Меч и посох

Глава 6

Агис шел по воду. Как и обещал господин сотник, из нарядов он почти не вылезал, а потому никаких сил на сказки у него уже не оставалось. Чтобы у стоявших в лагере солдат не бродила лишняя дурь, их гоняли до седьмого пота и вовремя подвозили свежих шлюх из Массилии. Здесь им торчать еще пару месяцев. Какая-то фигура в кустах. Агис напрягся, но увидев знакомый силуэт, выдохнул. Он подошел и вежливо кашлянул.

— Неф, старый мул, ты опять взялся за свое? На костер захотел?

Самого пожилого солдата в легионе завали Нефер… чего-то там. Был он египтянином и имя имел соответствующее, такое, которое ни один нормальный человек выговорить не мог. Египтян в пехоту брали редко, потому что талассийцев они люто презирали, а те отвечали им полнейшей взаимностью. Это неизбежно приводило к вражде внутри сотен, а кому из командиров это нужно? Так за долгие столетия и сложилось, что египтяне в армии были великой редкостью, несмотря на то что солдатами этот народ оказался дисциплинированными и выносливыми. Неф, как и полагалось сыну своей земли, друзей не имел, и только Агис мог как-то приблизиться к этому званию. Неф уважал Агиса за то, что тот его не сдал, поймав за принесением жертв Сету.

— Ты знаешь, кто я? — спросил вдруг Неф, пряча за пазуху фигурку человека с уродливой башкой и ослиными ушами. — И сколько мне лет?

— Не знаю, — помотал головой Агис и уселся на камень. — Ты же не говорил никогда.

— Мне пятьдесят пять, — грустно улыбнулся Неф, отчего его лицо зазмеилось трещинами, став похожим на кору старого дуба. — Я попал в легион, когда мне было тридцать.

— Тридцать! — ахнул Агис. — Да как тебя взяли-то!

— Я эвпатрид из знатной семьи, — из нелюдимого египтянина рассказ вдруг полился потоком. — Моему роду тысячи лет. И пока Талассия не захватила Землю Возлюбленную, мои предки служили богу Сету в Пер-Рамзесе. Это вы сделали Сета абсолютным злом. В моей стране он был покровителем воинов и царей. Последние цари Рамзесы поклонялись именно ему. Я жрец Сета в пятьдесят третьем поколении, Агис. А мои дети не будут ему служить, потому что у меня больше нет детей. Они умерли в нищете, на тяжелой работе. И сыновья, и дочери, и жена. На нас донесли, мою семью лишили всего, а меня отправили служить. Вот так.

— Да ладно тебе, дружище, — по-простецки хлопнул его по плечу Агис. — Вот победим, получишь свою землю, возьмешь за себя двух рыжеволосых девок и заделаешь им дюжину ребятишек. Захочешь, сам будешь работать, а не захочешь, посадишь арендаторов. Так, конечно, денег поменьше, но зато самому спину гнуть не придется. Разве не в этом солдатское счастье? Разве не за это мы умираем? Да все разговоры у костра только о земле, бабах и коровах, и ни о чем больше.

— Я точно живу не для этого, — в глазах египтянина появилась боль. — Какие девки, Агис? Посмотри на меня! Мне скоро держать ответ на последнем суде. А что я скажу Осирису? Что позволил растоптать тех, кого любил, а потом воевал за своего врага? Что я трус?

— Ты точно не трус, — уверенно ответил Агис. — Ты же двадцать лет в пехоте. Уже подох бы давно. Люди с сердцем оленя и года не протянут с пикой в руках.

— Эй, служивые! — арбалетчик Тойо раздвинул ветки кустов. — Вода себя не наносит. Мы тут не нанимались за вас пахать.

— Пойдем, достойнейший Агис, — египтянин поднялся, отряхнул колени и добавил. — Этот солдат прав. Вода сама себя не наносит.

Эту чернявую рожу я точно где-то видел. А где? В конторе Спури я его видел. Ну конечно! Это один из его многочисленных родственников, тот самый, что открывал мне дверь и наслаждался кровопусканием, которое Эпона устроила купцу Доримаху.

— Э-э-э… — я, изображая вежливость, описал в воздухе какую-то загадочную фигуру.

— Арнт Спуриала Витини, господин, — белозубо улыбнулся тот, понимая, что имени я его не знаю, а если когда-то и знал, то по ненадобности забыл.

— Приветствую тебя, Арнт из рода Витини, — ответил я. — Какими судьбами?

— Привез груз, который был тебе обещан, — сказал он, показывая в сторону телег, на которых лежали плотно укрытые кожей бочонки. Кое-где нижний край был виден. Бочонки осмоленные. Это порох. Даже сомнений нет.

— Я привез хороший запас обработанных кремней, — сказал Арнт. — Без них ружья скоро превратятся в дубины. Кстати, знаете, откуда везут в Талассию лучший кремень для замков?

— Нет, — помотал я головой.

— Из Кельтики, — захохотал пизанец. — Его поставляют ремы, паризии и арверны.

— М-да… Своими руками врага вооружаем. Показывай, — сказал я и сделал знак амбакту, чтобы всех лишних разогнал подальше.

— Армейские хейропиры, — Арнт откинул кожу. — Двести штук.

— Я рассчитывал на пизанские штуцера, — разочарованно протянул я. — Дерьмо! Вот почему вы так рано пришли.

— После той бойни, что вы устроили арвернам, господин? — тонко усмехнулся этруск. — Даже эту партию выделили с трудом. Ванасса, получив вести, подумала было, что погорячилась. Уж слишком сильно нарушилось равновесие, которое Талассия много лет выстраивала в этих землях.

— Ты говорил с ванассой? — прищурился я.

— Мой отец ведет дела с некоторыми людьми из царственной семьи, — не стал обманывать Арнт. — И конечно же, он говорил не с самой светлейшей, а с ее доверенным лицом. Кто пустит пизанца из Крысиного переулка на глаза сестре самого государя?

— Гектор уже назначен наследником? — спросил я, и пизанец вздрогнул и как-то странно посмотрел на меня. Наверное, мне следовало назвать принца господином и сделать ку. Но я не стал.

— Наследником по-прежнему является светлейший Архелай-младший, — тактично напомнил Арнт. — Он не слишком здоров, но все же…

— И больше никого из побочных сыновей не признали, — то ли спросил, то ли заявил я.

— Никого, — подтвердил пизанец. — В свете произошедших событий это стало бы… как-то чересчур. Младшие жены нашего благочестивого ванакса уже уверили сиятельную Хлою в своей абсолютной преданности.

— Даже Эрано? — прищурился я. — Как она, кстати?

— Насколько я знаю, светлейшая госпожа Эрано живет затворницей, как и ее сын, — вежливо ответил пизанец, который явно был не в своей тарелке. Мой панибратский настрой в отношении небожителей его откровенно пугал.Тут еще незнаком такой способ поднять свое реноме, когда бизнесмен средней руки называет губернатора Иванычем, как бы намекая. Здесь это не принято, ибо чревато очень крупными неприятностями. Сословное общество беспощадно к нарушителям правил.

— Ладно, — махнул я. — Вам покажут, где разгрузиться. Но порох нужно будет увезти отсюда в дальнюю усадьбу. Не хватало еще взорваться.

— Безусловно, господин Бренн, — не стал спорить тот.

— Скажи мне, Арнт, — заявил я, — вы ведете дела с Фригией, Арамом и Византием?

— Конечно, ведем, господин, — Арнт посмотрел на меня как голодная собака, увидевшая говяжью вырезку. Чуйка у него что надо. — Там есть конторы, с которыми мы имеем общие интересы. И некоторые из уважаемых менял Фригии моя родня. Неблизкая, но все же. В Дамаске тоже есть менялы из наших. В Византии похуже. Они нас к себе не пускают. Купеческий город, господин. Игемоны из рода Рапанидов держат его в кулаке уже не первое столетие. Но связи у нас налажены. Как без этого!

— Как быстро вы сможете передать туда весть, если понадобится? — спросил я его.

— Быстро, — его глаза превратились в узкие щелочки. — А если весть короткая, то очень быстро. Буквально несколько дней. Голуби, господин Бренн. Как и у вас.

— Сколько стоит информация, что Автократория уводит часть войск с востока на запад? — спросил я. — Например, с Родоса в Кельтику.

— Дорого, — с каменным лицом ответил тот. — Очень дорого. Особенно если принести ее к подножию трона первым. Мелек Дамаска и канакен Фригии осыплют такого человека своими милостями.

— Да-а, — протянул я с самым загадочным видом. — Осчастливлю какого-нибудь популонца. Пусть его осыпают золотом. С вашей неблагодарной семьей дела вести не хочется.

— Ты очень заблуждаешься, господин, считая нас неблагодарными, — спокойно ответил Арнт. — Мой дядя Ларт волосы на себе рвет от отчаяния. Говорит, что ему еще никогда настолько не изменяло чутье.

— Да, жадность — это плохо, — поддакнул я.

— Жадность — это хорошо, господин Бренн, — недоуменно поправил меня пизанец. — В нашем деле без этого никак. Так вот, дядя шлет тебе свои извинения.

И он откинул полог еще одной телеги, в которой лежали аккуратные слитки меди с клеймом в виде бычьей головы. Тусклые переливы металла, лучшего металла в этой части света, заворожили меня своей скромной роскошью. Медь Кипра. Чистейшая, почти без примеси мышьяка.

— Царский подарок, — присвистнул я, понимая, что олова у нас полно. До Корнуолла рукой подать. Его по Сене прямо к нам везут. Мы до того обнаглели, что посуду из него делаем.

— Это не подарок, — оскалился пизанец. — Медь придется оплатить по полной цене. Дядя прислал мастера-литейщика с пятилетним контрактом. И его вам тоже придется оплатить. Это очень дорогой мастер.

— Ну и на кой он мне? — изумился я. — Если бы он умел лить пушки, я бы… Да ладно!

— Ты даже не представляешь, господин, — невесело усмехнулся Арнт, — что значит этот жест. Эти мастера не продаются. Они никогда не покидают наших городов. Они никому не открывают своих секретов. Если бы мне раньше сказали, что наш лукумон позволил одному из них покинуть Пизу, я бы рассмеялся этому человеку в лицо. Поэтому я надеюсь, что когда ты что-то узнаешь, именно наша семья будет извещена об этом первой. Эта новость слишком горячая, и она прокиснет быстрее, чем молоко на солнце. Если не принести ее царственным особам сразу, ее ценность упадет до нуля. Я оставлю здесь голубя. Нет! Двух!

— Вы сами это поймете, — ответил я. — Как только мы разобьем Ветеранский легион, во дворце начнется суета. Наследник Гектор выйдет сюда с карательным походом. Но ему понадобится время, чтобы его подготовить.

— Ах вот оно что, — задумался пизанец. — Обычно направление похода держат в секрете до последнего, но закупку зерна и амуниции не скроешь. Спасибо, господин Бренн. Мы опять у тебя в долгу. После того как ванасса прижала Доримаха, мы некоторым образом занимаемся кожей. Палатки, седла, упряжь… Если все начнется, мы тут же поймем, куда дует ветер. А голубей я тебе оставлю. Пришли одного, если все-таки разобьете ветеранов. Хотя, откровенно говоря, я в это не верю.

— Не веришь? — прищурился я. — Тогда почему ты здесь?

— Чутье моего отца, господин, — развел руками Анрт. — Чутье скромного менялы, чей род живет в страхе столетиями. Нас ненавидят. Нас боятся. Нам даже завидуют. Но все до одного хотят забрать наши деньги. Когда живешь такой жизнью, начинаешь чувствовать по-другому. Так всегда говорил мой отец, Спури Арнтала Витини. А ему так говорил мой дед, чье имя я имею честь носить.

— И что же он чувствует? — заинтересовался я.

— Он чувствует, что с твоим появлением в Сиракузах жизнь там потекла совершенно по-иному. И некоторые слухи, просочившиеся из дворца, тому весьма способствуют. Мы считаем, что у тебя может многое получиться. Не сейчас, так потом. Не каждый кельт ввязывается в игру высших, умудряется в ней выжить, а потом раскатывает по городу на карете ванассы, набитой добром, украденным у верховного жреца Немезиды. Украденного не после того, как его убили, а до. Не каждому посылают такие подарки, как тебе. И не каждый заедет к ненавидимым всеми пизанцам, чтобы предупредить о предстоящих погромах. Большинство задержалось бы немного, чтобы ограбить нас под шумок и сжечь свои векселя.

— Вот такой я смешной чудак, — развел я руками. — Надо было вас ограбить, чтобы не выделяться.

— Отец просил передать, что должен тебе услугу, — произнес Арнт. — И поверь, он хорошо подумал, прежде чем произнести эти слова. Он мог бы прислать украшенный камнями нож или перстень с изумрудом размером в яйцо. Но он не стал этого делать. Он считает, что ты выше всей этой луковой шелухи. Тебе нужно куда больше. И если у тебя родится хорошая мысль, то моя семья вложит свои деньги.

— Под оговоренный процент? — заинтересовался я.

— Плюс четыре с половиной к обычной ставке, — без улыбки покачал головой Арнт. — И это не окончательно, господин. Риски уж очень высоки. Но зато кредитное плечо плюс двести.

— Теперь верю, — расхохотался я. — Узнаю брата Колю! А я тут уши развесил, едва слезу от умиления не пустил. А меня, оказывается, признали хорошим направлением для инвестиций, хотя и немного рискованным. Да что у вас, пизанцев, за жизнь!

А ведь я и не знал, что литейные работы начинаются с того, что мастер целыми днями колесит по окрестностям, набирая образцы глины и песка. Потом он еще несколько дней смотрит на них, мочит, мнет в пальцах, смешивает в разных пропорциях и матерится на незнакомом языке. Все это местным представляется каким-то запредельным для понимания колдовским ритуалом, и они предлагают ему то кровь черного петуха, то сенонскую деву в жертву. Темпераментный южанин, стоивший моей семье немыслимых денег, почему-то деву не хотел. Точнее, он ее хотел, и он ее даже неоднократно использовал, но с совершенно другой целью, не имевшей ни малейшего отношения к артиллерии.

А пока пизанец лишь возводил глаза к соломенному потолку и крыл тупую деревенщину отборным матом на своем, предположительно доиндоевропейском языке. Здесь, кстати, этруски никой научной загадкой не считались. Просто люди, говорящие на никому не понятном наречии, народ-изолят, такой же, как грузины и баски. Было их много, жили они независимо, а потому забывать свой язык не собирались.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — задумчиво сказал Дукариос, когда увидел счет за медь и контракт мастера, который нам обойдется за год в полсотни статеров плюс еда отдельно.

— Двести хейропиров привезли нам бесплатно, отец, — напомнил я. — И порох.

— Это меня пугает больше всего, — поднял на меня глаза Дукариос. — Ты представляешь, что начнется в Автократории, когда мы пустим кровь легиону их же оружием? Мы тут же станем исчадиями Тартара, укрывшими в своих землях отступников, жрецов Гефеста.

— Нам дали возможность потрепыхаться, отец, — поморщился я. — Заодно мы должны устранить с поля одного из наследников Архелая, превратить в ничтожество богатейшую гербовую семью и сократить поголовье тех, кому казна должна землю.

— И разорить купцов, которые вложили свои деньги в этот поход, — поморщился отец. — Не забывай об этом, сын. Деньги в Талассии считают. Ты же сам сказал, что гильдейских берут за горло. Им не позволят получить земли, скот и пастбища. Эта война уничтожит их капиталы.

— Да, отец, нас используют, — кивнул я. — И это единственная причина, по которой меня вообще выпустили из Сиракуз. А потом, когда придет наследник, он должен победить. Таков план. Но я отправлю весть во Фригию и Арам. Они ударят в спину, как только восточные легионы тронутся с места.

— Я не узнаю тебя, Бренн, — изумленно уставился на меня Дукариос. — Тебе и впрямь на пользу пошло образование. Раньше ты приводил меня в грусть.

— Все меняется, отец, — ответил я.

— Ты не осознаешь главного, — поморщился вдруг отец. — Нам позволяют подергать за усы самого Сета. Нас даже просят это сделать. Почти умоляют. Но это скверно, Бренн. Если бы на нас просто пошли войной, я был бы спокоен. Мало ли войн Талассия проигрывала! Или отступала, признав войну невыгодной. Но тут все идет не так. Этот легион как будто приносят в жертву, понимаешь? Пушки изменят баланс в нашу сторону, и изменят очень сильно. Есть то, что талассийцы ценят даже больше денег. Они ценят свою репутацию величайших во всем, особенно в воинском деле. А нам как будто дают ее растоптать. Такого просто не может быть! Это противно всем обычаям! Это противно здравому смыслу!

— Мы чего-то не понимаем, отец? — я внимательно посмотрел на него.

— Мы чего-то не понимаем, — хмуро кивнул он. — Нас манят победой, но такая победа обернется для нас бедой. Позорное поражение, полученное от варваров, а не от великой Фригии, Византия или Арама станет унижением для всех талассийцев, включая последнего лодочника. Если это случится, деньги уже не будут иметь значения. Они обрушатся на нас всей силой.

— Может быть, они именно этого и хотят, отец? — задумался я. — Чтобы пронять до печенок всех до единого? Чтобы появилось что-то, что объединит всех и заставит забыть про распри?

— Похоже на то, — кивнул Дукариос. — Ты думаешь, они просто так позволили нам заполучить пушки? Ты веришь этому пизанцу? В Сиракузах что-то происходит, но мы не знаем что. Гектору нужна большая победа малыми силами. Поэтому и хейропиры прислали армейские, которые бьют на сотню шагов и попадают в цель размером с великую пирамиду. Как будто они надеются, что мы обрадуемся, отольем орудия и навалимся на легион в прямом бою. А заодно и сами поляжем в этом бою все до единого. Наши силы становятся сравнимы.

— Мы не станем этого делать, — покачал я головой. — Я скоро поеду с Даго и его людьми на юг, в земли аллоброгов. Я точно знаю, как мы поступим, отец.

— Я вижу, что ты это знаешь, — недовольно проворчал Дукариос. — И это пугает меня еще больше. Я уже начинаю понимать нашу чернь, которая рассказывает про тебя и твою жену всякие небылицы. Будь аккуратней, сын. Люди всегда боятся того, чего не понимают. А в последнее время тебя не понимаю даже я.