футбольный мяч.

Мы начали с энтузиазмом, потом наш пыл подугас: попадалась все время какая-то мелочь, на мяч ее явно не хватало.

— Мишук, зачем нам ковыряться с этой ерундой? — спровоцировал я дядьку, который всегда прислушивался к моим советам, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте.

— А какие у нас варианты? — грустно вздохнул он.

— Как какие?! — вскричал я, все более загораясь своей гениальной идеей. — На заднем дворе, где общая дорога с соседкой, такие лопухи по обочинам — копеек на десять потянут, не меньше!

К возвращению деда была собрана полная тачка сорняков, от чего он пришел в ужас. Торг был долгим, но компромисс был найден: всех денег мы не получили, но мяч нам все же достался[35].

^{Прабабушка Вера Викторовна Панченкова, урожденная Соболева, с отцом на руках (фото из семейного архива)}

В Пушкино, на той самой Акуловой горе, которую увековечил Владимир Маяковский, в доме, который построил прадед Тихон Петрович, прошло мое детство — безмятежное, счастливое, полное проказ и маленьких приключений.

Мы с Мишуком были неразлучны, пока он не стал интересоваться девчонками. Я все никак не мог взять в толк: на кой ему сдались эти задаваки? Нет, понимал я, прикольно обстрелять с дерева шишками местных красоток, дефилирующих вдоль нашего забора, но тратить время в их обществе, когда вокруг столько интересного? Лучше отправиться на пруды лягушек пострелять из самострела, уверял я дядюшку. Или сразиться в крокет, или в бадминтон — обязательно на счет и через сетку, — мяч попинать на худой конец.

Крокет — это было серьезно, это было действо, сводившее вместе всю семью, притягивавшее соседей для соревнований между дачными участками, между дамами и мужской половиной, между старшим и младшим поколениями. Каких только комбинаций пар мы не придумывали! Каждый сезон где-то заказывались новые шары взамен поврежденных, а мы со «старшим братом» готовили площадку, выравнивая ямки и подсыпая песочек — требовалось непременно идеальное поле, дабы исключить любые споры. Ведь сражались мы не на жизнь, а на смерть!

^{Пушкинский крокет (фото из семейного архива)}

Увы, мне так и не удалось приучить ни своих детей, ни их друзей к любимой игре своего детства. Травяное поле было безупречно, как и новый комплект шаров и молотков. Но, видимо, не хватило мне того куража, что был у деда, его умения нас завести.

Спортивные баталии часто заканчивались шашлыками. Они вошли в нашу жизнь раньше, чем завоевали Подмосковье. На даче приятеля своего детства, отец которого, Аркадий Лурье, известный художник-иллюстратор, вывез концепцию мангала со своей родины, из Сухуми, мой молодой папа влюбился на всю жизнь в священнодействие с мясом на углях. Железным мангалом мы не обзавелись, его заменили кирпичи. Зато с идеальным мясом проблем не было.

Совсем недалеко от Пушкино, в Тарасовке, находилось уникальное для Советского Союза заведение — шашлычная «Кооператор», по сути, частный ресторанчик. Скромный шалман на берегу Клязьмы с несколькими столиками под пластиковой рифленой крышей и маленьким зальчиком, он притягивал к себе и известных спортсменов из расположенной поблизости футбольной базы «Спартак» и просто любителей хорошо поесть. Шашлыки, цыплята табака, чебуреки — вкуснее, чем в «Арагви», — готовил шеф Георгий Гоголадзе. Здесь можно было разжиться заготовкой шашлыка по-карски из почечной части баранины на косточке и домашним вином, доставленными прямо из Грузии.

Если семидесятые для меня прошли под знаком Пушкино, то восьмидесятые разделились на «Клязьму» и Кратово — большой дачный кооператив, включавший поселок старых большевиков и примкнувших к ним работников ЦАГИ, а также дачи многих известных всей стране людей. Здесь в тени старых сосен в разные годы жили Михаил Зощенко и Сергей Эйзенштейн, Мариэтта Шагинян и Булат Окуджава, сказочник Александр Волков и автор «Железного потока» Александр Серафимович. Мама в детстве играла с девочками-соседками Анастасией и Марианной Вертинскими, а отец раскланивался через забор с профессором из «Гаража» Леонидом Марковым.

Напоминающий охотничий домик с большой выносной террасой на втором этаже был построен по оригинальному проекту моей прабабушки Нины Федоровны Черемухиной, а наблюдал за ходом работ и непосредственно в них участвовал ее шестнадцатилетний сын и мой дед Георгий Алексеевич. Его отец, Алексей Михайлович, в тот момент доводил до ума свой проект первого в СССР вертолета, работу над которым прервал его арест в тридцать восьмом по делу туполевцев.

Поселок назывался «Отдых», но отдыхом здесь и не пахло. Дед не мыслил себя без работы. Если бабушка Наталия Дмитриевна, урожденная Трембовельская, могла позволить себе посидеть в шезлонге с книжкой в руках, то деду непременно требовалось что-то пилить, строгать, натачивать. В сараях были сложены ящики с невероятной коллекцией метизов. Предназначение некоторых инструментов можно было понять лишь из серьезных технических справочников, а под грудой досок пряталась неработающая трофейная немецкая мини-электростанция. Тачку украшало колесо от шасси самолета, инженерные решения в доме ставили в тупик видавших виды специалистов.

^{Наталья Дмитриевна и Георгий Алексеевич (фото из семейного архива)}

На нас с отцом дед смотрел как на бесплатную, но малополезную рабочую силу. Я не роптал, я учился. В итоге, начав с изготовления замысловатой по дизайну двери в чулан под лестницей, продолжив декоративной отделкой прихожей и своей спальни, я взялся за строительство бани, которое растянулось на пятилетку. Мне было всего двадцать пять лет, дури и сил у меня хватало.

Техническим консультантом и соавтором проекта стал, естественно, дед. Бабушка смотрела на нас с ужасом, но, привыкшая к нашим чудачествам, особо не возмущалась. Родители, жившие в то время в Анкаре, предвкушали, как соседи станут их поздравлять с легким паром.

Баня была задумана с размахом. Не просто скромная парилка с купленной по случаю дровяной печкой для сауны, душевой и комнатой отдыха, но двухэтажные хоромы с большой бильярдной на втором этаже. Забегая вперед, признаюсь: когда все было уже построено, встал вопрос, как же мы занесем наверх бильярдный стол, если узкая винтовая лестница и каркасно-обшивная система устройства второго этажа стали непреодолимым препятствием? В итоге баня сегодня — живое доказательство, что даже техническим гениям свойственно ошибаться. Наверное, проще разработать аэродинамику для реактивного сверхзвукового самолета, чем предусмотреть подобную мелочь.

Я ввязался в авантюру со стройкой, когда в стране было много разговоров и споров, как жить дальше, но со стройматериалами и умелыми рабочими руками была беда. Я копал фундамент под будущую баню и раскорчевывал участок под говорильню делегатов I съезда народных депутатов СССР. Пока академик Сахаров вещал о долге перед человечеством, я метался в поисках цемента и кирпича. Когда в Прибалтике два миллиона человек проводили акцию «Балтийский путь», я с друзьями организовал нашу собственную живую цепь, передавая друг другу кирпичи для возведения первого этажа. Принятие Декларации о государственном суверенитете РСФСР закончилось побегом мастера, нанятого для строительства второго этажа, и мне пришлось доделывать все в одиночку. В ответ на статью Александра Солженицына «Как нам обустроить Россию?» я закончил устройство крыши. В общем, я надорвался, как СССР в перестройку.

^{Та самая баня (личное фото автора)}

^{Дачные развлечения: горка своими руками (фото из архива Н. Чувичкиной)}

В новом десятилетии, в девяностые, когда заработали рыночные отношения, я признался себе, что жилы рвать — это хорошо в молодости, но теперь лучше довериться профессионалам. Баня в результате была достроена и даже не сгорела, хотя попытки были. А я впредь зарекся самостоятельно изготавливать «вагонку», вытесывать брусья для перекрытий из поваленных на участке елей и рисковать своей шеей, монтируя сложную систему стропил из самодельных ферм. Все ж таки головой у меня получалось работать лучше, чем руками. Впрочем, баня стоит до сих пор — немного неуклюжая, но мощная, как бетонный бункер, и на сегодняшний день никому не нужная. Печальное напоминание о несбывшемся, о моих титанических усилиях или памятник ушедшей эпохе…

Дача в «Отдыхе» в восьмидесятые — это не только тяжкий труд, но и сотни чудесных вечеров у камина, множество разговоров об истории, литературе, громких статьях в журналах, новых противоречивых фильмах и политике — обо всем том, что нас тогда необычайно занимало. Удивительное это было время — вторая половина восьмидесятых, когда мы жили ожиданием выходных, чтобы спорить, спорить… Эта забытая атмосфера интеллигентного дома, где большой семье, объединившей несколько поколений, было интересно друг с другом, тепло и уютно… а также очень вкусно. И даже хитрый пес, сожравший как-то полную кастрюлю маринованного говяжьего шашлыка, неосмотрительно оставленного на открытой террасе первого этажа, не оставил нас голодными. У мамы всегда «с собой было» — даже припрятанная бутылочка настоянного на апельсиновых корочках домашнего самогона.

Тогда стало известно многое из нашего недавнего прошлого, и я часто себя спрашивал, глядя на своих стариков: как же они все это выдержали? Как не озлобилась моя бабушка, Наталия[36] Дмитриевна, пережившая арест и ссылку отца и чуть не умершая от голода в Сибири, куда, как декабристка, поехала за своим первым возлюбленным, отправленным в лагерь? Где находил силы дед, Георгий Алексеевич, чтобы строить для страны самолеты после того, как не видел шесть лет отца, сидевшего в «шарашке» на улице Радио вместе с Туполевым и Королевым? О чем думала другая бабушка, Марина Тихоновна, преподавая историю в Историко-архивном институте и вспоминая тюремную эпопею своей матери, Веры Викторовны, урожденной Соболевой, «посмевшей» открыть аптеку в годы НЭПа? Почему она не стала прожженным циником, зная, что ее отец, Тихон Петрович, вытащил жену из лагеря, согласившись работать в холерных бараках? Как они, подчас ощущая себя пасынками своей страны, могли творить, изобретать, лечить и оставаться патриотами нашей Родины, не допуская даже мысли о побеге за границу? Возможностей у них хватало: в Париже жили родственники, и никто из бабушек-дедушек не был невыездным. И как же они отличаются от нынешней «элиты», для которой заграничный багет милее родных никологорских осин, кратовских сосен и пушкинских яблонь.