Море винного цвета

Глава 9

К раннему утру среды восточный ветер, ослабевавший всю ночь, наконец-то полностью утихомирился: пыльные вихри больше не кружились, не хлопали ставни, не падала черепица; благословенная тишина. К тому времени, как солнце поднялось примерно на десять градусов, задул бриз с моря, к середине утра превратившийся в умеренно свежий ветер с юго-запада; «Сюрприз» мог бы нести незарифленные марсели, но Том Пуллингс, не так склонный к спешке, как его капитан, взял бы один риф.

Бриз дул непрерывно весь этот день и следующий, а в пятницу Том опять приплыл на шлюпке на Сан-Лоренсо, пешком пересёк остров и поднялся к маяку, от подножия которого мог обозревать огромное пространство океана, ограниченное идеально ровной и необычайно отчётливой линией горизонта.

Он провёл подзорной трубой по этой чёткой линии и там, на самом западе, оказалось то, что он искал вчера днём и вечером, попутно неторопливо попивая холодный чай - отдалённое белеющее на солнце пятнышко между морем и небом. Он поднялся на сам маяк, уселся там, где подзорную трубу можно было надёжно пристроить на упавших камнях, и тщательнейшим образом настроил фокус. С этой высоты уже стали видны марсели корабля, а за ним ещё одно судно; и задолго до того, как вероятность превратилась в уверенность, на сердце у него полегчало, и оно наполнилось счастьем. Это был, несомненно, «Франклин», и он сопровождал приз.

Через какое-то время, когда солнце начало припекать затылок, уже стал виден и корпус, и Том окончательно возрадовался и умом и сердцем. Он командовал этим кораблём, так что ошибиться не мог. Теперь можно со спокойной душой вернуться на «Сюрприз» и безмятежно сидеть, любуясь его новым такелажем, заново установленным и обтянутым, почернённым там, где необходимо; то же относилось и к реям. И можно было сообщить отцу Панде.

Несколько дней подряд беспокойство Тома только нарастало, поскольку доктор отсутствовал, а преподобный являлся каждый вечер справиться о капитане и был явно встревожен, явно знал, что творится нечто скверное; он привёз обратно больных, посоветовал поскорее сторговаться с желающими купить призы, вывести судно с верфи, загрузить воду и припасы, быть в готовности сняться с якоря и отменить все увольнения на берег. И, конечно, что-то очень странное происходило в городе - люди бегали туда-сюда и вели себя необычно. Некоторые, кто всегда был вежлив, и даже очень, вдруг переменились. Например, управляющий канатной мастерской: сплошные улыбки и бокал вина в воскресенье - и холодность, если не откровенная грубость, в понедельник. Поставщики и люди с верфи вдруг возжелали немедленно получить свои деньги. С другой стороны, три уважаемых торговца прибыли к нему после наступления темноты (теперь все визиты по большей части наносили ночью) и попросили отвезти ценности в Вальпараисо. Мистер Адамс, который говорил по-испански почти так же хорошо, как доктор, и который вёл все дела, сказал, что когда вернётся вице-король, начнётся изрядная свистопляска, мало не покажется, людей будут хватать направо и налево. Он не мог сказать - почему, так как ходило множество разных слухов; но, похоже, военные повели себя неподобающе и, возможно, некоторые гражданские тоже.

Он добрался до своей лодки - докторского ялика, недавно выкрашенного в зелёный цвет - отчалил и проследовал мимо нескольких судёнышек, ставящих ловушки для омаров. Множество таких же виднелось примерно в миле от берега, они ловили рыбу самым примитивным способом. Посудины с отвесными бортами, а то и просто долблёные каноэ. Моряков среди них не было, и Том не обращал внимания на более или менее шутливые выкрики «Spik English, yis, yis», «Marrano», «Heretico palido»[34].

Один особенно упорный ублюдок, довольно далеко, на безобразном потрёпанном старом корыте размером почти с флотский баркас, но едва ползущем всего на трёх веслах, продолжал беспрерывно реветь, будто смеха ради изображая морского льва. Пуллингс нахмурился и погрёб быстрее, отвернувшись от далёкой лодки с непонятными обводами и свисающими через планширь разнокалиберными обломками. В конце концов, он коммандер Королевского флота, галантно именуемый капитаном; и какому-то тюленьему стаду не пристало на него рычать.

По мере того, как он увеличивал темп, морские львы заревели все вместе - жалкое представление и слишком много хрипа, чтобы быть забавным - но когда эта внезапная какофония смолкла, одинокий и крайне недовольный голос негромко, но отчётливо прозвучал над тихой водой:

- Ах ты ж грёбаный содомит.

Это было не местное наречие, не языческая насмешка; это было флотское выражение, знакомое ему с детства и произнесённое явно моряком. Он повернулся и со смесью ужаса и восторга увидел массивную фигуру своего капитана, тот приподнимался для очередного оклика, цепляясь за остаток мачты; и узнал разбитый корпус баркаса «Аластора».

Развернув шлюпку и подплыв к ним, он не стал тратить время на расспросы или замечания о том, как ужасно они выглядят, а сунул им свою бутылку холодного чая - от жажды они едва могли говорить, губы почернели, в лицах не осталось ничего человеческого - передал линь и начал буксировать лодку к берегу. Он грёб с чудовищной силой, привставая на упоре для ног и налегая на вёсла так, что они трещали и гнулись под руками. Он ни разу не видел капитана в худшем состоянии, даже после захвата «Аластора»; и дело было не только в окровавленной повязке на глазу - его обросшее бородой лицо выглядело худым и измождённым, едва узнаваемым, и он едва ворочал веслом, двигаясь с трудом, как старик. Пуллингс сидел в ялике лицом к баркасу и смотрел прямо на него: капитан, Черныш Джонсон и Бонден изо всех сил работали корявыми вёслами, грубо вытесанными из обломков рангоута; Киллик вычерпывал воду; Джо Плейс и молодой Бен лежали неподвижно. Две шлюпки, казалось, едва двигались; оставалось пройти почти три мили, и такими темпами они не успеют проделать и половины пути, как начнётся отлив, который унесёт их далеко в море.

Однако на борту «Сюрприза», стоящего на рейде, было три мичмана, и недостаток мыслительных способностей они возмещали физической активностью. Рид со своей единственной рукой уже не мог резвиться на верхнем такелаже, не обращая внимания на гравитацию, но приятели - Нортон и Уэделл - поднимали его с помощью лёгкой тали на поразительную высоту, и оттуда он, имея ещё одну сильную руку и ноги, способные обвить любой канат, стрелой съезжал вниз по снастям с безмерным удовольствием. Рид находился на топе стеньги, небрежно держась за грот-брам-ванты правого борта и намереваясь соскользнуть по брам-фордуну - больше ста футов в длину - как вдруг, бросив взгляд в сторону Сан-Лоренсо, заметил странное зрелище - очень маленькая лодка пыталась буксировать очень большую. Даже с такого расстояния эта маленькая лодка поразительно походила на зелёный ялик доктора. Наклонившись, он крикнул:

- Нортон!

- Эй, - откликнулся его друг.

- Хоть раз сделай доброе дело и пришли мне мою подзорную трубу.

Нортон, всегда готовый проявить доброту, сделал больше: он взлетел наверх, как бабуин-переросток, попросил Рида подвинуться и дать место на крошечной площадке, снял с плеча трубу и вручил её, при этом дыхание его участилось не более, чем если бы он поднялся по лестнице на один этаж. Способ, каким Рид пользовался подзорной трубой на топе, заставил бы какого-нибудь сухопутного побледнеть: ему пришлось полностью раздвинуть трубу, просунуть единственную руку через ванты, прижаться глазом к окуляру и фокусироваться, постепенно надавливая на него. Однако Нортон к такому привык и лишь заметил:

- Давай поживей, приятель, не всю ночь же тут торчать.

В ответ Рид заорал со всей силой, на которую был способен его ломающийся голос:

- Эй, на палубе. На палубе. Мистер Грейнджер, сэр. Прямо на траверзе. Капитан Пуллингс пытается буксировать баркас «Аластора». Баркас весь изуродован, страшно смотреть. Они вычерпывают воду: плохо дело. Капитан гребёт, и я вижу Бондена, но...

Остальное потонуло в яростном общем крике матросов; все кинулись спускать на воду шлюпки, невзирая на то, что на них не успела высохнуть свежая краска.

Баркас «Аластора» и ялик подошли под руслень с левого борта, Бонден машинально зацепился багром; и пока матросы спешили к ним с фалрепами, Пуллингс взобрался на корму, чтобы помочь своему капитану подняться на борт.

- Где доктор? - спросил Джек, поднимая взгляд к поручню.

- На берегу, сэр, уже пять или шесть дней; он прислал сказать, что изучает природу в горах.

- Очень хорошо, - сказал Джек, на удивление разочарованный и ощутивший какую-то пустоту. Его подтолкнули снизу, и он с большим трудом вскарабкался на борт. Даже в нынешнем состоянии он любил свой корабль и был искренне рад снова оказаться на его палубе, но и благоговейные поздравления офицеров, и выражение откровенного изумления простых матросов - всё это было уже выше его сил. Он как мог уверенно спустился по трапу и направился в свою каюту, где выпил четыре пинты[35] воды - ему смутно подумалось, что большее количество может оказаться фатальным, такое случается с коровами, лошадьми и овцами - проведал лежащих в гамаках Плейса и Бена, смыл с себя грязь, сбросил одежду, съел шесть яиц со свежим хлебом, а затем целый арбуз и растянулся в своей койке, закрыв глаза ещё до того, как голова коснулась подушки.

Вскоре после заката он очнулся от бездонного сна; на корабле царила мёртвая тишина, быстро смеркалось. Он осознал себя в настоящем, припомнил недавнее прошлое, поблагодарил Бога за спасение, затем подумал: «Но что не так? Я действительно здесь и жив?» Он пошевелился и прислушался к себе: слабость по-прежнему наличествовала, равно как слипшийся зудящий глаз и небритое лицо. И вселенская жажда.

- Эй, там, - позвал он, но без особой уверенности.

- Сэр? - откликнулся Гримбл, помощник Киллика.

- Притащи кувшин воды, и чуть подкрась её вином.

Осушив его, он спросил, переводя дух:

- Почему на корабле так тихо? Склянки не бьют. Кто-то умер?

- Никак нет, сэр. Но капитан Пуллингс сказал, что если какой-нибудь ублюдок вас разбудит, то получит сотню плетей.

Джек кивнул и распорядился:

- Подай-ка тёплой воды и позови Падина и помощника доктора.

Они пришли, но вместе с ними приковылял мрачный, сгорбленный Киллик, и на мгновение Джек подумал, что сейчас придётся усмирять бурную ссору, с чем он вряд ли бы справился; однако к его изумлению они доброжелательно и без малейших препирательств распределили обязанности. Падин, признанный мастер перевязок, очень осторожно снял промокшие бинты; Фабьен принёс из медицинского ящика новые мази взамен тех, что кончились; Киллик нанёс их, заявив, что, насколько видно при таком освещении, глаз не пострадал, но окончательно можно будет судить утром; после чего Падин снова наложил повязку.

- Мне побрить вас, дорогой сэр? - спросил он. - Вы вообще могли бы прилечь... прилечь...

- Полегче, - сказал Киллик.

Выбритый и уже больше похожий на человека Джек принял Пуллингса во время смены вахт.

- Как вы себя чувствуете, сэр? - вполголоса спросил Том.

- Довольно неплохо, спасибо, - отозвался Джек. - Но скажи, слышал ли ты что-нибудь о Дютуре?

- О Дютуре? Ничего, сэр, - ответил Том, крайне удивлённый.

- Он умудрился сбежать, спрятавшись либо в баркасе, либо, быть может, на самом «Аласторе». Доктор велел мне держать его на борту, так что мы должны его вернуть.

- Как мы это сделаем, сэр? - спросил Пуллингс.

- Это действительно вопрос. Возможно, доктор вернётся сегодня ночью. Возможно, я поумнею к утру. Но кстати, как получилось, что наша посудина выглядит такой подтянутой и бодрой? Как ей удалось так быстро выйти с верфи?

- Что ж, сэр, - засмеялся Пуллингс. - Мы все сперва были как в тумане, просто голова крýгом. Когда плотники очистили корпус, то обнаружилось лишь исчезновение куска медной обшивки, едва ли больше того стола - кит задел, без сомнения. Но зато черви там потрудились на славу. Обшивка ещё более-менее не пропускала воду, но все тимберсы вокруг начинали ходить ходуном при малейшем волнении. Весь этот участок вырезали до твёрдой древесины, заменили всё не хуже, чем сделали бы в Помпи, и прибили новую медь вдвое толще нашей. Помимо известных нам книц обнаружилось ещё несколько, про которые мы не знали; но плотники оказались порядочными ребятами - не придали этому особого значения - и теперь у нас всё прочно, лучше не бывает.

- А где... - начал Джек, но раздавшийся на палубе окрик «Эй, на лодке. Что за лодка?» прервал его.

- Дерзну предположить, что это отец Панда, - сказал Пуллингс. - Он обычно появляется в это время, узнать, есть ли новости о вас.

- Правда, Том? - вскричал Джек, краснея. - Пусть его немедленно проводят ко мне. И Том, чтобы на кормовой части квартердека никого не было, ладно?

- Конечно, сэр, - ответил Пуллингс; склонив голову набок, он прислушался к глубокому, звучному голосу, ответившему на оклик с фрегата, и сказал:

- Это он, точно. Возможно, он подскажет нам, как добраться до Дютура.

Неумело управляемая лодка то и дело стукалась о борт корабля; под крики: «Кладите весло, сэр - Билл, хватай фалинь - вот ещё фалреп, отец: держитесь крепче», Том продолжил:

- Ох, сэр, я забыл сказать вам, что вдали показался «Франклин» с чем-то, похожим на приз. Пойду провожу преподобного к вам.

Сэм с момента последней встречи с отцом стал ещё выше и массивнее. Джек с большим трудом поднялся, положил руки на его широкие плечи и произнёс:

- Сэм, как я рад тебя видеть.

Лицо Сэма озарилось широкой сияющей улыбкой, и он, обняв Джека, воскликнул: «О, сэр...» Но стоило ему увидеть повязку, как улыбка сменилась выражением крайнего беспокойства, и он продолжил: «Но вы ранены - вы нездоровы - вам надо присесть». Он провёл Джека к стулу, осторожно опустил на него и сел под подвесной лампой, глядя на отца, осунувшегося, покрытого морщинами и изнурённого, с таким волнением и нежностью, что Джек сказал:

- Не обращай внимания, дорогой Сэм. Я думаю, что глаз у меня в порядке - вижу им довольно хорошо. Что до остального - нам нелегко пришлось у подветренного берега на баркасе «Аластора» при восточном ветре - он получил пробоину и лишился рангоута - мы остались без пищи и воды - есть было нечего, только сырой морской лев. Нас семь раз относило обратно к острову морских львов, и я сказал: «Парни, если мы его не обогнём и не отойдём подальше на этом галсе, у нас будет скверная ночь». Ну, мы его обогнули, но далеко не ушли. С другой стороны оказался риф, и, пытаясь на него не попасть, мы застряли в заливе - у подветренного берега в сильный шторм - большие волны, прилив и течение - всё это загнало нас в ловушку - и якорь не держит. Так что скверную ночь мы действительно себе обеспечили, только длилась она четыре убийственных дня. Как бы то ни было, баркас мы более или менее залатали - привели сюда - теперь всё кончилось - и мы заслужили грандиозный ужин.

Он позвонил в колокольчик и потребовал самый лучший ужин, который только могли предоставить фрегат и капитанский кок. Но к своему огорчению заметил слёзы, текущие по чёрному лицу Сэма, и, чтобы отвлечь его, спросил:

- Ты видел доктора? Я надеялся застать его на борту, но он ещё не вернулся.

- Конечно, видел, сэр. Я недавно расстался с ним в горах.

- Он вполне здоров? Рад слышать. Я беспокоился за него.

Подали первую перемену ужина - холодные блюда, которые у капитанского кока были под рукой, поскольку корабль стоял недалеко от изобильного рынка: ростбиф, безропотно отданный кают-компанией, цыплята, каплуны, утки, ветчина, множество овощей и большая миска майонеза, графины с перуанским вином, кувшин ячменного отвара, который Джек опустошил, даже не заметив. Он ел жадно и глотал быстро, как волк; но в коротких промежутках между кусками успевал и говорить и слушать.

- У нас был пленник по имени Дютур, - рассказывал он, намазывая маслом кусок мягкого хлеба. - Мы взяли его на «Франклине», капере под американским флагом. Француз с восторженными мечтами о создании идеального общества на полинезийском острове - ни церкви, ни короля, ни законов, ни денег, всё общее, прочный мир и справедливость; всего этого собирались достичь, насколько я понял, поголовно перерезав островитян. Доктор сказал, что он богат, и я думаю, что он был владельцем «Франклина», впрочем, тут нет ясности; во всяком случае, у него не было каперского свидетельства, хотя он или его шкипер охотились на наших китобоев, и, строго говоря, мне следовало отвезти его в Англию, где его повесили бы за пиратство. Он мне совсем не нравился, ни его идеи, ни его манеры - самоуверенное ничтожество, как есть иностранец. Но у него были и некоторые достоинства: он был смел и добр к своим людям; и мне подумалось - Сэм, бутылка у тебя - что обвинение в пиратстве слишком похоже на крючкотворство, так что я решил высадить его здесь и отпустить под честное слово. Такие люди как он обычно считаются джентльменами; как бы то ни было, это образованный человек с деньгами.

Он принялся за холодный ростбиф, и когда разложил его по тарелкам, то продолжил:

- Образованный человек: знает греческий - ты же, конечно, знаешь греческий, Сэм?

- Немного, сэр. Это нам необходимо, вы знаете, Новый Завет написан на греческом.

- На греческом? - воскликнул Джек, его вилка замерла в воздухе. - Я и понятия не имел. Я думал, что это естественно будет написано на - на чём говорили эти иудейские нехристи?

- На древнееврейском, сэр.

- Точно. И тем не менее они написали это на греческом, хитрые псы? Поразительно.

- Только Новый Завет, сэр. И это не совсем тот язык, что у Гомера или Гесиода.

- О, в самом деле? Так вот, я однажды обедал в кают-компании, когда его тоже пригласили, и он рассказывал про эти - Олимпийские игры. - Он оглядел опустевший стол, наполнил бокал Сэма и заметил: - Интересно, что подадут следующим.

Следующим подали говяжий стейк и с пылу горячие бараньи отбивные, а также блюдо из настоящего свежего картофеля, только что с его родины в Андах.

- … Про Олимпийские игры и как ценились их награды. Там был один из этих семи мудрецов, ты знаешь, по имени Хилон, его сын выиграл одну, так этот старый джентльмен, в смысле мудрец, умер от радости. Я вспомнил его и прочих - это часть той малости, что осталась у меня в голове от классического образования - потому что, когда я был юнцом, мне дали книжку в синей обложке и с гравюрой с этими семью мудрецами, все почти на одно лицо, и мне пришлось по ней учиться; и она начиналась так: «Первым был Солон, он дал Афинам закон; затем из Спарты Хилон, изреченьями славен он». Но, Сэм, разве вот эта внезапная смерть не свидетельствует о том, что совокупность идей мудреца была ошибочной?

- В самом деле, совершенно ошибочной, сэр, - сказал Сэм, глядя на отца с восторгом.

- Конечно, он вроде бы торговал скобяным товаром, но даже так... У меня когда-то была одна прекрасная кобыла, и я питал надежды, что она может выиграть скачки Оукс; но даже если бы ей это удалось, полагаю, что я не упал бы замертво. На самом деле она в скачках ни разу не участвовала, и как я припоминаю, доктор подозревал, что у неё недостаток брюха выдаёт нужду утробы. Да. Но поскольку мне очень приятно тебя видеть, а также наконец-то есть и пить, я слишком много болтаю, почти как эта французская пустышка Дютур; а когда ты утомлён, вино ударяет в голову, поэтому я отвлекаюсь от сути.

- Вовсе нет, сэр. Совсем, совсем нет. Положить вам отбивную?

- Конечно. Итак, суть в следующем: когда мы стояли у Кальяо, я как-то обмолвился доктору, что отправляю туда французских пленных. «Не Дютура?» - вскричал он, а затем, понизив голос: «Это может быть нецелесообразно». Ну, тут довольно деликатный вопрос, и я несколько затрудняюсь с тем, как бы тебе это объяснить. Давай съедим пудинг, если нам успеют его приготовить за такое короткое время, и когда дойдём до портвейна, возможно, мне снова удастся блеснуть умом.

Пудинг приготовить успели, но только в виде стыдливой импровизации на основе саго, летний пудинг из того, что нашлось в Перу, и простого риса, а не тот настоящий пудинг на сале, которому требовалось провести много часов в котле.

Джек рассказал Сэму о прекрасной большой роще саговых пальм на острове Церам, по которой он гулял со своими мичманами, и как они потешались над этим зрелищем - саговая роща! Но с разными недостойными внимания пустяками вскоре было покончено; скатерть убрали, портвейн поставили по правую руку от Джека, и Гримблу было сказано, что он может идти спать.

- Итак, Сэм, - начал Джек. - Ты должен знать, что когда доктор отправляется на берег, это не всегда только для ботаники или чего-то в таком роде. Иногда это может относиться скорее к чему-то политическому, если ты понимаешь, о чём я. Например, он ярый противник рабства; и в таком случае он мог бы оказывать поддержку людям, разделяющим его мнение, здесь в Перу. Конечно, оно во всех отношениях весьма похвально; но власти могут это неправильно понять - власти рабовладельческого государства могут это неправильно понять. Поэтому, говоря о том, что отпускать на берег Дютура, который знает о его взглядах, было бы неблагоразумно, он, по всей видимости, подозревал в нём доносчика. Есть и кое-что другое, чего я не буду касаться: для меня это мелководье, притом незнакомое и при отсутствии карты. И чтобы наконец перейти к сути - Сэм, прости, что я тебя утомляю своей медлительностью и околичностями: нынешним вечером мне трудно сосредоточиться. Но суть в следующем: Дютур исхитрился сойти на берег. Я очень боюсь, что он может причинить вред доктору, и намерен сделать всё возможное, чтобы вернуть его на корабль. Я прошу тебя помочь мне, Сэм.

- Сэр, - сказал Сэм. - Я в вашем распоряжении. В том, что касается нынешней деятельности доктора, у нас с ним полное взаимопонимание. Он в какой-то мере советовался со мной. Я тоже ярый противник рабства и французского господства, как и многие мои знакомые; ну и, как вы говорите, есть и кое-что другое. Что же до злосчастного Дютура, боюсь, он для нас недосягаем, так как в прошлую субботу его забрала Святая палата. Сейчас он находится в Каса де ла Инквизисьон, и есть опасения, что после дознания ему придётся очень плохо; он публично выставил себя самым что ни на есть оголтелым богохульником и безбожным негодяем. Но он уже причинил весь тот вред, который мог причинить. Друзья доктора организовали смену правительства, и в отсутствие вице-короля всё двигалось к желанной цели быстро и гладко, войска перемещались, мосты брались под охрану, были приняты все необходимые меры предосторожности, чтобы взятие власти прошло мирно, когда появился Дютур. Он заявил, что доктор английский агент, и что вся операция затеяна купленными за английское золото предателями. Никто бы и не обратил особого внимания на подобного болтуна, вдобавок француза, запятнанного преступлениями их революции и Наполеона против Папы. Но один подлый чиновник, некий Кастро, грязный вор, подумал, что этим можно воспользоваться, дабы выслужиться перед вице-королём, и поднял большой шум - нанял целую толпу, чтобы кричать на улицах и забрасывать камнями иностранцев. Весь город всполошился. Главный генерал пошёл на попятный; движение развалилось; и друзья доктора посоветовали ему немедленно покинуть страну. Сейчас он далеко в горах, направляется с надёжным опытным проводником в Чили, где есть своё правительство. Мы посовещались перед его отъездом и решили, что я должен передать вам - он сделает всё возможное, чтобы попасть в Вальпараисо к исходу следующего месяца, и остановится либо у бенедиктинцев, либо у дона Хайме О'Хиггинса. Очевидно, что по горной местности за этот срок так далеко не добраться, но как только он окажется в Чили, то, мы надеемся, сможет перемещаться на небольших каботажных судах от одного маленького порта или рыбацкой деревни до другого и таким образом достичь Вальпараисо вовремя. Мы также сошлись во мнении, сэр, что до возвращения вице-короля, которое произойдёт через три или четыре дня, вам не нужно беспокоиться за судно, и даже после этого прямой захват маловероятен. Но нам сообщили из надёжного источника, что следует вывести его со верфи - как, собственно, и поступил капитан Пуллингс - чтобы избежать каких-то неприятных проделок, вроде ареста за некий предполагаемый долг и тому подобное. Например, одна женщина готова поклясться, что Джозеф Плейс, ваш матрос, сделал ей ребёнка. Кроме того, наши доверенные друзья, деловые люди, все как один утверждают, что вам необходимо немедленно продать свои призы, или, если не устроит предложенная цена, отправить их в Арику или даже в Кокимбо. Или даже в Кокимбо, - повторил Сэм в наступившей тишине. - Но я снова расскажу вам всё это, непременно, завтра в половине девятого, - прошептал он. - Благослови вас Бог.

Сэм был крупнее отца, но мог передвигаться ещё тише. Поднявшись, он прошёл к двери, беззвучно открыл её, постоял там мгновение, прислушиваясь к глубокому, ровному дыханию Джека, и исчез на тёмном галфдеке.

Спустя неделю или десять дней постоянных подъёмов и спусков - гораздо больше подъёмов, чем спусков - Стивен пришёл к заключению, что его голова и лёгкие приспособились к разрежённому воздуху гор. Во всяком случае, он шёл и ехал весь день от места последнего ночлега, поднявшись через высокогорные пастбища примерно до девяти тысяч футов, и не почувствовал себя хуже. Безусловно, он не смог бы час за часом идти наравне с широкогрудыми индейцами (некоторые принадлежали к племени аймара и были родом из Куско, как и Эдуардо), ведущими караван вьючных лам вверх по бесконечным склонам, в основном безнадёжно бесплодным; однако, когда он спешился и прошёл вместе с Эдуардо по одному многообещающему участку, то проделал это так же легко, как будто ступал по равнине Каре в ирландском Килдэре.

В тот день они трижды, каждый раз на всё большей высоте, оставляли своих мулов в надежде на куропатку или гуанако, и трижды снова нагоняли лам, пусть не с пустыми руками, так как Стивен нёс жука или низкорослое растение для пополнения вьюка с коллекциями, который везло одно из животных, но без какой-либо дичи, а это означало, что ужинать им снова придётся жареной морской свинкой и сушёным картофелем; и всякий раз Эдуардо повторял, что нынешний год какой-то необъяснимо странный - погода непредсказуема, животные меняют привычки и покидают территории, которые извечно населяли ещё до эпохи Инки Пачакутека. На третий раз, чтобы доказать своё утверждение, он привёл Стивена к навозной куче, крайне неожиданной в столь пустынном ландшафте и выглядевшей даже как-то по-домашнему, куче шести футов в поперечнике и несколько дюймов в высоту, несмотря на выветривание. Стивен внимательно рассмотрел её - без сомнения, экскременты жвачных животных - и Эдуардо пояснил, что гуанако всегда приходят испражняться в одно и то же место, причём издалека - для них это закон природы - но данная фамильная куча (столь полезная в качестве топлива) не пополнялась уже несколько месяцев: и поверхность и края были старыми, сглаженными и совершенно сухими.

Подобное ниспровержение основ, а также стыд за то, что обещанные им птицы и звери так и не появились, вогнали Эдуардо в уныние, насколько такое допускала его весёлая, жизнерадостная натура, и часть дня они ехали молча. На этом длинном участке, где едва заметная тропа неуклонно поднималась по пересечённой каменистой местности к далёкому высокому округлому гребню, караван двигался почти бесшумно. Индейцы, чьи горбатые носы и большие тёмные глаза придавали им сходство с ламами, говорили мало и негромко; за всё это время Стивену не удалось наладить отношения ни с кем из них, как и с их животными, и это несмотря на то, что они были вместе днём и ночью, поскольку Эдуардо выбирал пути подальше от поселений и оживлённых дорог, а всё необходимое для путешествия несли ламы. Правда, они видели два очень длинных каравана, везущих руду из труднодоступных шахт прямо под снеговой линией, но это лишь подчеркнуло их одиночество, мало чем отличающееся от одиночества корабля посреди океана. Единственным слабым утешением для Стивена было то, что к настоящему времени лишь немногие самые норовистые ламы плюнули в него. Всё выше и выше, выше и выше; уставившись невидящим взором на щебнистую почву и тощую траву тропы, которая безостановочно текла под его левым стременем (выдолбленным из большого куска дерева), Стивен мысленно уносился за десять тысяч миль к Диане и Бриджит. Как они там? Правильно ли поступает мужчина, когда женится, а потом уплывает на другой конец света на долгие годы?

Индеец аймара из высшего круга, в красной шерстяной шапке, резко ударил его по колену и сказал что-то суровым и неодобрительным тоном, указывая в сторону.

- Дон Эстебан, - окликнул Эдуардо откуда-то спереди. - Мы почти на краю пуны. Если вы не против спешиться, то я думаю, что на этот раз действительно смогу вам кое-что показать.

Стивен поднял глаза. Прямо впереди оказался низкий красный утёс, а на его вершине тот самый округлый гребень, к которому они так долго шли - теперь внезапно совсем близко. Должно быть, мы поднялись ещё на две или три тысячи футов, подумал он, заметив, что воздух стал ещё более разрежённым, а холод усилился.

- Мы присоединимся к ним за следующим поворотом, - сказал Эдуардо, направляясь по слоистой глине вверх по скале, в то время как ламы продолжили путь по тропе, довольно широкой и хорошо видимой в этом месте.

- Это, несомненно, шахта, - заметил Эдуардо, указывая на штольню и отвал породы рядом. - Или попытка её выкопать.

Стивен кивнул. Им ещё не встретилось ни одной горы, какой бы голой, отдалённой, безводной и недоступной она ни была, без следов пребывания там людей, искавших золото, серебро, медь, киноварь или даже олово. Он ничего не сказал. Его сердце уже колотилось так, что заполняло грудь целиком, не оставляя места для дыхания. Он едва-едва добрался до вершины и стоял там, стараясь совладать с безудержной одышкой, пока Эдуардо перечислял огромные сияющие снежные вершины, возвышавшиеся по бокам и спереди - они вздымались из оранжевой пелены облаков подобно островам, одна позади другой, и сверкали в холодном прозрачном воздухе.

- А теперь, - произнёс Эдуардо, поворачиваясь к Стивену, - думаю, что у вас захватит дух.

Стивен машинально слабо улыбнулся и осторожно последовал за ним по пучкам жёсткой жёлтой травы. Деревья давным-давно остались позади, и не было ни намёка на кустарники, даже стелющиеся, одна лишь трава ичу, которая росла на этом высоком аскетичном плато повсюду, насколько хватало глаз. Земля казалась плоской, но на самом деле то поднималась, то опускалась, и, приостановившись у скалистого выступа, Эдуардо посмотрел на Стивена многозначительно и с торжеством. Стивен, к тому времени полуослепший, проследил за его взглядом вниз по склону и, к своему полному изумлению, увидел жидкую рощицу из того, что на мгновение принял за пальмы с толстыми стволами, высотой около пятнадцати футов; но у некоторых из них над пальмообразной кроной ещё на столько же возвышалось нечто вроде вытянутой острой шишки.

Неуверенными шагами он подбежал к ближайшему растению. Листья его напоминали листья агавы - заострённые и с крючковатыми шипами со всех сторон; а огромная шишка состояла из многих тысяч растущих вплотную друг к другу в правильном порядке бледно-жёлтых цветков.

- Матерь Божья, - проговорил Стивен. И чуть погодя: - Это же бромелия.

- Да, сеньор, - подтвердил с хозяйским самодовольством Эдуардо. - Мы называем её пуйя.

- Руис не знал о ней. Она нигде не описана, и тем более не изображена во «Flora Peruvianae et Chilensis»[36]. Что бы Линней сказал о таком растении? О, о! - вскричал Стивен, потому что перед ним, такие же невообразимые в этой суровой местности, как и бромелия, летали или, точнее, сновали крошечные зелёные колибри; они зависали над раскрытым цветком, вытягивали нектар и перелетали к следующему, не обращая на человека ни малейшего внимания.

Неделю спустя и на две тысячи футов выше Стивен и Эдуардо быстрым шагом пересекали склон потухшего вулкана; по левую руку хаотичное нагромождение камней, подчас огромных; по правую обширная полоса вулканического пепла, старого и осевшего, который теперь позеленел после недавнего ливня. Они несли с собой ружья, потому что в пуне позади этого нагромождения, по мнению Эдуардо, могли быть куропатки; но главной целью было осмотреть высокую скалу с недоступным выступом, на котором когда-то гнездился кондор - а возможно, гнездится и сейчас.

Они пробирались через завалы, и хотя валуны, обращённые к северу, были покрыты старым льдом, среди них нашлось несколько интересных растений, а также помёт, который Эдуардо определил как принадлежащий викунье.

- Чем он отличается от помёта гуанако? - спросил Стивен.

- Сверх того, что лежит отдельно, а не в семейной куче, затрудняюсь что-то добавить, - ответил Эдуардо. - Но если бы вы увидели их оба рядом, то сразу бы различили. Однако здесь недостаточно высоко для викуньи; она, должно быть, спускалась за свежей зеленью на той стороне.

- Возможно, нам удастся её застрелить, - предложил Стивен. - Ты же сам говорил, что устал от жареной морской свинки и окорока.

- Да, говорил, - кивнул Эдуардо, а затем нерешительно добавил:

- Но, дорогой дон Эстебан, мне будет очень жаль, если вы её убьёте. Инки всегда защищали викуний, и даже испанцы в основном их не трогают. Мои спутники воспримут это очень плохо.

- Будь уверен, с моей стороны ей ничто не угрожает. Однако моё лучшее пончо сделано из шерсти викуньи.

- Конечно. Время от времени некоторые люди их убивают... Вон наш кондор.

Это действительно был кондор; чёрный на тёмно-синем небе, он направлялся издали к своей скале. Они смотрели, пока птица не скрылась из виду. Стивен не стал продолжать разговор о викунье: Эдуардо был смущён, и тут явно не обошлось без старых обычаев. Он сам и его спутники, несомненно, были практикующими католиками, но это не мешало им окунать палец в чашку и поднимать его в знак благодарности солнцу, прежде чем пить, как это делали их предки с незапамятных времён; были и другие церемонии подобного рода.

- Как вы знаете, - сказал Эдуардо, - птенец до второго года жизни не умеет летать; так что если он там, и если свет какой надо, то можно будет увидеть, как он выглядывает через край.

- А мы не можем подняться и посмотреть на него сверху?

- О Боже, нет, - воскликнул Эдуардо. - Мы тогда не вернёмся вниз до заката; а если ночь застигнет на пуне - это будет ужасно. Только представьте: жестокие ветра вечером, жестокие ветра утром и лютый холод; ни пищи, ни воды, и совершенно негде укрыться.

Стивен размышлял об этом, пока их путь лежал через усеянный рытвинами участок, как вдруг, огибая каменный завал, они услышали визгливое ржание гуанако и резко остановились. Этот гуанако стоял слева, в то время как ещё левее вереница других уносилась вниз по склону. Гуанако снова заржал, ещё громче и пронзительнее, топнул передними ногами по высокой колючей траве ичу и начал яростно вскидываться и махать головой, не отступая ни на пядь по мере их приближения.

- Он бросает вам вызов, - сказал Эдуардо. - Он дрался - видите, на боках кровь. Он может сейчас атаковать вас. Лучшего выстрела и желать нельзя; как и лучшего ужина.

- Но мне же не следует в него стрелять?

- Ну почему, дон Эстебан, - воскликнул Эдуардо. - Что вы такое говорите? Это не викунья - он слишком велик для викуньи, и не того цвета - это гуанако, вполне законная добыча для вас.

У ружья Стивена один ствол был заряжен дробью, другой - пулей; он опустился на колено, отчего гуанако рассвирепел, тщательно прицелился и выстрелил. Животное, поражённое в сердце, высоко подпрыгнуло и исчезло, по-видимому, рухнув в высокую траву.

- В первый день мы едим стейки, очень тонко нарезанные, - говорил Эдуардо, пока они спешили вверх по склону. - А на следующий день мясо на лопатках размягчается под солнцем и становится очень нежным.

Эдуардо мог выражать радость, как это делают европейцы, но заветы предков явно обязывали его скрывать противоположные чувства: только стоическое спокойствие. Однако на сей раз нетерпеливое ожидание в его взгляде сменилось совершенно очевидным, неприкрытым смятением. Оказалось, что гуанако скакал по краю пропасти, и последний судорожный прыжок отправил его прямо туда.

Он лежал в двухстах футах ниже под отвесным скальным обрывом. Они прикидывали и так и эдак, пытаясь найти способ спуститься, но тщетно; потом заметили, что солнце заходит, тени удлиняются, и нехотя повернули обратно; и стоило им повернуть, как сначала кондор-самец, а затем и его подруга начали описывать круги высоко над их головами.

На другой день они возвращались по высокой пуне с небольшого горного озера, из которого вытекал ручей, впадавший в конечном итоге в Амазонку и далее в Атлантику (хотя отсюда ясным утром можно было различить отблеск Южного океана) - на замёрзшем берегу этого озера Эдуардо показал Стивену того самого красавца-гуся уачуа с белым телом и тёмно-зелёными крыльями. По пути они остановились у ещё одной группы пуий; некоторые из них росли среди камней, расположенных так удачно, что Стивен смог собрать семена с нижнего цветка. Было поздно, но на этот раз вечер был тихим, как и весь день, и караван лам ясно виднелся на тропе внизу.

- Давайте на спуске разойдёмся подальше, - предложил Эдуардо, осматривая кремень ружья. - Я всё ещё питаю надежды.

- Хорошо, - откликнулся Стивен, и они стали спускаться параллельно, идя в двадцати ярдах друг от друга. Когда до тропы оставалось несколько шагов, из травяной кочки, хлопая крыльями, вылетела довольно крупная птица. Она была явно ближе к Эдуардо, и тот выстрелил; заряд ударил в птицу с такой силой, что её отбросило в сторону.

- Вот, - воскликнул Эдуардо, радуясь, как ребёнок. - Наконец-то моя куропатка: или, по крайней мере, то, что испанцы называют куропаткой.

- К тому же очень красивая птица, да, - сказал Стивен, вертя её в руках. - И правда, чем-то напоминает куропатку; но сомневаюсь, что она вообще из семейства куриных.

- Я тоже так считаю. Мы называем её и родственную ей птицу «туйя».

- Думаю, это одна из тинаму Латама.

- Уверен, что вы правы. Необычно у них то, что яйца высиживает самец, иногда даже от нескольких кур, как нанду. Возможно, между ними есть какая-то связь.

- Действительно, клюв не особо отличается... Но уж не хочешь ли ты сказать, что у вас на этой заоблачной высоте водятся нанду?

- Конечно, водятся, и даже выше. Не те неуклюжие большие нанду, как в пампасах, а прекрасные серые птицы, которые не выше четырёх футов ростом и бегают как ветер. Даст Бог, я покажу вам несколько на альтиплано[37], как только мы покинем монастырь.

- Ты очень любезен и добр, дорогой Эдуардо. Жду с нетерпением, - сказал Стивен; и, прощупав скелет птицы под её упитанной грудкой, добавил:

- Я жажду её препарировать.

- Это будет означать - опять жареная морская свинка, - заметил Эдуардо.

- Нет, если мы ограничимся костями, - возразил Стивен. - Если птицу несколько часов медленно тушить в горшке, то кости в нём и останутся. Ты скажешь, что мясо будет не таким, как у той же птицы, только жареной, и будешь совершенно прав; но даже так это много лучше нашей вечной морской свинки.

Монастырь, о котором говорил Эдуардо, находился в пяти днях пути на юго-восток, но перспектива увидеть на альтиплано нанду, солёные озера с их различными видами фламинго и бесконечные пустоши из чистой белой соли окрылила Стивена Мэтьюрина, и, благодаря неожиданно хорошей погоде, они достигли высокой одинокой миссии всего за четыре дня, даже будучи нагружены добычей с озера Титикака - оперёнными кожами, снятыми с двух нелетающих поганок, двух разных видов ибисов, хохлатой утки и нескольких пастушков, а также растениями и насекомыми.

Караван Эдуардо появился у монастыря гораздо позже того времени, когда на такой широте и высоте наступают сумерки. Им пришлось колотить в внешние ворота и долго кричать, прежде чем они открылись; а когда их наконец впустили, то встретили обеспокоенными и недовольными взглядами. Здание принадлежало миссии Общества Иисуса до того, как орден был запрещён; теперь там жили капуцины, и эти монахи, хотя, несомненно, были добрыми и набожными людьми, не отличались ни образованностью, ни умением скрывать мысли, что часто приписывают иезуитам.

- Мы ждали вас только завтра, - сказал приор.

- Сегодня среда, а не четверг, - добавил его помощник.

- Еды нет, - докончил монах из темноты сзади.

- Хуан Моралес должен завтра принести жареного поросёнка и несколько кур - что же вы не послали сказать, что придёте сегодня?

- Если бы вы послали вчера утром, мы могли бы попросить Чёрного Лопеса передать Хуану, чтобы он принёс свинью сегодня.

- Чёрный Лопес в любом случае собирался отправляться вниз.

После паузы брат привратник сказал:

- Ну, в скриптории, возможно, осталось несколько морских свинок.

- Беги, брат Хайме, - вскричал приор. - Устремим ввысь наши сердца. И, по крайней мере, всегда есть немного вина.

«"Всегда есть немного вина", - воскликнул приор, моя дорогая», - написал Стивен. - «И я не могу выразить, как хорошо оно пошло. Не могу также выразить, как сильно я жду следующих нескольких дней, когда мой любезный спутник покажет мне обещанные им чудеса альтиплано, а возможно, даже окраину Атакамы, где дождь выпадает только раз в столетие. Он уже показал мне маленьких ярко-зелёных попугайчиков среди голых бесплодных скал на высоте пятнадцати тысяч футов, горных вискашей - толстых созданий, похожих на кроликов с хвостом как у белки, которые весело пищат и посвистывают среди валунов, и множество других восхитительных существ, населяющих эти удивительные уединённые места со снежными вершинами со всех сторон, некоторые из которых являются вулканами и по ночам светятся красным; и он обещает, что будет ещё больше, потому что чрезвычайно трудные условия порождают крайности во всех формах жизни. Однако я бы не хотел, чтобы одной из этих крайностей стала кавия, или морская свинка. Она не отличается ни красотой, ни умом, и представляет собой невообразимо заурядное блюдо - на самом деле едва съедобное уже после первой полудюжины порций. К сожалению, она легко приручается; её несложно засушить, закоптить или засолить и можно вечно возить с собой в этом совершенно сухом и холодном воздухе - воздухе, в котором местный картофель тоже, увы, может быть высушен, заморожен, снова высушен и в таком виде уложен в мешки. Я попытался сделать эту еду чуть вкуснее, добавив грибы, наши обычные европейские шампиньоны Agaricus campestris, которые, к моему полному изумлению, обнаружил здесь на горных лугах; но мой дорогой проводник сказал, что я непременно умру; его спутники также уверяли меня и друг друга, что я распухну, а затем упаду замертво; и когда я после этого прожил неделю, это их так разозлило, что Эдуардо пришлось умолять меня прекратить, а не то я навлеку несчастье на всю компанию. Они смотрят на меня как на какое-то потустороннее существо; но должен признать, что и их внешний вид не особо радует. На такой высоте, в таком холоде и от непрестанных усилий их лица синеют, приобретая тусклый и довольно непривлекательный свинцовый оттенок.»

Он некоторое время поразмышлял об индейцах и Эдуардо, снова обмакнул перо и написал:

«Давай расскажу ещё две вещи, пока не забыл. Первое - здесь нет никаких дурных запахов, вообще никаких запахов. Второе...» - Он опять обмакнул перо, но чернила успели замёрзнуть, что его не удивило; накинув на тощее тело пончо из викуньи, он отправился в постель, где, немного пригревшись, лежал и думал об Эдуардо и разговорах с ним в течение дня, пока они упорно поднимались от Ла-Гуайры.

Эдуардо подробно рассказал об Инке Пачакутеке, первом великом завоевателе, и его семье вплоть до Великого Инки Уайны Капака, Атауальпы, задушенного Писарро, и Инки Манко, предка Эдуардо, и о многих ныне существующих побочных ветвях, ведущих происхождение от Уайны Капака. Услышанное не удивило Стивена - ни жестокая вражда между кузенами, ни распри, длящиеся с древнейших времен до наших дней, ни даже братоубийство - для всего этого имелись давно известные прецеденты; но чуть позже удивило то, что общая направленность речей его друга как будто всё больше и больше клонилась к необходимости внешней поддержки для одной определённой ветви царственного рода, чтобы та могла отстранить другие кланы кечуа и объединить достаточные силы индейцев и их доброжелателей для освобождения хотя бы Куско, их родового дома. Удивило, так как он был совершенно уверен, что человек с умом Эдуардо должен бы осознавать неосуществимость подобного замысла: невероятное количество полностью противоположных интересов, крайне малую вероятность примирения между враждебными группами, плачевный результат недавнего восстания Тупака Амару, утопленного в крови испанцами с помощью других индейцев, в том числе и царственного происхождения. Он скрыл удивление, но пропустил эти рассуждения мимо ушей и постарался не запоминать детали родословного древа и имена тех, кто, вероятно, поддержит дело, и тех, кто уже в него вовлечён.

Но пока он лежал, не в состоянии заснуть из-за холода, его противоестественно цепкая память воспроизводила эти списки, и он пребывал среди потомков Инки Уаскара, когда вошёл босой монах с угольной жаровней и спросил, не спит ли он, потому как если не спит, то настоятель подумал, что он мог бы присоединиться к ним в новене, обращённой к святому Исидору Севильскому, и вознести молитву об оказании покровительства путешественникам.

Вернувшись после службы в свою теперь немного более тёплую комнату, Стивен заснул и увидел сон: Диана, приговорённая к смерти за не подлежащее сомнению убийство, стояла перед судьей в каком-то неофициальном суде под охраной вежливой, но сдержанной тюремщицы. На ней была ночная рубашка, а судья, благовоспитанный человек, явно смущённый ситуацией и своей ролью в ней, медленно вязал петлю на прекрасной новой белой верёвке. Страдания Дианы усиливались по мере готовности петли; она посмотрела на Стивена потемневшими от ужаса глазами. Он же ничего не мог сделать.

Очередной босоногий монах, мимоходом заглянув в келью Стивена, выразил некоторое удивление, почему тот ещё не присоединился к дону Эдуардо и его товарищам. Все они находились во дворе, ламы уже навьючены, и солнце вставало над Анакочани.

Однако нижний край неба на западе пока оставался тёмно-фиолетовым, и, глядя на него, Стивен вспомнил слова, которые намеревался написать Диане, прежде чем поднести письмо к свече: «В этом неподвижном холодном воздухе звёзды не мерцают, а висят, как стайка планет» - ибо звёзды ещё светились там немигающим светом, подобно золотым бусинкам. Однако Стивену было не до любования ими; увиденное во сне удручало его, и он через силу улыбнулся в ответ на слова Эдуардо о том, что тот приберёг на завтрак кусок пшеничного хлеба вместо сушёного картофеля.

Визгливое ворчание лам при отправлении, ровный перестук копыт шагающего по дороге мула, великолепный день, разливающийся над головами в неизмеримой вышине неба, и со всех сторон коричневые горы с белыми шапками, разрежённый пронзительный воздух, согревающийся по мере того, как солнце поднималось над вершинами.

Никто почти не разговаривал, да и не собирался этого делать, пока не станет теплее, и пока мощные грудные клетки не разработаются от усилий - от дыхания ещё валил пар, и все, казалось, были полностью погружены в свои мысли. Однако караван не прошёл и двух-трёх миль, как долгий прерывистый вопль на языке аймара заставил всех замереть.

Это был невысокий коренастый индеец, только что появившийся позади них из-за выступа на склоне горы. Он был очень далеко, но благодаря кристальной прозрачности воздуха Эдуардо сразу сказал «кипу», и люди рядом с ним тоже пробормотали «кипу».

- Вы, конечно, часто видели кипу, дон Эстебан? - спросил Эдуардо.

- Ни разу в жизни, дорогой друг, - ответил Стивен.

- Сейчас увидите, - сказал Эдуардо, и они стали наблюдать за далёким маленьким человечком, безостановочно бежавшим по тропе; его цветастый посох двигался вверх-вниз.

- Это завязанные узелками верёвочки и тонкие полоски ткани: наш способ письма, краткий, хитроумный, тайный. Я грешное создание, но всего на нескольких дюймах могу записать всё, что должен вспомнить на исповеди; и прочесть это смогу только я, поскольку первый узел даёт ключ ко всему остальному.

Посыльный приблизился, пробежав вдоль каравана; лицо его посинело, но дыхание было ровным, неторопливым. Он поцеловал колено Эдуардо, размотал цветные верёвочки и лоскутки с посоха и передал ему. Караван двинулся дальше; Стивен подобрал поводья.

- Нет, - сказал Эдуардо. - Прошу вас, посмотрите. Вы увидите, как я прочту всё это так же быстро, как обычное разборчиво написанное письмо.

Он углубился в чтение, но постепенно выражение его лица изменилось. Из милого и по-юношески бесхитростного оно стало замкнутым, и в конце концов он произнёс:

- Прошу прощения, дон Эстебан: я думал, это всего лишь мой агент в Куско спрашивает, можно ли отправить партию лам в Потоси, поскольку этот гонец обычно приносит послания именно от него. Но дело совсем в другом. Нам не нужно идти дальше на юг. У Гайонгоса есть корабль до Вальпараисо, который пристанет в Арике. Мы должны срезать путь через Уэчопийян... это высокий перевал, дон Эстебан, но вы же не будете возражать против высокого перевала. Мне очень жаль, что я вынужден отказаться от удовольствия показать вам нанду с альтиплано и великие соляные пустоши; но недалеко от Уэчопийяна есть озеро, на котором я почти наверняка могу обещать самых необычных уток и гусей, а также чаек и пастушков. Простите меня.

Он поcкакал по тропе, и Стивен, медленно следуя за ним, слышал, как он отдаёт приказы, отправляющие три четверти каравана обратно по той же самой дороге.

Стивен был глубоко убеждён, что в кипу содержались новости о неких враждебных кузенах, подстерегающих Эдуардо, и это как-то связано с тем освободительным движением, о котором он упоминал накануне - наравне со сведениями о корабле Гайонгоса, которому, возможно, разумнее было бы зайти в порт немного южнее, в королевстве Чили. Ибо Арика, как они оба знали, принадлежит Перу; однако указание на очевидное могло вызвать только напряжение, бесплодные споры, враждебность.

Большинство из возвращавшихся объезжали его, сидящего на муле, молча, с видимым безразличием или, в худшем случае, с неким скрытым неодобрением. Приблизившись к тем, кто остался, он увидел лицо Эдуардо, невозмутимое и властное, хотя в его взглядах, иногда бросаемых в сторону Стивена, читался какой-то тревожный вопрос. Стивен по-прежнему ничего не говорил, но заметил, что теперь их группа состоит из более опытных на вид (и явно более дружелюбных) людей, сопровождающих самых сильных животных с наиболее крупными вьюками. Они двинулись дальше, и через полчаса опять вошли в привычный спокойный ритм.

В полдень они оказались на широкой каменистой платформе, голой плоской скале в месте слияния трёх горных отрогов, нагретой солнцем; тропа здесь уже вообще не была видна. Однако ни Эдуардо, ни его люди, казалось, нисколько не обеспокоились; они решительно прошагали через эту площадку и повернули направо, где самый западный отрог спускался к небольшой равнине, и продолжили путь по укрытому среди гор и сравнительно плодородному участку местности, где то тут то там зеленели кусты толы и топорщилась грубая жёлтая трава.

Идти стало легче, направление прояснилось и сам путь стал ровнее.

- Мы вышли на одну из почтовых дорог инков, - сказал Эдуардо, нарушив тишину. - Чуть дальше, где днём земля размокает, она будет замощена. Мои предки, возможно, не знали колеса, но они умели строить дороги. За болотистым участком, где мы можем вспугнуть какую-нибудь дичь, находится огромная куча валунов, оставшаяся после землетрясения, столь давнего, что они обросли лишайником, и не только лишайником, но и очень любопытным древесным грибом, которого вы, возможно, ещё не видели. Он называется яретта и растёт на этой высоте к западу отсюда; его шляпки служат отличным топливом вместе с навозом гуанако. Осыпь изобилует вискашами, и если мы возьмём ружья, то сможем долго обходиться без морских свинок: вискаши - прекрасная еда. Но боюсь, доктор, вы расстроены. Простите, что я разочаровал вас с альтиплано и нанду.

- Я вовсе не разочарован, друг мой. Я видел небольшую стаю белокрылых вьюрков и птицу, которую счёл горной каракарой.

Эдуардо это не убедило. Он посмотрел Стивену в глаза и сказал:

- И всё же, если только продержится такая погода, - он с тревогой взглянул на чистое небо над ними, - мы должны достичь перевала за три дня, и наверняка найдём разные чудеса на моём озере.

Утром второго дня перевал стал ясно виден немного выше границы снегов между двумя пиками, которые возвышались ещё на пять тысяч футов, ярко белея в почти горизонтальных лучах солнца.

- Вон почтовая станция, - сказал Эдуардо, указывая на неё подзорной трубой. - Прямо под снегами и чуть правее. Её построил Уайна Капак, и она так же прочна, как и тогда. Перевал высокий, как видите, но на другой стороне удобная дорога, которая спускается к одному из серебряных рудников моего брата и деревне, где выращивают лучший в Перу картофель, а также кукурузу и ячмень, и разводят отличных лам - все эти животные родом оттуда, и это одна из причин, почему у них такой замечательный шаг. Правда, после этого нам придётся пересечь пропасть, где глубоко внизу течёт Урибу, но там есть подвесной мост в довольно хорошем состоянии, и вам-то вряд ли будет неприятна высота, способная наполнить ужасом слабые умы. Морякам высота нипочём - путешественник вокруг света привычен к огромным высотам. Что вы нашли, дон Эстебан?

- Любопытного жука.

- Действительно, очень любопытного. Когда-нибудь я вплотную займусь изучением жуков. Моё озеро тоже находится на той стороне. Мне кажется, мы доберёмся до почтовой станции достаточно рано, люди будут там устраиваться, а мы с вами отправимся на озеро. В это время года оно даже не покрывается льдом до захода солнца, и мы можем встретить сотни уток и гусей. Возьмём Молину, лучшую ламу, перевозить всё то, что подстрелим.

«Если ты так же ошибся насчёт птиц, как и насчёт моей привычки к высоте, то Молине вряд ли придётся нести значительную тяжесть», - думал Стивен, который неоднократно выслушивал, каждый раз со всё бóльшим смятением, рассказы о подобных паутине мостах инков, по которым бесстрашные индейцы пересекали потоки, бурлящие в тысяче футов под ними, и даже перетаскивали обездвиженных животных с помощью примитивной лебёдки; при этом, стоило даже одному путешественнику достичь середины, всё сооружение начинало бешено раскачиваться из стороны в сторону, и первый же неверный шаг мог стать последним. «Сколько времени длится падение с тысячи футов?» - спросил он себя, и когда караван двинулся в путь, попытался произвести расчёты; но его арифметические способности всегда оставляли желать лучшего. «Достаточно долго, чтобы успеть раскаяться, во всяком случае», - сказал он себе, отвергнув получившийся результат в семь часов и сколько-то секунд как абсурдный.

Вперёд и вперёд; выше и выше. Это уже давно вошло в привычку, но теперь подъёмы становились всё ощутимее; нередко надо было опять вести мула в поводу; и Стивену приходилось прилагать все усилия, чтобы не отставать, невзирая на крутизну дороги. Ему не хватало воздуха; сердце билось с частотой сто двадцать ударов в минуту; взор мутился.

- Вы впали в задумчивость, как я вижу, - заметил Эдуардо, чей дух ожил с высотой.

- Я размышлял о физиологии животных, которые живут в разрежённой атмосфере, - сказал Стивен. - Тщательное препарирование викуньи наверняка показало бы, как изменился организм, чтобы приспособиться к ней?

- В этом не может быть никаких сомнений, - отозвался Эдуардо. - И мы сейчас тоже собираемся помочь нашим организмам приспособиться к последнему этапу с помощью глотка мате. Вы предпочитаете спешиться?

Стивен так и сделал, изо всех сил стараясь не пошатнуться. В глазах у него потемнело, но он ни в коем случае не хотел выказывать признаков горной болезни, которая, несомненно, овладела им. Его голова прояснилась от усилия, которое пришлось приложить, чтобы соскочить с седла, он поднял глаза и с облегчением увидел, что они уже совсем близко от снеговой линии, выше шестнадцати тысяч футов. Ему никогда не случалось оказываться на такой высоте, и он имел полное право страдать от горной болезни; это не было постыдной слабостью.

Уже поднимался дым от навоза гуанако, шляпок древесных грибов и немногочисленных кустиков, горевших зелёным пламенем; и вот калебасы с мате пошли по кругу. Стивен втянул немного горячей бодрящей жидкости через серебряную трубочку, съел сушёный персик из Чили, а затем, как и все остальные, вытащил кисет с листьями коки, приготовил небольшой шарик с добавлением золы киноа, слегка пожевал его, чтобы пошла слюна, а затем осторожно положил за щёку. Знакомое покалывание началось почти сразу, а за ним последовало то странное онемение, которое так поразило его много лет назад.

Горная болезнь утихла, и вместе с ней беспокойство; силы вернулись. Он посмотрел на ведущую вверх дорогу, её последний участок - три крутых отрезка, зигзагом поднимающихся к почтовой станции, а дальше в снега и через перевал. Весь этот путь можно пройти пешком. Для него это не составит труда.

- Вы не поедете верхом, дон Эстебан? - спросил Эдуардо, придерживая ему стремя.

- Никак нет, - ответил Стивен. - Животное очень устало - посмотри, как у него губа отвисла, помоги ему Бог - тогда как я теперь совсем поправился, бодр как жаворонок.

Он был уже чуть менее бодр к тому времени, когда они добрались до внушительной почтовой станции, построенной, как и некоторые из глубоко врезанных в склон горы участков дороги, из огромных камней, обтёсанных с такой точностью, что оставалось только гадать, как это было сделано. Чуть менее бодр, но в совершенно нормальном состоянии. Он проявил живейший интерес к грибу яретта, растущему на скалах и внутренних стенах, и Эдуардо сказал:

- Как я рад видеть вас таким оживлённым. Хотя мы добрались сюда вполне вовремя, я боялся, что вы слишком устанете для посещения озера. Как думаете, после, скажем, часового отдыха у вас будет желание пойти? На востоке видны облака, и, как вы знаете, вечером иногда поднимается ветер; но даже если мы час отдохнём, времени останется достаточно.

- Дорогой Эдуардо, - откликнулся Стивен. - Чем раньше мы отправимся, тем больше увидим. Я просто обожаю горные озёра, а это, насколько я помню, окружено густым тростником.

Оно действительно было окружено тростником, прекрасной широкой каймой из тростника, и вопреки всему обширному предыдущему опыту Стивена Мэтьюрина касательно тростников, этот рос не из вязкого ила, а из слоя щебня, нанесённого сюда сравнительно недавно с одного из близлежащих ледников благодаря сочетанию землетрясения и наводнения. Это позволило им пройти не замочив ног, вместе с ружьями и подзорными трубами; Молину оставили на длинной привязи среди пучков колючей травы ичу.

Когда они впервые увидели озеро сверху и с некоторого расстояния, оно было полно дичи - стаи уток и гусей в дальнем конце, где впадал ручей с северного ледника, и повсюду чайки - но к тому времени, как они пробрались к укромному месту возле открытой воды, откуда можно было вести наблюдение, при этом оставаясь незамеченными, то обнаружили ещё и множество пастушков, куликов и маленьких цапель.

- Какое богатство! - вскричали оба и немедленно занялись подсчётом хотя бы родов, не пытаясь пока определять виды, ни точно, ни приблизительно. Но вскоре успокоились, решив оставить тонкую работу до того, как добудут образцы, и расслабленно уселись, глядя поверх воды на отдалённую стаю фламинго, чьё беспрерывное гоготание напоминало гусиное. Ещё несколько фламинго, бледно-розовых, алых и чёрных в заходящем солнце, беспорядочной вереницей проследовали слева направо и присоединились к остальным; и Стивен, наблюдая за ними, заметил:

- Я всегда считал фламинго обитателями преимущественно средиземноморских лагун, по определению живущими на уровне моря; и когда встречаешь их здесь, в воздухе столь разрежённом, что удивительно, как их держат крылья - весь пейзаж кажется частью сна. Правда, голоса немного отличаются, а оперение имеет более насыщенный красный оттенок, но если что-то и усиливает такое чувство, будто заблудился в знакомом городе - то это ощущение...

Он осёкся - стайка чирков мчалась мимо в пределах дальности выстрела, и оба взвели курки своих дробовиков.

Эдуардо прицелился, но, увидев, что Стивен опустил ружьё, не стал стрелять.

- Какая нелепость, - произнёс Стивен. - Я совсем забыл спросить тебя, как ты обходишься без собаки. Они упали бы далеко от берега, а кому захочется идти вброд, и уж тем более плыть по этой невыносимо ледяной воде, ради чего-то менее ценного, чем, скажем, двухголовый феникс.

- Нет, - сказал Эдуардо. - То, что нельзя подстрелить над берегом, мы оставляем там, где упало. За ночь озеро замерзает, и мы подбираем добычу утром. Но удивительно, что вы заговорили о сне - сне наяву. У меня появилось такое же чувство, хотя не совсем понятно, откуда. Здесь творится что-то странное. Птицы не сидят на месте. Как видите, они постоянно в движении, стаи распадаются. И слишком много шума. Они обеспокоены. И Молина тоже: я слышал её уже три раза. В этом есть нечто противоестественное. Дай Бог, чтобы не случилось землетрясения.

- Аминь.

После долгой паузы Эдуардо продолжил:

- Думаю, мне не следует никого убивать этим вечером, дон Эстебан... Что вы скажете на то, чтобы посидеть здесь, занимаясь подсчётом и определением, сколько успеем, пока солнце не окажется в получасе от Таралуги, вон там; у меня в кармане есть кипу, чтобы вести записи; а потом вернуться через Уэчопийян на почтовую станцию, где вы сможете спокойно всё переписать?

- Всецело одобряю, - отозвался Мэтьюрин. Ему становилось всё более очевидно, что душа Эдуардо полна благочестия, далёкого от христианства в его обычном понимании. Кроме того, он был очень привязан к молодому человеку; и ему ещё не проходилось видеть его таким взволнованным, даже после получения известий из Куско.

Сидя на берегу, они наблюдали за пролетающими птицами, разглядывали тех, кто был далеко, в подзорные трубы, и сравнивали результаты наблюдений; разговор шёл о том, что животные замечательно предчувствуют приближение каких-то зловещих перемен - землетрясений, извержений, затмений (даже лунных, как некоторые летучие мыши) - как вдруг стая гусей уачуа полетела в их сторону с необыкновенной быстротой и пронеслась прямо над головами, так сильно хлопая крыльями, что на мгновение заглушила все слова. Гуси все вместе сделали круг, вернулись на той же высоте и скорости, поднялись повыше и затем бросились вниз, всколыхнув гладь озера и далеко расплёскивая воду; затем уселись тесной группой, вытянув шеи вверх; а высоко над ними, беспрерывно крича, кружили озёрные чайки.

Прошла ещё минута, и чудовищный грохот, нечто среднее между мощным громовым раскатом и бортовым залпом, заставил обоих мужчин вскочить и обернуться. Они раздвинули высокие заросли и увидели снег, устремившийся двумя потоками длиной в милю и больше с вершин по обе стороны перевала; затем горы и сам перевал исчезли в белом хаосе.

- Это вряд ли надолго, - крикнул Эдуардо, хватая ружьё. Он поспешил через заросли к тому месту, где они оставили ламу; Стивен последовал за ним. Действительно, в течение нескольких минут казалось, что стихия ограничится одним ударом; но пока Эдуардо навьючивал ламу, Стивен взглянул на поверхность воды. Она теперь почти опустела, а вдоль всего берега сквозь тростник пробирались птицы.

Привычной индейской короткой рысью Эдуардо и лама направились по снежной пороше к снеговой линии и перевалу. От светового дня оставалось ещё достаточно, чтобы преодолеть его даже умеренным шагом.

Гром ударил снова, тройной раскат повторился несколько раз, и сначала ветер, а затем снег поглотили их. Стивен весил немного; его сначала толкнуло вперёд, затем резко назад, а затем подхватило и швырнуло на камень. Некоторое время он ничего не видел и присел, прикрыв лицо, чтобы не вдыхать летящую снежную пыль. Эдуардо, который вместе с ламой бросился на землю при первом порыве ветра, нашёл его, обвязал верёвкой вокруг талии и попросил держаться и продолжать путь ради Бога - Эдуардо прекрасно знает тропу - они доберутся до снеговой линии и пойдут дальше, пригнувшись - там будет гораздо легче - столько снега уже не будет, а с вершины перевала его сдует ветром.

Но вышло иначе. Когда наконец они, задыхаясь, медленно пробились сквозь ревущий порывистый ветер в сгущающейся темноте, то обнаружили, что до сих пор находились на относительно прикрытом участке с подветренной стороны самого верхнего хребта, и что на самом перевале ветер не только бушует в полную силу, но вдобавок ускоряется ещё сильнее, протискиваясь меж двух сходящихся гор. Пространство между ними представляло собой стремительно летящий вниз белый вихрь, который нёс всё больше и больше колючей ледяной крупы с отдалённых снежных полей. Пройти там было невозможно. В какой-то забытый или незамеченный ими момент солнце исчезло в белом мареве, но по милости Божьей четырёхдневная луна, изредка проблёскивающая сквозь разрывы в снежных клубах, помогла Эдуардо достичь расщелины в скале. В ней можно было укрыться хотя бы от непосредственного натиска ветра, если уж не от его оглушительного шума, и в некоторой степени от быстро нарастающего смертельного холода.

Расщелина имела форму треугольника, с внешнего края заполненного мелким снегом. Эдуардо пинком выбил его наружу, где он мгновенно исчез в вихре, втолкнул Стивена в дальний узкий конец, последовал за ним, втащив за собой ламу, которая улеглась на оставшемся снегу, и присел между ними. Лама попыталась протиснуться дальше, но не смогла; после некоторой борьбы Эдуардо удалось связать ей одну согнутую ногу, и бедное животное сдалось, опустило свою длинную шею и положило голову на колено Стивена.

Постепенно придя в себя после страшного напряжения последней сотни ярдов, и когда слух мало-помалу привык к сумбурной разноголосице ветра, невероятно громкой, забивающей своим рёвом всё вокруг, они обменялись несколькими словами. Эдуардо извинился за то, что втянул дона Эстебана в подобное - ему следовало знать - были признаки - Типи сказал, что день прóклятый, неудачный - но такие ветры стихают с полуночными звёздами или, в крайнем случае, с восходом. Не желает ли доктор шарик листьев коки?

Стивен был едва жив от лихорадочного сердцебиения, невозможности дышать на такой высоте и физического истощения, так что почти забыл про свой кисет; и в настоящий момент ему не хватало ни телесных, ни душевных сил, чтобы нащупывать его под одеждой. Он с благодарностью согласился и неловко протянул руку за предложенной порцией поверх шеи ламы.

Не прошло и пяти минут, как крайняя, почти смертельная усталость отступила. Через десять минут он уже оказался вполне способен достать свой собственный запас листьев и золы и принять чуть более удобную позу, насколько позволяло пространство. Он также ощущал некое благодатное тепло от головы ламы; но помимо всего этого, в его душе уже водворялись спокойствие и чувство отрыва от времени и сиюминутных обстоятельств.

Они немного поговорили, или точнее покричали друг другу, о желательности большого снежного сугроба у входа. Однако из-за неуклонно усиливающегося холода кричать становилось всё труднее, и оба погрузились в задумчивое молчание, плотнее закутываясь в одежду, особенно стараясь прикрыть уши, носы, пальцы. То, что можно было назвать временем или, по крайней мере, чередой каких-то периодов, неуклонно продолжало свой ход. О сне в подобной обстановке не было и речи, даже без воздействия листьев коки - гораздо более сильного, чем любой известный человеку кофе, особенно в нынешних больших и постоянно повторяющихся дозах.

Однако в какой-то неопределённый момент бодрствующий разум Стивена отчётливо уловил глубоко за пазухой мелодичный звон часов, пробивших пять, а затем половину. «Неужели это возможно?» - подумал он и, нашарив часы под одеждой, нажал на репетир. Часы снова отбили пять, а затем более высоким тоном - половину; в ту же минуту Стивен осознал, что ветер прекратился; что голова и шея ламы холодны, а само животное уже окоченело; что Эдуардо глубоко дышит; что его собственная нога, уже много часов не прикрытая пончо, полностью утратила чувствительность; и что в устье расщелины, теперь почти полностью засыпанное свежим снегом, сверху тонкой полоской проникает свет.

- Эдуардо, - позвал он, когда переварил всё это и разложил в голове по порядку. - Эдуардо, Бог и Дева Мария с тобой: рассвело, и холод слабеет.

Эдуардо проснулся сразу и с прояснившимся умом. Он благословил Бога, собрался с силами, протиснулся мимо мёртвой ламы, отбросил рыхлый снег и воскликнул:

- Перевал теперь совершенно чист, и там спускается Тупек и с ним ещё двое.

Он оттащил бедное животное. Свет залил всё вокруг, и Стивен взглянул на свою пострадавшую ногу.

- Эдуардо, дорогой, - нерешительно заговорил он после тщательного осмотра. - С прискорбием сообщаю, что моя нога сильно обморожена. Если повезёт, я потеряю лишь несколько пальцев; но даже в этом случае смогу передвигаться только ползком. Пожалуйста, подай мне горсть снега.

Он стал растирать бледную ногу и зловеще посиневшую ступню снегом; Эдуардо кивнул.

- Но, - сказал он, - прошу вас, не принимайте это близко к сердцу. На пуне многие из нас теряли пальцы без особого вреда; а что касается дороги до Арики, то вообще не беспокойтесь. У вас будет перуанское кресло. Я пошлю сообщить в деревню, и вы будете путешествовать, как сам Инка Пачакутек, пересечёте мост, холмы и долины в перуанском кресле.